[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Джун приходит к нему, уложив Лиз - забирается под одеяло, прижимается всем гибким горячим телом, целует, нетерпеливо гладясь об него.
- I missed you, honey, - выдыхает Джерри, когда она забирается ему в трусы, - I really missed you.
У нее горячее сладкое дыхание - сладкое, как ее имя, и в темноте Джерри реагирует на ее прикосновения, его тело реагирует на ее касания, не может не отреагировать - он так скучал по ней, так долго скучал.
- Come to me, honey... come to me... Okay...
Окей, тянет Джерри, обхватывая ее, притягивая к себе, под себя. Оглаживает ее узкие плечи, тонкую талию, круглую задницу... Окей, и он тянется к ее губам. Она пахнет по-другому, но его волнует этот ее новый запах - что-то острое, свежее, и Джерри сцеловывает с нее этот новый вкус, с ее языка, ее податливых губ, горячей щеки, запрокинутой шеи. Вылизывает местечко под ухом, впадину между ключицами - не торопится, помнит, что она любит начинать неторопливо, хочет, чтобы она захотела его так же сильно, как он уже хочет ее, а он хочет, несмотря на тяжелую голову, несмотря на то, что перебрал, и она может чувствовать, как сильно он ее хочет, реально хочет, потирается о ее пальцы, толкается ей в ладонь.
Даже не замечает, что на поцелуй она отвечает как-то скованно - но это все уже слишком много для него, и уже становится слишком сложно сдерживаться, слишком сложно быть терпеливым.
- Sweetie, I want you so hard, - рычит Джерри, заводясь все сильнее под ее пальцами, тиская ее тело, задирая на ней майку, едва контролируя себя, чтобы не прижать ее к кровати, вминая, накрывая собой. - Oh, sweetie...
Целует верх груди, ниже, коленом раздвигая ей ноги, приподнимается, придвигая ее ближе к себе за бедра, лижет ребра, упругую грудь, плоский живот, над полоской трусов...
Гладит - широко расставленными пальцами гладит живот, ниже, поверх трусов, наклоняя голову ниже, снова накрывая ртом ее рот, ловит ее резкое, рваное дыхание, дышит ею.
Гладит - и останавливается, задев это, и ее инстинктивное движение его останавливает, и Джерри убирает руку, поднимает выше, на лобок, гладит большим пальцем впадину пупка.
Точно, менструация, всплывает откуда-то. Менструация.
Джерри снова возвращается к ее губам, на этот раз куда сдержаннее, целует в уголок рта, перекатывается на бок, подтягивая ее к себе, к груди ее голой грудью.
Устраивается вместе с ней поудобнее, притискивая ее поближе в объятиях, так крепко, чтобы ничто - ни время, ни что другое - не смогло ее у него отнять, фыркает на ухо.
  - I love you, honey June. I love you so much.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она шепчет ему ответное признание, целует, прижимается и не отпускает, как будто по ее меркам он еще недостаточно возбужден, продолжает ему подрачивать, пока у Джерри, кажется, сердце не проваливается в член, реагируя на каждое движение ее пальцев по стволу, крепко его обхватывающих.
Вовсе она не хочет останавливаться, она хочет закончить начатое - и он так долго, так отчаянно скучал, так что он отвечает ей на эти движения, гладит ее спину, острые лопатки, круглую задницу, забираясь пальцами под резинку трусов, целуя ее подставленное горло, а ее отросшие, выбившиеся из косы волосы, пахнущие дымом и еще чем-то новым, щекотят ему лицо, попадают на язык.
Джерри снова фыркает, притирается ей между ног, зажимая ее руку между ними - они оба этого хотят, и она тоже.

- Это просто кровь, - сказала ему Джун в первый раз, когда у них дело дошло до секса во время ее критических дней. Они еще не были женаты, но недавно начали жить вместе и регулярный секс только входил в их жизнь. День был совершенно обычным, разве что Джун была несколько тише, чем всегда, и затем, после ужина, мытья посуды и киношки в обнимку, Джерри уложил ее на спину на кровати - все было совершенно обычным, кроме вот этого, кроме ее менструации, и Джерри остановился в легком замешательстве, не уверенный, что правильнее сделать.
- Это просто кровь, щеночек, мы всего лишь испачкаем простыни, - в темноте ему показалось, что Джун улыбается, потом она пошевелилась, раздвигая ноги шире, скользнула ногтями по его локтю, закинула руку на шею, притягивая к себе. - Первый день - не всегда, но потом - да. Потом да, милый.
А потом она тихо засмелась:
- Такой большой щеночек не должен бояться крови.
Джерри не боялся крови - он не хотел сделать ей больно, не особенно будучи в курсе, как это все у женщин устроено в эти дни, но Джун развеяла его опасения: ей не было больно, и хотя да, они действительно изгваздали простынь, это, как оказалось, была единственная проблема.

