[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Спустя четыре часа они еще по меркам Джерри убрались недостаточно далеко - короткий зимний день клонится к закату, тени на снегу длинные, темно-синие, тусклое солнце лишь напоминает о себе через серую пелену набрякшего снегопадом неба, но метель никак не разразится, заставляя Джерри нервничать - их с Кариной следы, уводящие к лесу на прежде нетронутом снегу, слишком хорошо приметны.
Он ведет ее в лес, надеясь, что на снегоходах там будет сложнее маневрировать, но с трудом себе представляет, что будет делать, если обещанный Толян все же пуститься в погоню. По всей видимости, оставит Карину и вещи возле какого-нибудь ориентира, постаравшись спрятать, а сам попробует увести преследователей подальше - если выйдет, то останется в живых, если нет... То нет, Джерри так далеко не загадывает - все равно бессмысленно.
Они собрали из дома посреди мертвого поселка все, что смогли - все, что могло представлять хоть какую-то пользу зимой на дороге, и теперь идут тяжело, навьюченные сумками. Джерри сразу взял хороший темп - может, даже слишком хороший, учитывая, что с ним девчонка, которой пришлось скормить две таблетки болеутоляющего от боли в животе из аптечки, найденной в соседнем доме, и отдать тошнотно-розовую почти полную пачку прокладок, но она не жалуется: тащит свой рюкзак, еще мешок и старается не отставать. Джерри периодически поглядывает на нее - но она идет. Бледная, закусив губу, но идет - и он не останавливается, не предлагает идти помедленнее: во-первых, так хотя бы не холодно, хотя если они вспотеют, это может плохо кончиться позже, когда все же остановятся, а во-вторых, он хочет уйти как можно дальше от поселка, куда нагрянула эта группа разведки неизвестного Толяна, как можно дальше до того, как окончательно стемнеет.

Последний час они идут по лесу и его начинает слегка отпускать - шума погони не слышно, деревья здесь растут довольно плотно, так что на снегоходе особенно не разгонишься, так что он начинает осторожно допускать мысль, что им удалось уйти. Может, потому что Толян вовсе не сразу отправился на выручку, а может, снегоходы на самом деле были такой же ложью, как первый лагерь, показанный рядовым Гвоздевым - Джерри наплевать. В вещмешке, сейчас набитом до отказа, сверху лежит рация - чертова установка весит, должно быть, добрых фунтов двадцать, но Джерри не стал ее бросать - кто знает, может, им удастся найти в эфире другие группы выживших и либо обойти их дальней дорогой, либо попытаться влиться в общину хотя бы до весны. До весны в случае Джерри - Карину он собирается пристроить в какое-нибудь хорошее место: должны же где-то остаться хорошие места? Он не строит иллюзий насчет того, что за путь ему предстоит - как и не строит иллюзий насчет успешности всего предприятия в целом, эта задумка скорее его собственный способ не сойти с ума, занять чем-то кроме бесконечного выживания сегодняшний день, завтрашний и дальше, иметь хоть какой-то план, хоть какую-то цель - и тащить за собой через всю страну девчонку-подростка он не намерен: это все равно что смертный приговор, смертный приговор им обоим, а Джерри хочет отплатить ей за добро добром, а не привести к смерти.
О том, что сейчас каждый день - это путь к смерти, он старательно не думает, как не думает и о том, что прямо сейчас они могут заблудиться в лесу в метель и попросту замерзнуть: погоня одичавших росгвардейцев отступает на второй план, когда с темно-серого неба, почти сливающегося с тенями между стволов деревьев, начинает падать первый снег.
Снегопад принимается почти в шутку, но становится все сильнее - примерно через час Джерри уже приходится прятать лицо от колючего ледяного ветра, полного снега, за поднятым воротником форменной куртки, снятой с мертвеца. Он чуть снижает скорость, когда это делает Карина - сбавляет шаг, не говоря ни слова, приноравливается к ее темпу, старается идти так, чтобы закрывать ее от ветра, все чаще поглядывая на нее, пытаясь делать это незаметно - дойдет?
Впрочем, чтобы ответить на этот вопрос, ему бы для начала понять, куда именно они идут.

Когда просветы между стволами становятся шире, Джерри в первый момент не верит - но потом все же убеждаетсся: они пересекли лес и выходят на окраину. Здесь, где деревьев меньше, идти становится труднее - метель разыгралась, сугробы выше, ветер резче, но впереди маячит что-то темное, почти незаметное в зимней ночи. Почти - но все же. Джерри уже несколько раз ночевал в таких вот случайных убежищах - однажды это была автобусная остановка, где он смог спрятаться от снега и даже согреться, пустая автобусная остановка посреди, как ему показалось, поля, которое со всех сторон обступил лес, в другой раз - просто стог давно сгнившего сена: Джерри прокопал в нем лаз, забрался вглубь и пригрелся в этой норе.
Сейчас им везет больше, как будто на двоих у них больше удачи - это ржавый небольшой автобус, брошенный на том, что еще год назад было обочиной грунтовой дороги, а сейчас больше всего напоминает снежную равнину. Автобус прилично занесен снегом - по самые окна, зато кажется неплохой альтернативой ночевки на снегу.
- Come on, Matreshka, just a little bit further, - говорит Джерри, пытаясь разглядеть лицо Карины за снежным вихрем, а затем протягивает ей руку в рукавице. - Hold my hand.

У самого автобуса он скидывает мешок, радуясь этой небольшой передышке - ветер разбивается о преграду, заставляя ржавый металл стонать и стенать на разные голоса, стекла дрожат, но больше никаких звуков, свидетельствующих о людском присутствии, нет. Джерри стучит рукоятью беретты о дверь темной кабины, затем проходит вдоль автобуса, пытаясь заглянуть в темные окна - кажется, они чем-то завешены изнутри. Плохой знак - но внутри по-прежнему тихо.
Затем он дергает раздвижную дверь - нет, заперто. Двери сзади тоже заблокированы, приходится лезть через кабину, предварительно вытоптав в сугробе подход.
Джерри взламывает с помощью ножа замок, почти ожидая услышать сигнализацию, и, вообружившись фонариком, влезает внутрь, подсвечивая себе. Здесь, внутри, пахнет - даже воняет. Гнилью, тухлятиной - но застарелой. Джерри суется дальше, водя тусклым светом от фонаря по внутреннему пространству автобуса и натыкается сперва на труп, сидящий на одном из сидений. Между колен трупа поставлено ружье, голова далеко запрокинута на подголовник, за трупом высохшая темная клякса. Должно быть, самоубийца. Секундой позже в самом конце автобуса ворочается то, что Джерри поначалу принял за груду тряпья.
Там мертвец - медленный, вялый из-за низкой температуры, и Джерри тянется к беретте, но затем замечает, что мертвец привязан к сиденьям. Детали разыгравшейся здесь трагедии остаются тайной, но общий сюжет Джерри понимает. С сомнением оглядывается на Карину, но метель усиливается - до лагерей, о которых она говорила, им уже не дойти, и кто знает, не ждет ли их там компания вроде той, с которой они уже повстречались сегодня.
- Okay? You have to stay here.
Он перелезает с водительского сиденья внутрь, мертвец поднимает голову - он почти лыс, но видно, что раньше был мужчиной, зато самоубийца на соседнем сиденье, судя по длинным волосам и ссохшейся груди в тонкой майке была женщиной. Должно быть, предпочла закончить все так, когда ее - друг? муж? отец? гадает Джерри - умер и обратился.
Упокоив мертвеца с помощью ножа, Джерри оглядывается внимательнее - обнаруживает металлические скобы, которыми изнутри заперты двери. Вытаскивает ту, что держит задние распашные двери, снимает блокиратор и выбирается обратно на улицу, почти по пояс проваливаясь в сугроб.
- Останемся здесь. Give me five minute. Are you frizzy?

