Одежда, которую Ольга прижимала груди, была влажной, пахла сыростью и грязью мостовых, ее следовало бы привести в порядок, особенно свои единственные чулки – пока они не безнадежно испорчены, но Вронская все не могла заставить себя уйти наверх, как и предложил Джон. Потому что он сказал, что не хочет, чтобы она уходила, имея в виду другое, конечно, и Ольге хотелось верить, и она боялась верить, что это правда.
- Тебе тоже нужно поспать, хотя бы пару часов.
Наверное, это было не очень похоже на слова благодарности, но, оказывается, это так трудно, найти правильные. Кроме того, слова его боль в ноге не облегчат. Ольга заметила, как он накинул на колени брюки, заметила, как осторожно дотронулся до колена, и опять полоснуло по сердцу болезненной, всепоглощающей нежностью к этому мужчине, который так же как она не хотел никому показывать свою слабость. Он готов снова выйти на улицу, чтобы купить ей туфли и еду, готов рисковать, чтобы узнать планы Нитти. И он не хочет, чтобы она уходила.
Ты слишком много думаешь, Оленька, – говорила ей мать, – это твоя беда. ты думаешь, думаешь, и придумываешь то, чего нет.
Может быть, и сейчас она опять придумала себе то, чего нет. С Адамом было именно так. Он стал для нее первой, огромной любовью, она для него – мимолетным развлечением, о котором он предпочел забыть.
Она донашивала Антона, когда ей под дверь подсунули вырезку из газеты, и Ольга догадывалась, кто это сделал. Адам и его невеста в белой фате стояли на крыльце церкви. Дочь фабриканта, два пивных завода. Нищая графиня Вронская или два пивных завода – выбор был очевиден, не так ли?

Ворох одежды лег на стол, сырой шелк, пахнущий сыростью, и, совсем немного, ее духами. Нитти нравились другие духи – тяжелые, чувственные, подходящие под декольтированные платья, меха, бриллиантовые серьги, но она никогда не была женщиной, созданной для всего этого, только притворялась такой, играла роль. С Джонни – не играла.
- Или, хотя бы, позволь сварить тебе кофе.
Возвращаться к дивану после своего поспешного бегства было трудно, легче, наверное, было бы спрятаться от него и от себя наверху, но, может быть, она устала убегать? И она вернулась, настороженная, напряженная как струна, дикий зверек, готовый в любую отпрянуть. Опустилась на вытертый ковер, все еще не глядя в лицо Джону, собираясь с силами посмотреть ему в лицо и сказать то, что хочет сказать – я тоже не хочу уходить. Тем более вот так. После того, что было.
- Моя мать и отец познакомились в госпитале, она была сестрой милосердия, - Ольга осторожно отодвинула в сторону брюки с колен Джона.
Мужская нагота, его нагота ее смущала, но не шокировала, но кроме смущения было и другое – желание касаться. Колено было вспухшим, покрасневшим, в кожу глубоко впечатались следы ремней. Это, должно быть, мучительно – но он даже не пользуется тростью, и хромота, как заметила Ольга, бросается в глаза только при сильной усталости. У нее не было лавандового масла, которое способно снять боль, действительно способно. Ничего кроме рук, и Ольга подышала на свои пальцы, растерла их, разгоняя кровь, прежде чем коснуться его колена.
- Тогда многие дворянские девушки ушли сестрами милосердия, мама рассказывала, что даже императрица Александра Федоровна и ее дочери работали в госпитале, ухаживали за ранеными. Мама уехала после своего Белого бала, на фронт… Шестнадцатилетняя девушка! Зная, что ее там могут ранить или убить. Говорила – сердцем верила, что бог ее сохранит…
Ольга помнила, что делала мать. Что нужно было делать, чтобы облегчить боль отцу. И старалась сделать так же – а рассказ, это так, чтобы он слушал, а не мучился тем, что она видит его увечье.
- Отца ранило… ему отрезали ногу, потому что рана была слишком серьезной, а везде гангрена, везде – мама говорила, это было ужасно. Он был старше ее, ей шестнадцать - ему тридцать, она его выходила. Больше они не расставались. В детстве мне казалось, он ее не любил… Не так, как она его…