Так что Джерри не останавливается, раз она не хочет, чтобы он останавливался, вообще не очень-то отдавая себе отчета в том, что под действием самогона позволяет стереться границе между сном и реальностью, что принимает за оставшуюся давно в прошлом жену совсем другую женщину - потому что эту женщину он тоже хочет. Потому что она отвечает ему ломким шепотом, потому что она прижимается губами к его шее, к плечу, отвечает на его поцелуи, и это ее грудь удобно ложится ему в ладонь, когда он перестает гладить ее спину и ведет пальцы дальше, через проступающие ребра, чтобы поймать ее вздох.
И эта женщина тоже хочет его - в этом невозможно усомниться, потому что она раздвигает ноги, реагируя на его касания, горячо выдыхает ему в плечо, прижимается сама, потираясь грудью, и Джерри тянет с нее трусы, переворачивая ее на спину, устраивась у нее между ног, стаскивая трусы с себя.
Одеяло сбилось в ноги, но в комнате уже не холодно - а может, это ему не холодно, потому что жар, порожденный ее прикосновениями к его члену, распространяется дальше, горячей волной по всему телу, жаркой пульсацией в такт сердцебиению, накапливается, собираясь внутри, и усиливается, когда Джерри мягко оказывается внутри.
Легкое сопротивление - или оно не было легким - он едва замечает. Едва замечает, не придает этому значения, целует ее раскрытые губы, глотает ее судорожный резкий выдох, опираясь на локти по обе стороны ее плеч.
Она узкая - но скользкая, горячая, влажная, и это так хорошо, так много после всего этого времени без нее, что Джерри полностью растворяется в этом ощущении - в том, как она обхватывает его, как он внутри, и он двигается - широко, плавно, вцепившись в мягкую застиранную простынь, пахнущую резко и муторно, пока еще может двигаться плавно, а не вбивая ее в матрас под ними, пока еще может помнить о том, чего хочет дать ей.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она тоже двигается - вместе с ним, приподнимает бедра, вцепляется ему в плечи, подается назад, и Джерри падает за ней, в нее, тяжело прижимая ее к матрасу, чувствуя ее выдохи, влажно оседающие на его голом плече. Она другая, сейчас другая - может, ей не нравится, что от него тащит спиртом? Не нравится, что без одеяла в комнате довольно холодно, или что он не слишком-то внимателен, поторопился уложить ее на спину?
Джерри поворачивает голову, целует ее в горячую щеку, в краешек рта, гладит по волосам, стараясь не слишком тяжело ее прижимать собой.
Ее майка тут же, за головой, на подушке, которую он сдвинул в сторону, и в темноте наволочка в какой-то мелкий цветочек белеет как слепое пятно, а Джун Карина выгибается под ним, и Джерри касается ее бедра, круглого колена, подтягивает повыше.
Выходит, задерживается над ней, снова целует губы, шею, узнавая ее - вот теперь действительно узнавая, и короткий пьяный эротический сон превращается в другое, становится реальностью, той реальностью, которая тяжело бьет в голову, давит на плечи.
В этой реальности Джерри далеко за двадцать - да что там, он перевалил за сорок, и в этой реальности они с Джун в разводе куда дольше, чем прожили вместе, но женщина под ним тянется к нему губами, впускает его язык в свой рот, двигается вместе с ним, касается плеч, и Джерри с тяжелым выдохом снова скользит в нее, узкую и горячую, резко, рвано, хочет оказаться в ней как можно глубже, еще глубже.
- Well, sweetie, please, - хрипло просит Джерри - эта просьба даже не нуждается в переводе, она вся в его дыхании, на его коже, в его движениях, и он подается вперед, еще ближе, еще сильнее в нее, вцепляясь в мягкую застиранную простынь, на самом краю, опускает голову, щекотя ей шею и грудь бородой, и кончает на длинным выдохе, прижимаясь лбом к ее шее.
- I missed you, honey, - говорит Джерри, когда вспоминает, что может говорить, тяжело отваливается в сторону, еще чувствуя, как она горячо сжимала его собой, еще чувствуя этот момент  накрывшего его с головой оргазма, который, однако, с каждой секундой отдаляется, становится не таким ярким, и Джерри постепенно возвращается.
Голова гудит, в горле сухо, зато яйца пусты и это чисто физическое умиротворение невозможно ни с чем спутать. Он приподнимается на локте, пока реальность запускает в него свои когти - этот дом, комната, постеленная на полу постель... Женщина рядом, чье тело, чей запах и вкус кажется ему теперь знакомым - да и не женщина вовсе, девочка, почти ребенок.
- Кэрина? - глупо спрашивает он, чувствуя себя так, будто с разгона налетел на стену. В дерьмо налетел, если уж быть честным.
Все это - не бойся, не трону, не обижу - оказалось просто пустой брехней, и вот он лежит почти на ней, ничуть не лучше тех уродов, которые заявились в ее поселок два дня назад. Ничуть не лучше - потому что так даже хуже, он надрался, после дня пути, на почти пустой желудок махнул этого самогона, и вот в итоге что, позволил себе обмануться дурной фантазией о бывшей жене, чтобы уложить в койку ребенка.
- How are you? - продолжает он спрашивать. - Больно? Тебе... Did I hurt you?
Его все еще не отпустило опьянение, Джерри никак не может собрать в кучу разбегающиеся, расползающиеся мысли, тяжело трясет головой, чувствуя, как поднимается внутри омерзение - отвращение к самому себе.
Ей пятнадцать, пятнадцать лет и у нее больше никого нет - неужели так трудно было держать свой член в штанах, неужели так трудно было понять, что девочке нужен отец, а не это - не любовник, в три раза ее старше, не неуклюжий первый сексуальный опыт в чужом доме, на чужой простыне, с чужим, если уж на то пошло, мужчиной.
Джерри осторожно подтягивает ее снятую майку, комкает в мягкий ком - ей, наверное, нужно чем-то вытереться, и одеться, обязательно, им обоим нужно одеться.
- Did I hurt you? - снова спрашивает он настойчиво. - Сильно плохо? Сильно больно?
Он, понятно, не решается до нее дотронуться - вдруг она решит, что он снова - поэтому просто находит наощупь ее ладонь, всовывает мятую майку.
- Are you cold? Холодно?