Обоих мертвецов Джерри оттаскивает в сторону от автобуса, не имея ни малейшего желания заниматься этим прямо сейчас - к утру, если метель не закончится вскоре, их уже будет не разглядеть под снегом, они превратятся в еще один сугроб среди других таких же, а дальше Джерри не загадывает.
Конечно, ничего нельзя сделать с пятнами засохшей крови на плотной тряпке, которой было занавешено окно за головой самоубийцы, как нельзя ничего сделать с запахом внутри автобуса, но Джерри думает, что это небольшая цена за крышу над головой. К тому же, часть сидений в автобусе размонтирована и сложена в конце в подобие достаточно широкой для двоих лежанки, еще несколько сидений также превращены в самодельные диваны и устроены у одной стены, а вот вдоль другой стенки навалены тюки и мешки, в которых вполне может оказаться что-то дельное. Джерри понимает, что у них и так полны руки - брать больше означает едва ли не буквально надорваться, но, может, удастся найти еды и не трогать собственные запасы?
К тому же, здесь имеется огромная кастрюля - Джерри смотрит на нее с надеждой: вдруг получится использовать ее как небольшой очаг. Немного тепла им не помешает - отогреться, подогреть воды или пищи, а через люк в крыше автобуса можно выпустить дым: в метель это не будет заметно, ветер и снег быстро скроет следы их деятельности.
- Влезай, - говорит он Карине, выбираясь из дверей в конце автобуса и наклоняясь за мешком. - Don't mind the smell.
Хорошо бы им переодеться в сухое и просушить верхнюю одежду на сколько получится. Хорошо бы, чтобы этот автобус на краю леса, на обочине давно заброшенной лесной дороги не нашли.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Джерри захлопывает за ними двери, снова вставляет в ледяные металлические скобы согнутую железяку, удерживающие двери в закрытом состоянии. Стянутые рукавицы лежат тут же, на полу. Стараясь не принюхиваться, он роется в своем мешке, вытаскивает одну из пачек денег, которые нашел у соседей Карины, снимает банковскую обертку, сминает, кидает в кастрюлю, ищет зажигалку.
Выключает фонарик, когда небольшое пламя занимается в высоких стенках кастрюли, оборачивается к Карине на голос - она съежилась возле стены, глаза осоловелые.
Выдохлась, устала.
- Wait five minutes, - снова говорит Джерри, накидывая полную кастрюлю скомканных пятисоток и тысячных, снова выбирается из автобуса в метель, зачерпывает в маленький походный ковш снега, торопливо обтирает жестянку, наполняет с горкой и снова влезает под укрытие. В бороде тает снег, штаны намокли, потяжелели, в автобусе уже пахнет не только гнилью, но и дымом - Джерри приоткрывает люк, стаскивает тулуп, вешает на спинку оставшихся сидений, потом расстегивает свою куртку.
Снег в ковше постепенно тает возле кастрюли, от которой лишь чуть тепла, зато метель там, снаружи, и внутри автобуса немного теплее.
- Погоди. Не спи. Не спи, Matreshka, надо переодеться. Надо поесть. Не спи.
Она вялая, сонная, смурная - Джерри припоминает, что у них еще утром была проблема века, которая немного подстерлась, пока они разбирались с дурными ребятами Толяна.
- How are you now? Do you still have a pain in your stomach? Хочешь таблетку? У нас есть. Помнишь? Карина, помнишь?
Он подтягивает под нее свою куртку, еще нагретую, стаскивает с нее ее промерзшую насквозь, вешает поближе к кастрюле.
Трогает ее лоб, ярко-красные щеки.
- We have painkillers. Возьми в мешке medicine chest... Таблетки. Я поищу, как согреться.
Она замерзла, это Джерри понял - но это ничего, сейчас согреются.
Снег в ковше тает, Джерри прилаживает фонарь на полу автобуса, чтобы свет не проливался сквозь занавешенные окна, и в этом свете шарит по мешку с припасами.
Вытаскивает промерзшую до каменной жесткости шоколадку, сует Карине в руки, задерживая ладони на ее холодных пальцах - ничего, если она устала так, что есть не сможет, шоколада хватит, чтобы подкрепить силы, и кипяток поможет заснуть... Натыкается на пачку чая - Джерри не любитель чая, но это же настоящее чудо.
Раздирает упаковку, высыпает на глаз в ковш заварки, пристраивает ковш в самую кастрюлю, надеясь, что так вода быстрее закипит. Кажется, чай заваривают как-то иначе - но Джерри оставляет эти мелочи без внимания.
Пока вода греется, он осматривает тюки и мешки, сваленные вдоль другой стены - вытаскивает пыльное, но сухое одеяло, большое, тяжелое, с ним возвращается к сиденьям, где свернулась Карина.
Набрасывает одеяло за нее, к холодной металлической стене, возле которой приставлена промерзшая насквозь спинка от сиденья, опускается на корточки рядом с девчонкой.
- Hey, Matreshka... Кэрина? Are you OK? Сейчас чай. Горячо. Тепло будет. Раздевайся. Нужно переодеться. Do you understand?