У Ольги были сильные пальцы – спасибо ненавистным урокам фортепьяно, которые давала ей такая же нищая, такая же гордая княгиня Лопухина, взявшая себе другое имя, чтобы не позорить это, зарабатывающая уроками музыки. Но ее она учила бесплатно. На Рождество мама передала через Ольгу маленький сверток. Княгиня заплакала, когда взяла подарок в руки – тончайшей работы фарфоровый ангел с сусальными крыльями. Причину этих слез Ольга поняла много позже – это был осколок, маленький кусочек той прошлой жизни, чудом сохраненный… Его можно было обменять на дрова, на еду, на теплую одежду, но такие, как Вронские, как Лопухина, предпочитали мерзнуть и голодать, но хранить их в неприкосновенности. Даже без надежды на то, что когда-нибудь осколки снова соберутся в целое и прежняя жизнь вернется… Опасаясь сделать больно, она очень осторожно усиливала нажим ладоней, потом пальцев, разгоняя кровь в увечной ноге – и все же ему нужно дать себе отдых…
- Он всегда был спокойный, немного отстраненный, это потом я поняла, что ее любил, очень, и она знала. Они были счастливы, насколько могли, здесь, на чужой земле, всем чужие, в бедности, в неустроенности. Как в сказках – до самой смерти.
Эти воспоминания и крест – единственное, что у нее было. Крест она должна отдать сыну, а воспоминаниями делилась с ним.
Ольга все же нашла в себе смелость взглянуть в лицо Джону Бейли. Посмотреть ему в глаза, позволить ему заглянуть в ее глаза.
- Я тоже чувствовала себя всем чужой, всегда, с рождения. Кроме этого утра. Кроме той минуты, когда ты меня целовал.
Это признание – пусть это будет признанием, и Ольга тряхнула волосами, пряча за ними покрасневшее лицо, снова опустив взгляд к ноге.
- Так получше? Лавандовое масло, помнишь, я говорила о нем? Если купишь его в аптеке, я покажу, как им пользоваться, оно правда помогает.[nick]Ольга Вронская[/nick][status]Певчая птичка[/status][icon]http://a.radikal.ru/a24/1912/1a/c265c199f337.jpg[/icon]

Он снова ее поцеловал. Хотел, чтобы она не чувствовала себя чужой – чужой ему? Она и не чувствовала больше, и больше не боялась того, что он подумает о ней, того, что он захочет, чтобы она ушла. Она держала в ладонях его колено, но знала, что держала в своих руках и другое. Его самолюбие, его гордость, его доверие – наверняка ему нелегко было довериться ей, незнакомой женщине, любовнице Фрэнка Нитти. Но он это сделал. Позволил. Принял ее помощь, хотя она чувствовала его напряжение, и, даже в первые мгновения, нежелание.
- Это не долг. И не жалость, - тихо возразила она, когда закончилось дыхание, когда этот поцелуй прервался, и она смога немного отстраниться, чтобы видеть его лицо. Уже не на ковре – уже рядом с ним, касаясь своими коленями его бедра, касаясь грудью его груди, и черный шелк уже не казался холодным. Он был горячим.
- Это то, что я могу для тебя сделать, и то, что хочу сделать, и я не хочу прятаться от тебя, и не хочу, чтобы ты прятался от меня. Ты очень гордый, да, Джонни?
Ольга прижалась лбом к его широкому лбу, гладя пальцами шею, затылок. Они снова так близко… и ей снова хорошо от того, что они так близко.
- Я знаю, гордый. Но если бы ты взглянул на себя моими глазами, то увидел бы, что нет ничего, что стоило бы от меня прятать. Потому что ты весь мне мил. И мне нет разницы, где тебя касаться, здесь… - Вронская положила ладонь ему на грудь, а потом коснулась изувеченной ноги. – Или здесь.
И если бы у них было время, если бы они встретились в другое время – она бы любила его, всего, всем сердцем. Так сильно, что он забыл бы о своем несчастье. С ней – забыл.
- Или здесь, - Ольга поцеловала Джона Бейли в губы.
Она надеялась, что он поймет, очень хотела, чтобы он понял – это не жалость, это честность. Нежность. Благодарность. Желание хоть что-то сделать для него.
Желание дать ему понять, что все случившееся много значит для нее.
Он много значит для нее.

У нее короткая линия жизни, даже мама расстраивалась, когда смотрела на ладонь Ольги и тут же говорила, что не важно, не важно, это все бабкины сказки, сколько бог даст, Олюшка, сколько бог даст. Но Вронская была фаталистка, да и странно бы ей было быть другой, выросшей на историях о дедах и бабках, о царях и императорах, о другом времени, о поместье графов Вронских – дубы, Олюшка дубы, а покой-то какой, а летом, на лугах, воздух медвяный. Короткая линия жизни – значит недолго ей жить. А если жить недолго, так нужно спешить отдать то, что есть. Отдавать надо, а не собирать, отдавать, Олюшка, тогда и уходить будет легко, душа как пушинка к богу отлетит и будет тебе легко и радостно.
Любить его ей было бы легко и радостно, и это она хотела ему отдать – без слов. Отдать, оставить здесь, в этой приемной, как того сусального ангела. Пусть помнит ее, если… если линия жизни и вправду будет короткой.
[nick]Ольга Вронская[/nick][status]Певчая птичка[/status][icon]http://a.radikal.ru/a24/1912/1a/c265c199f337.jpg[/icon]