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она майку берет и на этом все - Джерри видит в темноте очертания ее тонких рук и ног, ладного горячего тела, которое только что дышало с ним в унисон, раскрывалось для него, осталось на его губах привкусом горького мыла и дыма.
Дела плохи. Дела плохи - и когда она тихо шмыгает носом, Джерри слышит эти первые признаки надвигающегося.
А чего ты ждал, жестко спрашивает он у себя. Чего ты, блядь, ждал - что она будет счастлива? Вот так - счастлива?
К шмыганью прибавляются всхлипывания - в темной комнате они звучат тихо, но достаточно слышны. Слышны ли за стенкой? Как он будет объясняться с хозяином этого дома, когда тот - и вполне справедливо - захочет вышвырнуть его, Джерри, вон, и будет совершенно прав, потому что и Джерри поступил бы точно так же на его месте?
Джерри думает - это, наверное, в самом деле выход. Свалить - оставить ее здесь, в теплом доме, в компании человека, который ее не обидит, рядом с печкой, под одеялом, а не тащить с собой неизвестно куда, но эта мысль, еще вчера кажущаяся ему в целом такой верной, сейчас горчит, и Джерри пытается понять, нащупать, что не так. Объясняет себе - а если эти, из "Солнечного", вернутся? Найдут ее здесь? Те отморозки хотели ее трахнуть и убить - и их товарищи могут быть ничем не лучше.
Ты хотя бы не собираешься ее кончить, грубо говорит сам себе Джерри. Трахнуть - ну да, но не убить.

Она ревет - ревет по-настоящему, бормочет что-то неразборчиво, но Джерри выцепляет: ты сказал, что хочешь. Сказал, что любишь.
Вот черт, думает Джерри - он в самом деле такое говорил? В самом деле вот это?
И что теперь? Малыш, мне приснилась жена, с которой мы двенадцать лет как в разводе - приснилось, что мы на ферме моей сестры и занимаемся сексом, ей-богу, не принимай это все всерьез...
Джерри слушает, слушает, слушает - не знает, что делать, не знает, как это исправить, не знает, что ей сказать.
Потом все же тянет ее к себе за плечи, мягко, но решительно, обнимает, стараясь не касаться груди, вытирает большим пальцем слезы, гладит в темноте по голове.
- It's true, I wanted you so much, - признает Джерри. - But you shouldn’t have come. Я хотел, но...
Он замолкает - что но? Кто из них должен был думать головой?
Он что, пытается переложить вину на пятнадцатилетнюю девочку?
Джерри резко замолкает. Вздыхает, продолжая гладить ее по голове.
- Please, sweetie, stop crying. Whatever, just don't cry. I'm so sorry, Кэрина. Не плакать. You want some water? Drink? I’ll get you some water. And chocolate. Stop crying.
Он прямо слушать не может, как она ревет - сердце ему вынимает без ножа, вот как это. И сознание своей собственной ошибки у Джерри прямо под кожей сидит - ничего он не может сделать нормально, только для одного и годен: только для войны, не для чего другого.
Он все гладит ее по волосам, тянется за пределы этого матраса на полу, нашаривает мешок, наощупь вытаскивает оттуда фонарик, осторожно включает - не на нее, понятно, направляет, в сторону, под кровать, где стоит обтрепанный чемодан, выглядящий на удивление чуждо здесь, в этом лесном укрытии.
Но и такого света хватает, чтобы увидеть ее блестящие глаза, полные слез, мокрые розовеющие щеки... Взгляд Джерри скользит ниже, на упругие грудки с розовыми сосками, бледный живот...
Он поспешно поднимает глаза, подтягивает на нее одеяло, кутает плечи.
- Я помогу, хорошо? Можно мне? - спрашивает осторожно - да что же такое-то, как же его так занесло. Оглядывается - их трусы, трогательно перекрученные, валяются на холодном полу, и Джерри тащит их поближе, разделяя, и заодно цепляет и свою майку, так и валяющуюся на куче одежды.
- Надеть, ok? Длинная, большая. Удобно, ok?

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Они одеваются - она влезает в его майку, Джерри натягивает трусы, и их тени дергаются и прыгают вытянутые на полу в тусклом свете фонаря - и ему становится чуть проще. Совсем немного - потому что Джерри плохо представляет себе, что ему ей сказать.
Ему уже вроде как понятно, что она хотела, чтобы ему понравилось, и теперь вроде как беспокоится именно об этом - спрашивает, понравилось ли ему, спрашивает, что это все потому что она некрасивая...
Спрашивает, совсем ли она ему не нравится, совсем ли он ее не любит - Джерри не уверен, что верно перевел. Думает, что это все из-за того, что она одна боится оставаться, вот и думала, что если даст ему, то он ее не бросит одну. Только он бы и так не бросил - понятно же, что не бросил бы.
Ему понятно, а ей, значит, нет.

- Нравишься, - говорит Джерри, отдавая ей ее трусы и с трудом подбирая слова по-русски. - Ты нравишься. И это понравилось. Только ты... so young, do you understand? Little girl. That's problem. That's... нельзя. Illegal. Crime.
Она успокаивается - она вообще быстро успокаивается, когда он ее по голове гладить принимается, смотрит настороженно: щеки красные в пятнах, нос распух, губы опухли. Не то что красавица, конечно, но Джерри, понятно, на эти мелочи не смотрит.
Ну и то, что она от него вроде как упрыгать к себе на кровать не торопится, наверное, что-то да значит.
Первая его почти паническая мысль, что он ей причинил травму, сделал больно, перестает у него в голове крутится, как заведенная - она не отшатывается от него, ничего такого, и, как выяснилось, вообще о другом расплакалась.
Лучше бы, конечно, чтобы ничего не было, но тут уж как есть.
Джерри трет гудящую голову.
-  Я скоро, - говорит, отпуская ее плечи.