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она едва шепчет, но Джерри слышит - наверное, потому что прислушивается.
Помогает ей с ботинками, развязывает промокшие, льдом замерзшие шнурки.
- Tomorrow or later. After snow, - отвечает на тот вопрос, на который у него есть ответ.
На другой - ответа нет. Что ему ей сказать? Куда-то? Идем, пока не найдем хорошее место для тебя?
Есть ли такое место. Джерри хочет надеяться, что есть - что где-то ждут любого путника, где-то нет оживших мертвецов и проблемы с пищей, где-то крепкие стены и большие огороды - это же страна огородов. Где-то есть место, в котором он сможет ее оставить - где будет тепло и сытно, и где она не будет одна.
Но по-русски ему сложно это сказать - к тому же, Джерри не хочет, чтобы это прозвучало так, как будто он ей обещает такое убежище. Не обещает и не мог бы, даже если бы захотел - и, по крайней мере, не сейчас. Сейчас ему самому практически невозможно поверить в существование этого Эдема, так что он просто отмалчивается.
Пока она раздевается, возится на сиденьях, стаскивая тяжелые штаны, Джерри продолжает осматриваться. Съестного тут ни крошки, зато полно всякой кухонной утвари, даже широкая сковорода - жаль, конечно, что нельзя развести нормальный костер и поджарить мяса, при мысли о жареном мясе, пусть даже жилистом собачьем, у Джерри рот наполняется слюной, но, может, завтра он чего-нибудь придумает. Может, они сварят суп - потому что здесь есть и котелки поменьше, и даже глубокие тарелки, все есть, как будто люди в поход собирались, жить в лесу.
Впрочем, может, так и собиирались.
Джерри перетаскивает мешок с замороженным мясом - еще много осталось, особенно если экономить, по чуть-чуть есть, варить, например - в кабину автобуса, укладывает там на пол, покрытый инеем. Можно было бы и на улицу вынести, но он боится - вдруг какие-то звери утащат, вдруг еще что. Нет, пусть уж лучше здесь лежит, под присмотром. Оно проморожено насквозь, они его под крышей в сенях, считай, на леднике, хранили, ну и сейчас холодно, не протухнет.
В бардачке, куда он сунулся, несколько блокнотов - часть чистые, часть исписаные.
Джерри забирает их все до единого - деньги не бесконечные, а огонь им сейчас нужен и завтра нужен будет.
Возвращается к Карине - она уже стащила со спинки оставшихся сидений тулуп, укрылась им, укуталась.
- Холодно? - спрашивает Джерри, засовывает руки под тулуп, нашаривает ее ноги в толстенных шерстяных носках, сейчас кажущихся холодными как лед, трогает выше - по холодным спортивным штанам, по холодному свитеру.
Холодно.
Ему уже кажется - теплее, здесь, внутри автобуса, теплее - из-за открытого огня, разведенного из денег, из-за того, что они надышали, ну и он двигается, не сидит на месте.
Он устраивает из одеяла, которое к стене задвинул, что-то вроде валика, чтобы не прижиматься к холодной спинке сидений, которая холод прямиком от борта автобуса забирает, выливает крепко-заваренный чай из ковша в жестяную кружку, тут же в кухонной утвари найденную.
От кружки поднимается пар, на поверхности плавает разварившийся листок, похожий на счастливый клевер.
Джерри дует на кружку, отхлебывает, обжигается, матерится, ставит кружку возле Карины.
- Не уйду. Don't worry. Пей. Это чай. Грейся. Потом спать.
Не уйдет, конечно - почему она спрашивает? Думает, бросит ее вот так, посреди леса, на какой-то обочине в этом автобусе?
Джерри качает головой, выливает себе в другую кружку остатки чая, вытирает ковш вырванным из блокнота чистым листом, сует горячий ковш под тулуп, в самые ноги - пусть там греет, а потом можно будет опять его в огонь сунуть.
Мнет и забрасывает в кастрюлю остатки денег из первой пачки - все еще надеется согреть нутро автобуса как следует - и на несколько минут здесь становится почти светло. Пользуясь этим Джерри усаживается на те же сиденья, где свернулась Карина, подтягивает к себе мешок с собранным оружием. Пять макаровых, несколько запасных магазинов. Чистить не с руки, да и не хочется развозить, так что Джерри, пока прогорает бумага, наскоро оглядывает каждый ствол, перезаряжает, ставит на предохранитель, складывает в сторону. Собственную беретту сует в изголовье лежанки, под какие-то тряпки.
Бумага горит, трещит в кастрюле, которая от температуры взялась пощелкивать. Не загорелось бы что-то под ней, думает Джерри, глядя на резиновый пол автобуса, но, вроде, не занимается.
Он выключает фонарь, оставляя только свет этого импровизированного костра, смотрит на Карину.
- Are you still cold? Think of something hot. Понимаешь? О чем-то горячем. Лето. Солнце. Пустыня... Have you been to the beach? Warm sand, warm water. Do you like summer? Do you like banya?
От banya Джерри бы сейчас и сам не отказался - поторчать в этом тепле, позволить горячему пару целиком себя окутать, дать холоду выйти с потом, прогреться как следует, по настоящему, чтобы не только снаружи, но и внутри.
Джерри вздыхает - когда в следующий раз получится в баню попасть?
Может, лето быстрее придет.
Он считает - февраль, март, апрель... Только в мае тепло будет - и то не факт, весна в этой стране долгая, холодная, иногда до самого июля жары не видать.
Отхлебывает немного подстывший чай, морщится от крепкой горечи - зато бодрит, и горячая вода от голода отвлечет, а завтра они уже придумают, как поесть.
Если будет это завтра - эта мысль теперь каждый вечер тут, никуда от нее.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она рассказывает ему про озеро - - это Джерри понимает, что про озеро, а дальше уже хуже. Он выдергивает знакомое "огород", потом - малина.
Кивает с пониманием - ну да, малина. Raspberry - тут же у всех в огородах чего только не растет. И картофель, и тут же рядом малина. Все, буквально все - по несколько грядок. Не фермы, к каким он привык, но у всех есть эти маленькие заплатки на земле.
Каринину заминку он понимает так, что ей вспомнилось, как она хорошо жила в своем доме в том поселке - даже когда одна осталась, до того, как он пришел, а за ним - и эти ребята. Щенки еще, но щенки опасные, одичавшие, и Джерри ни вины, ни печали какой не чувствует - что еще делать со взбесившимися щенками.
Но то он - это его, если на то пошло, профессия, даже после увольнения из КМП, а вот девчонке, наверное, такое все еще непривычно. Может, он по эттому замолчала?
Нет, говорит сам себе Джерри, вспоминая, как она рядовому Гвоздеву фонариком по зубам съездила. Не жалеет она их - а если вдруг и пожалеет, то ненадолго. Другое это - она жалеет о своем доме. О своей прошлой жизни. Может, не знает, как и что теперь с ней будет - это Джерри хорошо понятно, он после увольнения тоже не знал, как и что теперь. Вообще не понимал, как дальше жить, что делать - и это ему еще повезло: повезло, что операции помогли, что он слышит. Может, не стопроцентно, но слышит - потому что ему так и говорили, что была вероятность, серьезная вероятность, что слышать он не будет. Нет, ничего - в одном ухе у него, правда, аппарат, искусственная капля с начинкой, но вторым ухом он сам слышит - и ничего, и работу нашел даже лучше, чем прежняя была.
То есть, ему так все говорили - лучше, чем прежняя. Не пыльная - Уэнрайт был щедр, от начальника службы безопасности лишнего не требовал, к рекомендациям прислушивался, а что Джерри вроде как к полевой службе был не пригоден - в это он не верил, везде Джерри с собой таскал, ну и платил много, и за внеурочную работу вдвойне, а то и втройне. Они не то чтобы подружились - но сошлись, вроде того6 примерно ровесники, оба достаточно циничны, ни семьи, ни друзей больно близких, оба в работе, оба трудоголики. Можно сказать, босс Джерри нравился - даже жаль, что с ним так вышло. Жаль, что так закончилось - и Джерри, хоть и знает, что это не его вина, все равно смерть Уэнрайта себе на счет записал: это его работой было, чтобы тот не погиб, и вот же, угораздило застрять в России в начало всего этого пиздеца.
Так что Джерри слышит этим своим наполовину искусственным слухом, как Карина сперва замолчала резко, потом засопела - думает, плакать будет?
Разувается, забирается за нее, к холодной стене, проверяет беретту за головой - все здесь, рядом.
Под куртками она теплая, отогрелась, Джерри возится рядом, никак не устроится - и совсем на нее наваливаться не хочется, но и нет у них столько одеял, чтобы два гнезда устраивать.
- Я здесь буду, OK? Just take it easy, okay? Тепло будет, - поясняет осторожно - мало ли, вдруг ей сейчас совсем это не то, что он так близко - вдруг думает, что он ее сейчас тоже насиловать соберется, и спрашивает, чтобы отвлечь ее от этого - и от грусти по родным и брошенному дому, и от того, что с ней чуть было днем не приключилось. - What do you mean "горе луко-вое"? Disaster?
Она ему это часто повторяет - Джерри так и не разобрался, это прозвище? Обращение?
Для прозвища слишком длинное, слишком непонятное - впрочем, может, это он не понимает.
Пока они дни коротали перед тем, как он достаточно поправился, чтобы за дровами с ней ходить, они вроде как понемногу научились объясняться: показывали на предмет, Карина называла его по русски, Джерри - по английски. Конечно, запомнить все эти слова так быстро не выходило, но вот это - горе луковое - он запомнил, только все не спрашивал, что это значит.
- Почему? - продолжает расспрашивать, как будто они снова в ее домишке на краю мертвого поселка, как будто не застряли черт знает где теперь уже вместе. - Почему "горе"? Почему "луковое"?

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она хихикает, возится, устраиваясь возле него как кошка в своих толстых свитерах, носках и штанах спортивных, и это нормальное хихиканье - не истерика, ничего такого. Отвлеклась.
Это хорошо, потому что сейчас совсем плохое время для этого - Джерри уже видел тех, кто не выдержал, просто тихо отъехал, как будто ушел в свой собственный мирок и дверь за собой на три замка прикрыл. Такие долго не жили - быстро становились добычей зомби или других, как будто забывали, что нужно держаться настороже, забывали, что теперь мир полон опасности и необходимо прикладывать усилия, чтобы прожить день и уцелеть, лечь спать сытым, в укрытии, с какими-никакими планами на завтра.
Не у всех был этот стержень, помогающий справиться - и в этом смысле он Кариной, можно сказать, восхищается: девчонка совсем, одна прожила несколько месяцев в своем доме, в своем пустом мертвом поселке, и не только не ждала какой-то помощи со стороны, а наоборот, так все устроила, чтобы ни в чем не нуждаться, еще и мертвецов своих в сарае кормила.
И эта двойственность в ней его завораживает - так посмотришь, ну ребенок и есть, вот сейчас, когда к нему прижимается, как будто все нормально, как будто нет и не было между ними ничего странного, как будто он ей вроде отца или старшего брата, а не чужой, незнакомый мужик, с которым она прошлой ночью едва ли не голая под одеялом обнималась и все остальное, а посмотришь через минуту - ну вроде как взрослая женщина, крепкая, сильная, делающая то, что считает нужным делать.  Это странно - странно в первую очередь для Джерри, потому что его это путает и он никак не может понять, как ему к ней относиться, никак не может внутри себя с этим разобраться, но и у нее не спросишь, понятно, потому что он даже для себя этот вопрос сформулировать не может - можно мне тобой увлечься? Можно тебя хотеть? Это - то, о чем я думаю - вообще возможно?
Даже в голове звучит совсем нелепо - ну и как он ей это по-английски расскажет, чтобы она поняла? Да даже если бы английский ей родным был, Джерри не уверен в своих возможностях, а тут все вон чем осложняется - тем, что они друг друга понимают наполовину ориентируясь на контекст, на жесты, на интонации.
Так что Джерри эту затею - не затею даже, но мысль - бросает, кивает, как будто понял насчет ее деда и бабки - ну, насчет них, может, и понял, но насчет того, почему она его "луковым горем" зовет - все равно нет, что это за горе такое от лука и причем здесь он, Джерри.
- OK, - говорит ей в волосы - она к нему развернулась, уткнулась в свитер, даже колени подтянула, он хорошо чувствует своим бедром, отодвигается слегка, переворачивается на спину. - Сute story.
Но свое "спокойной ночи" - у них вроде как традиция появилась, желать друг другу приятных снов - не успевает, она про Матрешку спрашивает. И так спрашивает - Джерри удивляется.
- Толстая? Fat? Are you fat? - переспрашивает, потом, вроде, соображает. - Oh, no... It's different. Не толстая. По-другому. Много... clothes, do you understand? Одежда - одна, вторая, третья. Ты раздеваешься - и становишься... little girl. Тогда, с крыши. Когда я пришел, понимаешь? Много одежды - под ней ребенок. Like Matreshka.
Джерри пытается показать, что имеет в виду, вытаскивает руки, изображает, как одну куклу открывает, потом сводит руки ближе, показывая, что следующая меньше.
- Do you understand? Big doll, doll, small doll. Matreshka.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Джерри сперва хмыкает на этот ее недовольный тон - вот сейчас чисто ребенок себя ведет, тут и думать нечего - а потом настроение хмыкать у него пропадает.
Пятнадцать, мать ее так, лет.
Пятнадццать - не семнадцать даже. Пятнадцать, и менструация у нее в первый раз в жизни, и, наверное, он и в самом деле первый мужчина, которого она голым видела.
Ну и все остальное.
И это все остальное Джерри прямо поперек глотки становится.
Не ребенок, ну конечно. В пятнадцать-то лет - а кто же? Взрослая, что ли?
Джерри прямо совсем муторно становится - не то от голода, не то от того, что он теперь знает, сколько ей лет. Прямо не хотел этого знания, как чувствовал - ну и вот.
Он трет лицо, подтягивает на нее тулуп повыше, чуть ли не головой ее накрывая. Поверхность толстой тяжелой ткани сырая - метель же, - но Джерри не думает что за ночь насквозь промокнет. Впрочем, вряд ли высохнет - деньги в кастрюле почти прогорели.
Джерри приподнимается, шарит перед лежанкой в поисках блокнотов, закидывает один в кастрюлю, огонь вспыхивает снова - несколько искр на мгновение показываются над краями кастрюли.
- Forty two. - Говорит - и сам поражается: неужели ему столько? Пытается прикинуть - шесть лет назад он уволился из КМП, шестнадцать лет назад развелся, двадцать с небольшим - женился, где-то также записался в Корпус... Ее еще на свете не было, а у него уже столько всего в жизни произошло - все самое главное, как Джерри кажется. Все у него уже в прошлом, что ей еще только предстоит - он вроде как доживает, и это просто из упрямства все - что он по-прежнему жив, да еще идет куда-то.
- Three times older, Matreshka.
В этом небольшом свете от занявшегося блокнота гладит ее по щеке, как, наверное, мог бы собственного ребенка гладить - как мог бы гладить Лиз, уговаривая не бояться, уговаривая отдохнуть, если бы это Лиз сейчас была на месте Карины.
- Where's your father? Grandfather? "Луковое горе"?

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она к его ладони горячей щекой прижимается, не отстраняется, не отшатывается - доверяет, понимает Джерри. Доверяет всем его неуклюжим заверениям, что он ее не тронет, не обидит, и это доверие ему как будто подарок - как будто она ему вручает это хрупкое, и себя вручает.
Нельзя ему ее трогать - не надо было, никак нельзя было.
Она не просто младше - она ребенок, и Джерри старательно ищет в ней это, вглядываясь в лицо, к нему повернутое, с удивлением обнаруживая, что она красива, красива этой смесью щенячьей юной красоты и тем намеком на женщину, в которую однажды вырастет.
Если вырастет.
И он поспешно убирает руку - нельзя ему ее трогать. Никак нельзя трогать, даже вот так.
Особенно нельзя потому что она одна - совсем одна осталась, и у нее ни отца, никого, вот она к нему и жмется, не зная, не понимая, как ему это все. Жмется, вроде как к отцу - вот про это ему лучше думать.