Пол прохладный, когда он босиком идет в другую комнату, с печью и столом. В окно заглядывает хмурая луна, посыпая холодным блеском снег во дворе этого счастливо найденного дома.
На полках - стаканы, чашки, все есть, Джерри берет большой стакан, наливает из остывшего чайника, стоящего на краю лавки у печки. Вода чуть теплая, вкусная - он выпивает стакан, наливает снова и это уносит, возвращаясь.
- Хочешь? - показывает Карине стакан.
Если не захочет - пусть тут стоит, ему с утра точно не помешает.
Садится обратно, на растеленные на полу одеяла.
- Кэрина... You're young, and innocent, and good. Smart, and beautiful, and so young... Look, I really like you. Нравишься, очень нравишься, but it's incorrect, because I need to go home. Do you understand? Не могу остаться. Должен вернуться.
Джерри не знает, как, не знает, получится ли это у него - но это то, что дает ему цель, дает смысл, этот запланированный путь от границы до границы. Планируя его, он не думал, что встретит Карину - и уж точно не думал, что между ними что-то случится и что-то завяжется, и сейчас, конечно, чувствует себя лжецом - хотя не врал ей, сразу сказал, что уйдет, что не останется. Не врал - и все равно именно так себя и чувствует, потому что ей пятнадцать и она, наверное, еще не знает, что секс иногда ничего не значит. Чаще всего ничего не значит, и уж точно не значит любви.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Вроде бы они это проясняют, но у Джерри все равно на душе остается осадок - как-то она притихла и свалила на кровать, хотя даже у себя в доме любила возле него устроиться на ночь, и в автобусе они, чтобы не мерзнуть, спали, как щенки в корзинке, а сейчас, значит, good night.
Ну и к лучшему, пытается заверить себя Джерри - потому что не дело это все, совсем неправильно, и был бы он потрезвее, то сразу бы сообразил. Она не его калибра женщина - не из тех, с кем он последние лет десять дело имел. Вообще не женщина - девчонка. Ребенок.
Эта мысль Джерри совсем не нравится, так что он на пожелание доброй ночи отвечает тем же и заваливается обратно на свои расстеленные одеяла. Выключает фонарик, слушает в темноте - плачет, нет?
Но она больше не плачет и он вскоре засыпает, прямо отрубается, как будто в сугроб проваливается.

Утром он просыпается с раскалывающейся головой, шарит в поисках стакана. За ночь дом остыл, вода холодная, зубы ломит, но с похмелья самое то - сразу немного прочищает мозги.
Надо будет с Кариной поговорить, думает Джерри. Еще раз поговорить, объяснить, что он ее обидеть не хотел - может, и не поможет, но ему не понравилось, что она от него вчера так на свою кровать ушла. Джерри не из тех - уже не из тех - кто любит вместе просыпаться и все остальное, новой семьи не ищет, все так, но тут, чувствует, в другом дело.
Она на него сердится - и имеет право: он обещал, что не тронет, что не обидит, а сам и тронул, и обидел, и может, конечно, она к нему сама пришла, но только ей пятнадцать, а значит, думает он должен был быть. Думать - а не стаскивать с нее трусы при первой же возможности.
К тому же, в комнате ее нет - Джерри одевается, оглядывает испачканную и уже высохшую простынь, кидает сверху одеяло: ладно, разберутся. Старик бы только не начал - потому что Джерри себе-то произошедшее едва объясняет, не то что кому-то сможет.

В большой комнате, где на столе разложены остатки завтрака, тоже пусто, но вот мимо окна проходит хозяин, на миг закрывая свет, потом топает в прихожей, скрипит дверь.
- А, проснулся, - кивает Джерри Степаныч.
Он выглядит возбужденным - будто помолодел даже, и широко улыбается, отряхивая с рукавиц приставшую сухую солому. Расстегнутый тулуп демонстрирует овчинную поддевку.
- Где Кэрина? - спрашивает Джерри.
- Девчушка-то? - уточняет Степаныч, стоя в дверях и рассматривая Джерри так, что тому сразу начинает казаться, что старику известно буквально все, что происходит в его доме. - Так в бане. Я же говорил - баньку с утра затопим, вам помыться с дороги, давно, поди, без бани?
Джерри плохо понимает, что ему говорят - кивает на всякий случай, баня так баня, окей. Может, у этого Степаныча и бритва есть - он сам бородатый, но мало ли, вдруг это его выбор, а не как у Джерри, обстоятельства.
- Ну то-то же, - довольно кивает в ответ Степаныч. - Значитца, банька, а там будем думать, чем стол накрывать... Пойдем, Джерри... А по-христиански как? Женя? Жора? Пойдем, поможешь мне с дровишками, а то с утра спину прихватило, согнуться не могу... Девчушка там уже шурудит, славная девчушка, только тощая совсем, как же вы так, голодали, поди?
А у кого сейчас много еды, думает Джерри, пожимая плечами - то, что было, за год подъели, а новую - так сейчас нельзя в магазин пойти и купить на неделю, да и вырастить не так-то просто, когда мертвые вокруг бродят. Огороды огородами, только ведь их обрабатывать надо - надо воды, надо семян, надо забор, чтобы мертвое стадо не вытоптало или огородника не сожрало, а еще охранять, чтобы такие, как те, из "Солнечного", не забрали весь урожай, так что с едой все сложно.
- Огород, - отвечает Джерри на вопрос. - Маленький огород.
- Да, - соглашается Степаныч. - Землица-то завсегда прокормит... Ну пошли, пошли... Или, может, со вчера желаешь глоток пропустить?
Джерри головой мотает - нет, не желает. Лучше на воздух - подышит, поможет старику, что там ему нужно - нарубить дров или перетаскать. Вместо силовой будет - самое то, чтобы голову проветрить.