Ну и пока Джерри себе все эти обеты да клятвы дает, ей не спится - она снова ерзает, вороша их нору, тянется куда-то, а потом подтягивает к себе свой рюкзак, достает оттуда пачку фотографий - разноразмерных, пожелтевших от времени, кисло пахнущих проявителем, который, наверное, уже давно и не выпускается.
Ладно, думает Джерри - все равно сна ни в одном глазу из-за всего этого. Вроде устали - а это, наверное, нервное, не уснешь.
Так что он садится поудобнее, поближе кастрюлю пододвигая, ну и еще бумаги подкидывает - в автобусе теплее становится, прямо уютнее, совсем не похоже на ледяную могилу, как сначала ему показалось. Даже ветер не так слышен - это потому что автобус замело едва не по самую крышу, так что теперь снежная подушка служит и для согревания, и лишней защитой от того, что кто-то заметит свет, если ткань, занавешивающая стекла, неровно сдвинется.
Так что Джерри против фонарика не возражает, но все равно протягивает Карине тряпку, тут же найденную.
- Намотай, - просит, показывая на фонарь, берет из ее пальцев фотографию, рассматривает. - Берлин. Да. The Second World War.
Опирается на закинутую за спину куртку, подтягивает Карину к себе поближе, чтобы одеяла хватило.
- My grandfather... Деда, - выговаривает плохо дающееся слово, - fought on the Pacific ocean. He was killed on the Guadalcanal in forty-three. My other grandfather was a military surgeon, he fought on the Korean War. Korean, do you understand? My father fought in Vietnam. This is tradition. Тра-ди-ция. Традиция идти на войну, воевать. Every man in my family... Традиция, - снова повторяет Джерри. - Мужчины воюют. Женщины ждут. Не всем нравится.
Джун не нравилось - никогда не нравилось, а после смерти Лиз не осталось ничего, что помогало бы ей мириться с этим. После смерти Лиз вообще ничего не осталось - Джерри до сих пор так кажется, хотя прошло столько лет.
Ей бы сейчас было почти восемнадцать. Больше, чем Карине.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Ну, может, правда понимает - раз о деде с такой гордостью говорит. Раз спрашивает, где он воевал.
Джерри кладет фотографию на край одеяла, проводит пальцем по лицу женщины на фото, осторожно, почти касаясь - она похожа на Карину. Или Карина на нее - это, наверное, ее бабка, раз рядом с дедом. Суровая, неулыбчивая - светлые волосы уложены в прическу, волнами спускаются на одно плечо, глаза смотрят требовательно, темно, должно быть, фотограф проявил инициативу, потому что, кажется, на той фотографии, что Джерри в доме в первых день видел, глаза у этой женщины не были такими темными.
Потом задумывается, усмехается в бороду.
- Everywhere, sweetie. - Принимается загибать пальцы с каждой страной, которую упоминает. - Afghanistan. Iraq. Haiti. Iraq again. Somalia... But it won't last long. Libya. Once again Iraq. Yemen.
Один кулак оказывается полностью сжатым, на втором осталось два пальца.
Снова усмехается.
- I'm a professional military man... No. I was a professional soldier. Then I became a bodyguard for a big boss. Охрана. Security Service. Head of Security Service. Начальник.
Джерри кажется - это уже не про него. Не про него эти последние четыре года, когда он работал на Уэнрайта, не про него и те два, что он вообще не понимал, на каком свете - после увольнения, не зная, чем заниматься.
Эта потеря отзывается в нем куда больнее, чем вопрос о Джун - с развода прошло куда дольше времени, а КМП был его жизнью.
- Да. My wife. Жена. I was married. A long time ago. That was before I left the Marine Corps. She didn't like waiting, but she did. She sent flowers to the hospital. Понимаешь? Give me a hand.
Джерри берет ее за руку, поднимает к своей голове, поворачиваясь. Кладет ее пальцы чуть повыше левого уха, прижимает - там у него стальная пластинка, проступающая под кожей, рубцовая ткань под густыми волосами, здесь растущими намного реже. Потом сдвигает ее руку ниже, на самое ухо, надавливает на ее палец - в ушном канале у него пластиковая капля.
- Не слышу. Это ухо не слышит. Операции, потом протез. Yemen. The end.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Он расссказывает без задней мысли - вроде как просто о себе, чтобы она не боялась, чтобы поняла, что он за команду хороших парней, ну и чтобы не дергалась: даже если их догонят, он вроде как не вот зеленый неумеха, что-нибудь придумает против этих вчерашних мальчишек, призывников, которые, может, только последний год и научились пушку в руках держать. На стороне Джерри - а значит, теперь и Карины - опыт, профессионализм, и от того, что он шесть лет как из КМП ушел, мало что поменялось: навыки сохранились, глазомер, рука твердая. Щенки только зазеваются - он их всех положит.
Так что он это о себе рассказывает - мол, он живучий, он драться умеет - чтобы ей поспокойнее было, а эффект совсем другой: она снова реветь начинает.
Это у нее вообще быстро, только сейчас-то с чего, не может взять в толк Джерри.
Потом вроде как врубается, когда она его обнимает, на коленки рядом становится, обхватывает за голову. Пальцы в его волосах путаются, даже тянут, она его к себе прижимает, к колючей шерсти грубого плотного свитера, от которого пахнет дымом и людьми. Обнимает крепко, ему, чтобы освободиться, прямо вырываться надо - но Джерри не вырывается. Сперва потому что удивлен до крайности, потом... Ну, потом - потому что это новое.
Она его жалеет, вот что он понимает. Что его убить могли, разбирает он сквозь ее всхлипы.
Ей грустно, потому что где-то там, много лет назад в стране, о которой она разве что слышала, его - человека, которого она чуть больше недели знает - могли убить.

Вообще Джерри не любит, когда его жалеют - считает, что легко отделался, ну разве что пришлось уйти из КМП. Вот последнее ему жаль - ни потери слуха на одно ухо, ни головных болей с завидной периодичностью, которые его на сутки-двое укладывают пластом, сейчас, правда, все реже накатывающих - а того, что по состоянию здоровья КМП ему больше не светил, но он никому себя жалеть не позволял, и себе не давал, а тут Карина так бесхитростно ревет о том, чего даже не случилось.
- It's not sad, sweetie, - Джерри осторожно берет ее за плечи, отстраняя, но получается так, что теперь она еще плотнее к нему прижимается, боком к его груди, и еще плотнее прижимает его голову к себе. - Don't cry... It's OK.
Даже для него ок - она-то чего плачет.
Джерри тянет ее обратно под одеяло, почти на себя, укачивает, прижимая к себе. Фотография скользит по ткани, ложится возле самой кастрюли и Джерри дотягивается до бумажного прямоугольника, подхватывает.
- She's very beautiful... Is she you're grandmother? Бабка? Красивая. Tell me about her.
Про мать и сестру - понятно, разговаривать еще не время, но, кажется, бабка умерла раньше - по крайней мере, ее в сарае не было, и Джерри уже расстался с мыслью, что она и стала причиной заражения остальных. Про бабку, как ему кажется, Карина вспоминает охотно - про нее и про деда, так что он спрашивает, чтобы отвлечь девчонку от слез, тем более, если это слезы по нему.
Вот ведь... Matreshka, думает Джерри со смесью жалости, раздражения и благодарности, как будто то, что о нем плачет какая-то русская девчонка посреди метели, значит что-то. Что все было не напрасно. Что он что-то сделал правильно.
Может, когда он сгинет, она тоже о нем будет плакать. Будет помнить - пусть даже никто ему, не родная по крови, ни жена, ни сестра. Просто случайная встреча в чужой стране.
Джерри бы хотелось - как, наверное, хотелось бы любому: чтобы о нем помнили, даже когда все будет кончено.
Как, наверное, хотелось бы ее деду и ее бабке.
- Похожа на тебя. Она... Was she waiting for your grandfather? Ждала? Was he fight against Hitler?

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Ну она потихоньку успокаивается, но с него не слезает, так и сидит, как прижалась, и его к себе прижимает, и про бабку рассказывает, и про прабабку.
У них тоже традиция, понимает Джерри - ее дед, ее прадед, оба воевали во Второй мировой, один вернулся, второй нет. Про отца она не говорит - это Джерри пока не понятно. Может, это он мать и сестру покусал? Может, он как раз первым зараженный приехал?
В доме, как ему показалось, мужских вещей не было - ни бритвы, ни одежды, ничего, да и сарай у нее плохонький, крыльцо, крыша, разве что забор крепкий, но это не показатель: может, отец не рукастый был, а может, в городе на заработках.
В конце концов, у Розмари, его сестры, муж тоже ни хрена ни по дому, ни по хозяйству не мог - любил в теньке лежать под вентилятором и книжки читать, еще просил, чтобы она в городе побольше колы покупала, потому что он домашний лимонад не любил, считал, что Роуз слишком кислым его делает.
А по Джерри - так самое то, чтобы лимон чувствовался, а не только сахарная приторность.
Может, и отец Карины из таких - трутней, как называла мужа Розмари их с Джерри бабка. Трутень и есть трутень.
И он думает, как бы про отца спросить - но Карина его опережает, про Джун спрашивает.
Спрашивает, любил ли он ее, красивой ли она была - и вот это "была" Джерри хорошо так царапает.
Они с Джун дружбу не поддерживали, так, изредка слышали друг об друге от каких-то общих знакомых, он, понятно, вечно торчал за океаном, она сначала пожила на восточном побережье, потом, вроде, на Западное перебралась, осела где-то у Мексиканского залива. Ей всегда хотелось в тепле жить - чтобы теплое море, песок был, солнце - не в Нью-Йорке, где девять месяцев в году туман, снег и дождь. Джерри вроде как знал, что вся эта зараза расползлась с юга - из Мексики, поговаривали, и что Невада, Техас и Калифорния быстро оказались во власти живых мертвецов, там даже толком ни эвакуацию не смогли организовать, ни какие-то центры для беженцев, как будто мертвая гнилая волна поднялась над горизонтом и обрушилась в один миг, уничтожив все живое.
Джерри не знал - до сих пор не знает, жива ли Джун, или нет, но теперь, когда другой человек произнес это "была", его как током бьет.
Зря он тут похвалялся перед Кариной, что выживать умеет - что ей с того. Важнее, что он тех, кто рядом, защитить не может - вот о чем плакать нужно.
Лиз, Джун. Уэнрайт. Погибшие там, в пустыне, парни. Розмари - он не знает, что с ней, продержалась ли она этот год.
Он должен был вот кого защищать - жену, ребенка, сестру, друзей, босса - и что?
Джерри отпускает Карину, ссаживает с себя на сиденье под курткой рядом, шарит в вещмешке, тут же в изголовье уложенном. Гремит отобранными у щенков пушками, шарит на самом дне, пока не вытаскивает бумажник - старый, потертый, нужно было бы давно поменять, да он его даже с собой особо не носил - наличка нигде не нужна была, карты в телефоне.
Но с собой все равно захватил.
Вытаскивает фотографию - их троих. Джун, он сам, почти двадцатилетней давности, и Лиз, трехлетка еще. Улыбается щербато, завитые хвосты в ярких резинках, желтый комбинезон со Спанч Бобом на груди. На Лиз короткие шорты, полосатые высокие гольфы - они гостили на ферме в один из его редких недолгих отпусков, летом приехали к Розмари все втроем, она как раз была беременна старшим, ну и отлично время проводили: Лиз на животных насмотреться не могла, они с Джун - друг на друга.
Хороший отпуск, думает Джерри. Самый лучший. После никогда таких не было - и уже не будет.
- She was funny... Веселая. Смеялась все время. June. Her name is June. A girl... This is my daughter. Lizzie. She is dead. Давно. Много лет. Я ее любил.
И это признание - я ее любил - для Джерри как горькое лекарство.
Он убирает фото - не хочет смотреть.
- Don't worry, Matreshka. You'll not die. Обещаю.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Стоит ему повторить себе до навязшего в зубах, что она ребенок, как она выдает вот такое, совсем взрослое, вроде того, что не смерти боится, а стать зомби. И просит, что Джерри вроде как об этом позаботился - чтобы, если она умрет, она не встала и не пошла людей жрать.
Просит, ему в плечо вжимается. Джерри сначала возмутиться хочет - мол, еще чего придумала, что за глупости, - а потом думает: но разве она не по делу говорит? Кому из тех, кто выжил, охота такими же быть - такими же, от которых сейчас мороз по коже.
Джерри кладет ей на голову тяжелую шершавую ладонь, гладит по волосам - это, наверное, глубинная тоска по Лиз говорит, ну вот что он ее хочет обласкать, по голове погладить, чтобы она не плакала, шоколадку ей отдать там, все такое.
- Обещаю, - повторяет.
Ну, значит, договорились - сделает, что нужно. Все сделает, что нужно.
И она сразу успокаивается - сопит ему в щеку, затихает.
Джерри еще подбрасывает бумаги в кастрюлю - огню все равно, что жрать, он не делает разницы между деньгами, за которые совсем недавно убивали, и листами из блокнота. Сейчас ни то, ни другое ничего не стоит - Джерри бы и книги жег, и картины, все, что угодно, лишь бы выжить, а деньги сейчас стоят меньше бумаги, на которой напечатаны.
Ничем не лучше зомби, приходит ему в голову - тем тоже все равно, кого жрать: детей, взрослых, мужчин, женщин, черных, белых - лишь бы выжить.
Это неприятная мысль, он ее откидывает подальше - может, он и убивает ради выживания, но уж точно не так, как те росгвардейцы. И Карину бы точно не тронул - совсем бы не тронул.
- Спи, Matreshka. Good night, - говорит, поудобнее ее к себе притягивая.
Вытягивает ноги поперек сидений - вроде, удобно. И подремать можно, и за кастрюлей следить на всякий случай, ну и не слишком крепко - чтобы никто втихаря их не застал врасплох.
- Сначала ты спишь, потом я, - объясняет кое-как: вроде не было сперва мысли насчет дежурства, но сейчас кажется, что мысль не плохая. К тому же, он за эту неделю отоспался, Джерри кажется, на месяц вперед - делать особенно нечего было, зимой-то, только вот за дровами и ходить, забор разбирать - эти доски в печь, эти - сарай подновить.
Он не без сожаления вспоминает об оставленном домишке в том поселке - хорошо там было, можно было до весны остаться, и ей помочь, и самому чтобы не замерзнуть где-то. Где теперь еще такое место встретишь - все вычищенно мародерами вроде него самого, а где нетронуто - так из-за того, что там мертвецы кишат и живым не подступиться.
Но все же когда она устраивается у него под боком, чуть ли не клубком сворачивается, Джерри позволяет себе представить - еще один дом. С печкой, на которой тепло-тепло. С баней рядом, чтобы недалеко было распаренному бежать. Со светлыми большими окнами - и чтобы забор выше его роста, чтобы ни один мертвец не прорвался и не каждый живой, а за забором, вокруг дома, огород - где и капуста, и картошка, и малина, чтобы на зиму джем делать, сладкий, от жара и просто.
Розмари бы описалась от радости, думает Джерри, когда ловит себя на этих мыслях - ну как же, старший брат почувствовал вкус к фермерству. И выключает фонарик, чтобы не тратить батарейку.