Накинув куртку, Джерри следом за стариком идет к бане, стоящей наособицу - куда больше, крепче, чем у Карины. Степаныч что-то болтает, с каждым словом из его рта вырывается облачко пара, его относит в сторону - Джерри особенно не вслушивается, чтобы не напрягаться с переводом, выцепляет отдельное: приезжали важные люди, баня как следует, царская. Проходят мимо одного сарая, другого - возле них пахнет прелой соломой, навозом.
- Куры у меня тут, - старик хлопает по стене, проходя по утоптанной тропинке. - Три несушки и петух  - старый, драчливый, но дело свое исправно делает, каждый день, почитай, свежее яйцо к столу. Хорошие куры, я им с лета заготовил...
Распахнутый дверной проем ведет в предбанник. Степаныч задерживается под навесом рядом с дровницей, Джерри тоже останавливается - поглядывает на баню, но Карина не выходит.
- Вот, Джерри, надо натаскать дров, чтоб я топить начал, а то согнуться не могу... Вон варежки.
Джерри наклоняется за перчатками, принимается собирать полешки, неаккуратно ссыпанные возле чурбана, в который воткнут старый топор - надо будет потом нарубить старику побольше, думает Джерри, в благодарность за постой...
По утоптанному снегу скользит тень, Джерри краем глаза ловит замах, но реагирует медленно, удар поленом сперва роняет его на колени, в голове гудит, затылок, куда пришелся удар, будто взрывается, но Джерри все равно опирается на чурбан, тянется к топору...
- Врешь, не возьмешь! - азартно выкрикивает Степаныч, снова поднимая полено - и не сказать, что спину прихватило.
Еще один удар, темнота.

Джерри приходит в себя от ломоты в плечах, встряхивается и едва сдерживает стон - голова кажется наполненной шипастыми тяжелыми шариками и при каждом движении они впиваются в мозг. Затылок горит, левое ухо и шея покрыты подсыхающей коркой крови, стягивающей кожу, но хуже всего с плечами, на которые пришелся вес бессознательного тела.
Джерри выпрямляется, встает на ноги, снимая с плеч нагрузку, поднимает голову - на запястьях туго застегнутые наручники, цепочка перекинута через балку под крышей.
Пахнет соломой, навозом, лошадьми - в углу стойла, их обитетели фыркают, опуская морды в корыто с водой.
- What's up, - хрипит Джерри, проходясь сухим языком по губам, сплевывает под ноги, оглядывается - Карина тоже здесь, и это неожиданно его радует, что она на глазах, а не где-то, не где-то с этим уродом.
- Hey, sweetie, - говорит, подтягивая цепь, насколько может, чтобы подойти ближе, но в балку вбиты крепкие длинные гвозди через небольшие расстояния, так что его движение оказывается коротким и бессмысленным - цепочка натягивается, дальше ни шагу. - Что случилось?
Чертов старикан их обманул, только Джерри хотел бы знать, для чего - хочет сдать Толяну?
Джерри снова смотрит вверх, крутит кистями, разглядывая браслеты - сидят туго, он пробует снова натянуть цепочку в надежде, что либо крепления не выдержат, либо балка, пробует подтянуться, но металл врезается в основания ладони, натяжение отдается в плечах, недостаточно упора.
- Блядь, - признает Джерри по-русски.

Степаныч снова появляется в конюшне, волочет за собой рулон пленки, бросает его поближе к Джерри, выдыхает, утирая пот, стаскивает рукавицы. Улыбается - так же, как вчера улыбался.
- Ну вот и будет у меня мясцо, у меня и у Полкаши... С осени мясца не ел, а тут до лета хватит... Уж я засолю, хорошо, соли в достатке. А тебя, внучка, - поворачивается он к Карине, - пока не трону, не боись. Тебе надо мясца нагулять, уж не обижайся на старика... Стар я стал, кости глодать, а молоденькое мясцо - оно же самое вкусное, сладкое, будто медовое, и нежное, само во рту тает...

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Джерри слова старика плохо понимает - то есть, вроде, все слышит и даже разбирает, только никак по-настоящему вьехать не может, о чем тот толкует. Все думает, может, есть какой-то второй, третий смысл - какое еще мясцо, какая еще еда - но, кажется, нет, и судя по тому, как меняется лицо Карины, все он верно понимает. Этот старый ублюдок собирается их не просто убить - да еще и съесть.
"Сношать" для Джерри вовсе непереводимо - он из контекста догадывается, и ему эта двойная мораль прямо поперек, и это осуждение на морщинистой роже Степаныча поперек горла встает, как и то, что тот вроде как делает вид, что все это Джерри сам заслужил и на себя навлек.
Может, и так - не с его прошлым, знает Джерри, праведника из себя строить, только есть в этом во всем несостыковка: Карину, получается, бог тоже наказывает?
За то, что живая? За то, что больного в дом впустила и выходила?
Джерри, понятно, не религиозен - но воспитывался в атмосфере, насквозь пронизанной католичеством, какая только может быть в итало-американской семье,  а потому это вскользь брошеннное упоминание о каре его хорошо так цепляет, круто цепляет. И то, что Степаныч им вроде как прощаться разрешает - одолжение делает, милость такую оказывает.
-  I'll kill you, asshole, - обещает старику Джерри, ловит его взгляд и повторяет по-русски. - Я тебя убью, мудак.
Старик только ухмыляется крепкими пожелтевшими от табака зубами, качает головой.
- Это я в тебе сразу заприметил - что ты душегубец, но да ничего, все мы твари Божьи, все под небом ходим, и будем, аки звери лесные, безгрешными, ибо нужда заставляет...
- Я убью тебя! - орет Джерри вслед выходящему из конюшни старику, натягивает цепь, наручники глубоко врезаются в запястья. - I'll kill you! Either way, I am going to put you down!!!