Просыпается он будто от толчка - бумага в кастрюле прогорела, в автобусе холодно, через приоткрытый, чтобы дымом не угореть, люк оседает морозный воздух. Джерри выдыхает пар - за окнами бело, видно, что ночь позади. Он осторожно спускает с плеча голову Карины, поворачивается, отгибает немного тряпку, занавешивающую окно над головой - снег. Автобус с этой стороны заметен снегом.
Джерри выбирается из гнезда, приседает у кастрюли, стараясь не шуметь, рвет листы из блокнотов, мнет, чтобы быстрее занялись - останавливается, когда может разглядеть рисунки на белых листах. Человечки, животные, дома - рисунки ребенка. Здесь жил ребенок?
Он разглаживает листок, что уже успел смять - там нарисована семья, трое людей, мужчина, женщина и ребенок.
Неприятное открытие заставляет его забыть о необходимости не шуметь, он принимается рвать бумагу, шарит в поисках зажигалки, поджигает ворох листов все в той же кастрюле, уже обугленной внутри.
Перемещается к задним дверям, прихватив с собой ковш, прислушивается - но слышно только треск, с которым огонь принимается за бумагу.
Наваливается на дверь, но безрезультатно - должно быть, подтаявший снег к утру снова схватился и заблокировал их к автобусе.
За тряпками по-прежнему снег - Джерри старательно не думает о том, что их замело окончательно и они не проделают хода наружу.
Эта мысль приводит его к другой - он подходит к центру автобуса, задрав голову, тянется к люку, несколькими ударами открывает его шире. Сверху на него сыпется снег - на голову, на поднятые руки, попадает под рукава свитера. Джерри зачерпывает ковшом снега, ставит к кастрюле, подпрыгивает, уцепившись пальцами за ржавый ледяной край люка.
Автобус немного проседает, полы скрипят на проржавевших осях. Джерри подтягивается, вылезая в люк, наваливаясь грудью на крышу, затем делает еще один рывок, еще - и может оглядеться.
Вокруг автобус обступает заснеженый лес - и дорога сквозь лес, сейчас нетронутая, будто поверхность торта. Ни ветра, ни снега - но небо низкое, кажется, будто рукой достать можно.
Джерри выбирается на крышу, опускает голову в люк.
- Hey, Matreshka. Good morning. Поставь ковш в кастру-улю, - это слово ему не дается, - вода будет горячей. Умывайся, все остальное, OK? Я копать. Нужен выход.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Джерри тяжело спрыгивает с крыши автобуса под гулкий стон уставшего металла и проваливается в наметенный сугроб едва ли не пояс. Колкий снег забивается в ботинки, под рукава, даже под край свитера, тает на поясе, промачивая рубашку и майку.
Джерри отгребает от себя рассыпчатый снег - хорошо, наверное, что рассыпчатый, а не липкий, мокрый и тяжелый, который намного труднее откапывать. Отгребает, шагает ближе к задним дверям автобуса - будто пловец, идущий по дну, преодолевая сопротивление.
Придется сушиться, думает Джерри. Все сушить - а у них даже негде как следует развести огонь, да и опасно это - костер, от костра дым заметен издалека, верный способ привлечь к себе внимание, от которого они, возможно, смогли сбежать в метель.
Но делать нечего - и Карина обещала утром посмотреть карту, если удастся понять, где они, если поблизости есть хоть какое-то жилье...
Джерри старается не думать, что если жилье и есть, то, скорее всего, оно либо разграблено и не пригодно даже для ночлега, либо занято живыми, которые, вполне возможно, не будут рады пришлым.
В любом случае, нужно будет искать - он уже пробовал идти зимой, а это еще повезло, декабрь выдался совсем теплым по местным меркам, и то все кончилось болезнью. Не набреди он на дом Карины, мог и сдохнуть - в одном из пустых выстуженных домов, не в состоянии ни протопить толком, ни найти еду.
Нет, зимовать надо под крышей, рядом с огнем - и не в этом атобусе, конечно.
Под эти мысли он и копает, отбрасывая в стороны снег - конечно, будь у него лопата, Джерри справился бы куда как лучше, но лопаты у него нет, а захватить ничего из автобуса, вроде тарелки или даже кастрюльки, он не догадался. Впрочем, работы не много - он же не собирается откапывать весь автобус, просто хочет немного примять снег возле дверей, чтобы можно было выйти.
Руки быстро теряют чувствительность - Джерри специально не надел перчаток, чтобы не промочить: представляет, как хорошо будет надеть их в автобусе, отогреваясь, и копает еще быстрее. После метели в воздухе стоит морозец, схватываясь настом на поверхности сугробов, тусклое солнце не дает тепла, едва заметное на низком, таком же тусклом небе, но Джерри не холодно - он позволяет себе раствориться в бездумных, механических движениях, однообразных, широких, пока ему не становится жарко, пока каждая мышца в теле, изнавающем без должной тренировки, не начинает гореть, размятая и разбуженная.
Это едва ли занимает больше получаса - может, немногим больше, и Джерри берется за наружные ручки дверей, ногами сбивая примерзший к краю автобуса лед.
- Кэрина, - зовет он, - push inside! Push! Do you hear me?
Их совместными усилиями смерзшийся металл поддается, двери открываются. Джерри, пригнувшись, влезает в автобус, заставляя его качнуться, с удовольствием наклоняется над кастрюлей, огню в которой Карина не дала погаснуть, расставляет пошире пальцы. Руки, красные, замерзшие, сейчас больше напоминают крабьи клешни - Джерри поглядывает на их жалкую пищу, не требующую приготовления, с жадностью, втягивает носом запах чая из стоящего тут же ковша.
- How are you? - спрашивает. - Болит? Все еще болит?
Им бы сегодня уйти отсюда, и чем дальше, тем лучше - а для этого стоит выйти пораньше: зимние дни совсем короткие, а идти через снежные заносы будет тяжело.
- Have you seen the map yet? Карта? Куда нам идти.
У него есть эта карта - но Карина местная, знает, что на самом деле скрывают эти обозначения на бумаге, лучше себе представляет, куда стоит сунуться, а какое место обойти стороной.
Руки ноют, саднят, как будто он их в кипяток сунул. Джерри неуклюже шарит в рюкзаке, вытаскивает банку оливок - это тоже из запасов Карины, но не мерзлую сырую собачатину же глодать - и пытается всунуть неслушающийся палец в тонкое кольцо на крышке, но неудачно. Недовольно сует банку Карине.
- Луковое горе, - кивает, мол, все так, и протягивает руки над огнем. Постепенно остывает - в автобусе по-прежнему прохладно, так что пот не высыхает, но превращается в холодную пленку на коже, впитываясь в воротник рубашки, в ткань на спине. Джерри думает о лете - о том, когда можно будет мыться в озерах и ручьях, когда не придется разводить костер, нагревать воду или топить снег. До чего меняется взглдя на такие простые вещи - еще прошлым летом он не ценил возможность просто помыться, а сейчас вспоминает об этом с ностальгией. Об озерной прохладной воде - а не о кабельном телевидении или кокетйлях со льдом.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Ну, значит, живот сегодня не болит - это хорошо, а то Джерри вчера дергался насчет этого: вроде понятно, что оставаться в поселке никак нельзя было, ждать, пока этот Толян приедет или придет с другими, у которых оружие и снегоходы, но и вроде как тащить девчонку через меетель было такой себе идеей. Впрочем, он ей и сегодня отлежаться не даст - увы, нужно идти, в этом автобусе они долго не протянут без возможности костер нормальный разжечь и мороженое мясо приготовить. Мерзлая картошка в сыром виде тоже не еда, так что нужно дальше идти. Еще дальше, как можно дальше от "Светлого", пока внутреннее чувство не скажет Джерри, что все, достаточно безопасно.
И хорошо, что у нее больше живот не болит - найденная в том большом доме аптечка не бездонная, кто знает, когда им болеутоляющее потребуется, причем всерьез потребуется. Вот через месяц и потребуется, думает Джерри, а сам кивает, ищет в тюке, из которого кастрюли и кружки достал, ложки - находит. Одну дает Карине, вторую  - себе, зачерпывает из банки несколько оливок, отправляет в рот и над картой наклоняется.
Горячая кружка с чаем в руках - приятно, руки отходят, ноют, но это тоже приятно. Согреваться приятно.
И оливки вкусные - кисловатые, холодные, с маринадной терпкостью. Мелкие, правда, да еще с косточками - Джерри обсасывает во рту твердые косточки, сплевывает в ложку, складывает тут же, на краю сиденья, с небольщую пирамидку: одна, вторая, шестая...
- Yeah, I can, - отвечает он, разбирая, о чем она спрашивает - понимает или нет. - Lake. Camping. Military base. Sporting camp. Yes, I understand.
Он смотрит на эти три точки на карте, находит отмеченные вчера - "Светлый" и поселок со странным названием, в котором она жила.
От поселка до показанных баз - далеко, это Джерри, масштаб карты изучивший, может и так прикинуть. Не вот совсем - но и не час ходьбы, особенно зимой, по нерасчищенному заснеженному лесу. Выбираться на то, что раньше было дорогами, ему не хочется - кто знает, насколько Толян упорный, кто знает, насколько его ребята хотят отомстить тем, кто пятерых их товарищей положил, так что Джерри предпочитает и дальше в лесу держаться, где снегоходам затруднительно их нагнать будет. Может, и зря так перестраховывается - но все вспоминает, что увидел, когда в дом вернулся. Не может, не вспоминать - хорошо еще, что Карина держится, беез истерики, без всего, потому что Джерри и не знает, чем бы ее утешать: не бойся, я никому не дам тебя обидеть? Никому не дам тебя тронуть?
Как будто и правда может такое пообещать - и про то, что она не умрет, и про то, что все хорошо будет.
Мир изменился - эти обещания, и прежде-то бывшие просто словами, сейчас стоят еще меньше, и она достаточно умная и взрослая, чтобы это понимать, но все равно делает вид, что верит, и Джерри старается не думать, зачем, почему, что их ждет впереди и где он ее оставит.