Трясет, тянет чертовы наручники, зло выдыхает - злость прочищает мозги, помогает концентрироваться, даже приглушает головную боль и головокружение.
Все напрасно, и Джерри шумно дышит, обращая внимания на Карину - она совсем нос повесила, бледная, глазища слез полны, того гляди прольются.
- Don't ever press your tear-button again, - говорит ей, как Лиз говорил, только строже: неужели она правда решила, что все, пора прощаться? - Хочет - и перехочет, do you hear me? Подавится.
Джерри старательно гонит от себя мысль, что, возможно, старик не сразу вознамерился их убить и сожрать - не сразу, а только утром, и чтобы не зацикливаться на том, что они с Кариной сами дали этому безумному людоеду повод, вроде как заслужили божью кару, сосредотачивается на наручниках. Они крепкие, настоящие - не какая-то подделка из секс-шопа, и застегнуты пусть и не туго, старик, может, не соображает, как подтянуть резьбу, но это и не нужно: они и так сидят на Джерри как влитые, плотно обхватывая начинающие опухать запястья, глубоко врезаясь в кожу.
Он дергает снова и снова, не обращая внимания на боль - плечи и запястья будто два источника, и волны от них с каждые его усилием прокатываются все дальше и дальше, грозя вот-вот сомкнуться.
Тогда Джерри меняет тактику: пока еще может поворачивать кисти в браслетах, он разворачивает ладони, обхватывает пальцами цепочку, чтобы слегка снять напряжение с плеч, а затем и вовсе пробует подтянуться. Бессмысленно, конечно - может, лет пятнадцать назад что-то и вышло, но сейчас нет, цепочка только врезается в ладони и пальцы, до крови, до мяса разрезая плоть, а толку никакого.
Балка даже не шелохнулась - как после первого всплеска Джерри осыпался сор и труха, так и все: бревно толстое, толщиной в фут, такое не перетрешь шепочкой, не сломаешь, но Джерри стоять без дела и ждать смерти не умеет, вообще не может.
- Кэрина, помоги, - снова зовет Карину. - Вместе попробуем, OK? Повиснуть, OK? Тяжело, сломается, свобода. Сможешь?
Он как может, пытается объяснить ей, чего хочет - подпрыгнуть одновременно, повиснуть вдвоем. Пусть в ней и ста фунтов нет, это, может, их единственный шанс спастись - как-то избавиться от этой балки, освободиться. Наручники - ладно, лишь бы только суметь руки опустить, думает Джерри. У него в кармане нож был - старик, может, не нашел, карманы тактические, штаны с того мертвеца снятые, ножны во швах спрятаны, так сразу и не обратишь внимание, если не искать специально.

Ничего - только еще одна наливающаяся багрянцем борозда на руках. Джерри отфыркивается, крутит шеей, разминая - плечи уже не ломит, они уже горят, еще часок, полчаса - и онемение, и тогда все, даже если он придумает, как с балки их снять, потом потеряет слишком много времени, возвращая рукам чувствительность... Да и есть ли у него этот час или полчаса?
- Разминай плечи, - командует он Карине - может, она сумеет, пока старик будет им, Джерри, заниматься, только как ей суметь, если даже их общего веса не хватает, чтобы чертова балка хотя бы на дюйм сдвинулась.
Джерри смотрит вверх, туда, где перекинута через балку цепочка от карининых наручников, а потом скользит взглядом по цепочке до самых браслетов, в которых она кистями крутит.
Он задирает голову, пытается согнуть пальцы, ощупать свои браслеты, но когда-то у него был практический курс, обучающий, как снять наручники без дополнительных приспособлений, и Джерри снова задумчиво смотрит на браслеты Карины. Нет, конечно, сколько бы времени у них не осталось, он не успеет научить ее выворачивать сустав правильно - это не экспресс-курс.
- Рука свободно? - спрашивает, не зная, что еще спросить.
Вообще не представляя.
Чертова балка толстая - они не могут даже руки вместе свести, чтобы ощупать браслеты, понять, выставлен ли шпенек-блокиратор, не то что чтобы попытаться вскрыть браслеты без ключа - да и чем.
- Попробуй вытащить ладонь. Постарайся, sweetie.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Карина обхватывает его, как достает, прижимается щекой к груди - обещает, что убьет старика. Цепочка, болтающаяся на ее второй руке, которая по прежнему в браслете, звенит.
- Take my knife...In the pocket... Карман, должен быть нож. Найдешь? - просит Джерри, поглядывая на дверь - пока Степаныч не пришел, нужно использовать каждую минуту, и он начинает говорить быстро, мешая русские и английские слова. - Тонкое. Острое. The tack. Возьми нож. Ищи... the tack, the nail... Holy shit! The tack!
Никак не сообразить, как по-русски будет гвоздь - и руки высоко, не покажешь, что он имеет в виду. Джерри вертит головой, но ничего похожего не видит, чтобы Карине показать, чтобы она поняла.
- Okay. Okay, sweetie. Строить дом, do you understand? Hammer and nails? Тук, тук, тук, - изображает он.

Во дворе лает собака, лает и лает - Джерри надеется, что это не значит, что к старику наведались гости. Хоть из "Солнечного", хоть любые другие - друзья Степаныча вполне могут разделить с ним трапезу, а с несколькими Карина не справится, пока он тут висит, как мешок с костями.
Лошади фыркают, тоже волнуются, у Карины рука распухает на глазах - Джерри старается не думать об этом. Этим они займутся позже, как только решат вопрос со стариком. Она сказала, что сломала руку - может и нет, может, просто вывих. Болезненный, неудобный вывих - но это не страшно, такие вывихи он умеет вправлять, просто сустав выскользнул.
Нужно только освободить руки - или хотя бы как-то снять цепочку с этой чертовой балки.
- Подтащи... the bench, - Джерри кивает на скамейку. - Посмотри на... on the handcuff.
Как он собирается объяснить устройство наручников девчонке, которая по-английски только основное, Джерри не представляет - к тому же, сбываются его худшие опасения: снаружи слышны голоса. Вот Степаныч бросает Полкану команду молчать, вот переговаривается с кем-то - и ему отвечают. Один, два, три, четыре мужских голоса.
- Нет, не видал, - слышит Джерри слова старика. - Никого не видал, давно уже - да и кого сюда бог принесет... А чегось, чегось Анатолию Владимировичу от них надобно?
Ему отвечают что-то грубое, но потом слышен смех. Степаныч тоже хрипло смеется.
- Дак это вчерась пришел мертвяк... Я его и упокоил, - отвечает снова - может, они спрашивают про следы, думает Джерри. Вчера, когда они на заимку набрели, метели уже не было, следы могли остаться.
- Постоянно досюда добираются, парами, иной раз и несколько придут, - продолжает рассказывать Степаныч. - Полкана мне на уши подняли - он не любит эту заразу, эх не любит, мигом выть принимается... Чует, Божья тварь, нежить нехристианскую... Ну я взял ружьишко-то и быстро упокоил их... А вы-то чего? Может, коли приехали, обменяемся? У меня патрон кончается, а я вам медку подкину, коли в цене сойдемся...
Ответы Джерри не разбирает - должно быть, переговариваются через забор. Не доверяет Степаныч этим приехавшим, и они ему, видимо, тоже, но сейчас Джерри не чувствует к старику благодарности: он не для них с Кариной старается, а хочет себе жратву запасти, вот потому и пообещал вчера, что спрячет, если кто искать приедет.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
- Последнее, робяты, - болтает на дворе Степаныч, возвращаясь к воротам - должно быть, с самогоном и медом. - Ну давайте, сколько не жалко - без патрона я чего, ничего, считай, а тут и зверья лесного настрелять можно, и озорников разных утихомирить...
Джерри прислушивается, стараясь не дышать - но ответов не разобрать.
Карина балансирует на скамейке, тянет за цепочку, голову задрала, они лицом к лицу.
- Okay, sweetie, - говорит Джерри ей успокоительно. Она больше реветь не собирается, наоборот, вся собралась, гвоздь нашла, тянет, дергает. - Stop, slow down. It's all right, take your time. Не спеши. You see the button on the bracelets? It's lock blocker. You got to hit him just once, but as hard as you can with this. Okay? Нужно ударить, сильно. Очень сильно. The knife handle, okay? Can you reach that blocer?
Он качается ближе к скамейке - мол, обопрись о плечо, не бойся. Земляной пол в конюшне утоптанный, но не особенно устойчив - и скамейка тоже стоит неровно, особенно когда Карина тянется вверх, встает на цыпочки.
- Okay, - снова выдыхает Джерри, прислушиваясь - во дворе все торгуются, но, вроде, пришли к согласию. Упоминается "до весны" - что до весны? Никто сюда больше не пожалует?
- Да ясныть, - соглашается Степаныч с теми, за забором, кого Джерри не слышит, - так вы бы соляру не тратили, а так, по старинке, на лыжах...
Ему что-то отвечают, снова все смеются.
- Да мне уж не по возрасту, - возражает старик, все еще хрипло посмеиваясь. - Ну вот еще табачку прибавлю, сам рОстил, ядрен, крепок табачок мой... А того бесовского, чего вы просите - нет, такого не ращу, не надобно мне такого...