В одной из этих точек могут быть люди - относительно безопасно, и она сможет остаться там, и он пытается по безликой карте понять, какую выбрать - куда пойти.
Открывает пачку сухариков - они лежалые, но соленые, жирные. С оливками даже вкусно. Вторую пачку Карине пододвигает, а потом только догадывается посмотреть на сами пачки - на одних нарисован чеснок и это русское заливное, на других, вроде, помидора и соль.
- What do you like more? Что хочешь? Выбирай, - предлагает, отпивая чай.
Чай крепкий, терпкий - горячий, и Джерри тепло возле кастрюли, хоть и без куртки, и даже руки больше не ломит.
Он лезет в вещмешок, вытаскивает небольшой обмоток - в его собственную майку завернут компас, выменял на прошлой своей стоянке. Там ребята обжились на базе бывшего военно-патриотического лагеря, там таких полезных вещиц полно было, не только планшеты с джипеэс-навигаторами, которые сейчас все равно бесполезны, раз зарядить их нельзя, даже если спутники по-прежнему в небе. Зато компас электричества не требует, а Джерри, понятно, пользоваться таким умеет: в детстве был бойскаутом, ходил в трехдневные походы, когда ему едва двенадцать исполнилось.
Джерри ставит мушку визирного устройства на нолевое деление на круглом циферблате, кладет компас на сиденье, проверяя, чтобы лежал ровно, и отпускает тормозок магнитной стрелки. Поворачивает компас, пока стрелка не ложится ровно на нулевой отсчет, поворачивает карту под ним, чтобы север на карте совпал с севером на компасе.
Отмечает на компасе примерные направления обеих баз - одна юго-восточнее, вторая сильно на восток.
Поселок, как и "Светлый", а остались западнее, на северо-запад - Санкт-Петербург. Джерри понятия не имеет, где они прямо сейчас согласно этой карте - разве что очень примерно может показать область, автобуса-то этого среди ориентиров нет, но зато понятно, куда двигаться.
На восток. Так или иначе, он все равно идет на восток - и даже если застрянет до весны где-то, то лучше застрять восточнее.
- Вот сюда пойдем, OK? - говорит, показывая на спортивную базу. - Поедим и пойдем. Ты можешь? Идти можешь?

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Скрипучий, старческий, но громкий голос слышен хорошо, только слова Джерри разбирает плохо - старик не то шепелявит, не то пришепетывает, да еще слова какие-то незнакомые, так что приходитяс полностью на Карину положиться и ей переговоры оставить.
Она это будто чувствует, хватает Джерри за руку прямо в своей варежке, приближает лицо к его лицу - на ресницах снова снег, щеки красные. Говорит быстро, тихо про то, что они должны быть хорошими.
Джерри кивает - понял.
Кивает и беретту на предохранитель ставит, сует в карман и отпускает, позволяя пушке скользнуть поглубже.
- Здравствуйте, - говорит - ну не немым же ему притворяться. - Do you speak English?
- Ась? Чаво? - в небольшом окошке виднеется чей-то любопытный глаз, клок седой бороды, потом высовывается ружейное дуло и окошечко еще шире открывается. - Не слыхать, чавой?
Карина берет на себя эту сложную часть, пока Джерри демонстрирует пустые руки, принужденно улыбаясь. Собака заливисто лает, потом, после окрика, замолкает - Джерри недоверчиво прислушивается: что, их пустят? Пустят переночевать?
Может, получится узнать, далеко ли еще до спортивной базы и что там вообще - потому что вот этого жилья на карте нет, здесь вообще, если судить по карте, лес, причем вроде заповедника, федеральная территория, так что Джерри и не ждал тут ничего, а вот поди же ты, как чудо, иначе пришлось бы им на снегу ночевать, в сугробе, выкопанной норе. Так что Джерри готов - готов быть хорошим, очень хорошим, чтобы их этот старик впустил, а не прогнял.
Ему, конечно, тоже про всякое думается - но раз по ним сразу огонь не открыли, то, наверное, это хороший знак? Карина вот тоже при их первой встрече на него свою двустволку направила - но не выстрелила же, просто времена сейчас такие, даже хорошие люди сперва недоверчивы к незнакомцам.

Узкая калитка в добротных воротах отворяется, невысокий кряжистый мужик в шапке-ушанке и тулупе вроде того, что на Джерри, машет приглащающе ружьем.
- Ну проходите, коли добрались. Только, чур, не шалить, а то мигом Полкана спущу...
Полкан - громадная псина неопределяемой породы - натянув цепь, стоит возле хозяина: уши торчком, красный язык вывален, серые бока вздымаются, вокруг морды пар. Джерри готов побиться об заклад, что в Полкане как минимум четверть волчьей крови.
- Ружьишки есть? - спрашивает мужик. - В дом с ружьишком не пущаю, не надобно мне энтого...
Карина дергает Джерри за руку - снова.
Беретту и трофейные макаровы приходится отдать - Джерри себя сразу как голым чувствует, неуютно, но поглядывает на освещенные окна дома, прячущегося за забором от леса и его обитателей, представляет себе, как там хорошо будет внутри - тепло, и отдохнуть получится, погреться, одежду просушить, и отдает мешок старику.
Тот сует в мешок нос, хмыкает, взвешивает на руке, но смотрит на Карину вроде как по-доброму.
- Ну вот и славненько. Идемте в дом, неча на морозе-то стоять... Полкан, сторожить.
Пес провожает до крыльца, пока цепь позволяет, потом возвращается к добротной будке из толстых бревен, промазанных глиной и утепленных паклей, садится, не обращая внимания на снег.
Джерри наскоро осматривается - двор побольше, чем возле дома Карины, и постройки выглядят поновее. Кроме того, одну из дворовых построек он определяет как гараж - интересно, что там? Дальше поленница, заполненная дровами, чурбан для рубки под навесом, несколько сараев. Что это за хозяйство в лесу, думает Джерри - кто будет селиться так далеко от другого жилья и, самое главное, зачем?

Внутри дома тепло - топится печь, не меньше, чем в доме Карины, зато сам дом куда больше, куда крепче. Половицы не скрипят, мебель довольно новая, есть даже большой телевизор в креплениях на стене, напротив - иконы, а рядом - портрет Путина. В доме пахнет жизнью - тут не выживают, тут живут.
Хозяин ставит ружье к столу, раздевается - снимает припорошенный снегом тулуп, ушанку,стряхивает на пороге и вешает на крючки возле печи, затем оборачивается к гостям, осматривает их обоих, а также рюкзаки и вещмешок Джерри.
- Неча стоять, раз вошли. Раздевайтеся, вот тут обогреться можно, ну и рассказывайте, кто такие да откуда будете... Чего в лесу забыли, али не знаете, сейчас тут шастать только беду наживать?
Оглядывает Карину, качает головой.
- Ой тоща... Есть-то, поди, хотите? У меня, правда, немного, но что Бог послал...
Он ставит на стол какой-то низкий полукруглый хлеб под белым полотенцем, мед в поллитровой банке, потом, будто поколебавшись, бутылку с мутной жидкостью - самогон, узнает Джерри.
- Вот, милости прошу. Все свое - пасека у меня тут малехонькая в лесу подальше, так что медок свой, и хлеб я сам пеку, и вот... Тоже свое, все натуральное. Чем богаты. Садитесь, отведайте. Мясца не предлагаю - нету у меня сейчас мясца, но да ничего, утро вечером мудренее...
И старикан улыбается желтыми от никотина зубами.