- Гвоздь, - повторяет Джерри слово, произнесенное Кариной, - надо сунуть в замок... Не спеши. Поворачивать, не спеши. Ты услышишь. This'll be a quiet click in the lock... Okay, try again, sweetie. You got this, you got this, you got this.
Еще один взрыв хохота, потом несколько фраз - снова это "до весны", и Степаныч прощается. Негромкий шум снегоходов - запросто можно пропустить, если не прислушиваться или за другими звуками, должно быть, означает, что гости убрались. Джерри напрягается, но старается не дергать руками, не мешать. Плечи немеют все сильнее, он осторожно сгибает и разгибает пальцы, но, судя по всему, мешает - и снова замирает.
Старик разговаривает - но на этот раз с собакой. Обещает, что к вечеру они и думать забудут про наезжающих вымогателей - сулит свежее мясо и славные кости, говорит, что бог так рассудил, раз увел Карину и Джерри из поселка от людей Толяна и привел сюда, прямо в сарай к Степанычу.
Полкан негромко взвизгивает, должно быть, ластится к хозяину.
Джерри думает, с каким удовольствием бы скормил старика его псу.
Снаружи снова слышен скрип снега под валенками, говор старика все ближе - от одиночества, наверное, тот привык разговаривать сам с собой.
- Honey, - говорит Джерри. - Honey, you have to hide right now. I'll distract him and you can run away. Беги. Возьми нож и беги.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Ни хрена они не успевают - и Карина никуда не прячется: Степаныч уже топает у самого входа, сбивая снег с валенок, чтобы не тащить в конюшню, а она все стоит, обхватив его за плечи для равновесия, все ковыряется в замке. Джерри чувствует всплеск адреналина, глухой стук собственного сердца оглушает - как будто рядом кто-то стучит в огромный барабан, и все остальное - фырканье лошадей, хриплый кашель Степаныча, шепот Карины, обжигающий ему щеку над бородой, скрип двери - остается за бортом.
Старик - враньем было сетование на больную спину, враньем было и то, что он прикинулся им другом - кидается на Карину, она дергается, слетает со скамейки, не успевая даже зацепиться за Джерри. Он натягивает металл браслетов, но безрезультатно - она не успела нащупать, как опустить зубцы в запорном механизме, и замок по-прежнему закрыт, а старик вытаскивает нож, поворачивается к Карине: само собой, решил, что Джерри ему не угроза, раз все еще в наручниках.
И тогда Джерри подтягивается на своей цепочке, до крови врезающейся в ладони, и, согнув ноги, резко выпрямляет, пока старик в пределах досягаемости.
Он все еще немало весит - и все еще в неплохой форме. Может, не в лучшей своей форме, но в неплохой, и Степаныч, получив удар в грудь, открывает рот, пытаясь ухватить воздух, сгибается и валится на Карину.
- Кэрина! - вопит Джерри - только и может, что вопить и рваться с цепочки.

Хрипы, бульканье - все это заполняет конюшню. Степаныч шевелится, из-под его тела выползает Карина, по-прежнему сжимая нож в левой руке - лезвие, рукоять, ее руки, одежда, даже лицо и светлые волосы, все в крови, яркой, ярко-красной, и она смотрит на тело старика, под которым расползается лужа крови, смотрит, не двигается, только странно дергает плечами, как будто пытается вздохнуть.
Джерри возносит любому богу, заглянувшему сейчас в сарай, короткую, но крайне искреннюю молитву.
- Hey, sweetie, - зовет Джерри. - Кэрина, don't look at him. Listen to me, just don't look at him, right? На меня, okay? Кэрина. Honey,  listen to me, I beg you.
Она все же оборачивается - с покрытого кровью лица на Джерри смотрят глаза древней старухи, будто пылью присыпанные.
Джерри шумно выдыхает, крутит головой, но Степаныч не поднимается. Мертв.
- Honey, put the knife down, please. Опусти, хорошо? Все кончилось. Все хорошо.
Не кончилось и не хорошо - браслеты на руках Джерри этому свидетельство.
Джерри старается говорить мягко, успокоительно, и не отрывает взгляда от глаз Карины - как будто загипнотизировать ее хочет.
С радостью бы уволок ее подальше от тела - да только не может с места сдвинуться из-за этих наручников.
- Well, he should have a set of keys on him, - осторожно говорит он - да, ладно, если у старика был ключ, то ей придется посмотреть на труп. Даже дотронуться - перевернуть, обыскать.   - Did you see him drag me here? Did you see the way you put this on me? Видела у него ключ? Когда он... Видела?
Если ключ не у него? Вдруг где-то в доме?
Нет, думает Джерри, старик явно собирался начать с него и только отвлекся на гостей из "Солнечного" - наверняка таскал ключи от наручников при себе.
- Please, sweetie, look for the keys, - очень-очень ласково просит Джерри - как может. - Поищи. Он уже мертв. Ничего тебе не сделает. Не обидит. Найди ключи, honey.
Лошади громко ржут, трясут гривастыми головами, беспокойные из-за густого запаха крови, на улице надрывается пес - как будто тоже чувствует, что с хозяином все кончено, но Джерри не отводит взгляда от лица девочки: лишь бы она услышала, лишь бы вернулась оттуда, куда, ему кажется, ушла.

Она все же находит ключи, снова подтаскивает скамейку, двигаясь, как сомнамбула, забирается, поднимается на цыпочки, чтобы достать до замка наручников, и наконец-то Джерри может опустить руки. Ломота в плечах сменяется острой болью, но это быстро пройдет, он знает - просто немного потянул мышцы, ничего серьезного, как и ссаженная на ладонях кожа.
Джерри забирает у нее нож и ключи, осторожно снимает наручники, болтающиеся на ней, а потом осторожно подхватывает на руки - ему в самом деле кажется, что ее едва ноги держат, и если он ее не подхватит, она упадет прямо на земляной утоптанный пол.
Кровь старика, обильно покрывающая ее одежду и руки пачкает ему свитер, но Джерри не обращает на это внимание, прижимает ее к себе, стараясь не задеть покалеченную правую руку, несет ее в дом, перешагивая через вытянутые неподвижные ноги Степаныча.
В доме тепло - тот натопил печь, на которой греются две огромные кастрюли с водой. Это приготовления, понимает Джерри. Он собирался убить меня-  наверное, перерезать горло, а потом разделать, чтобы жрать. Кормить свою псину и Карину - как он сказал, она слишком тощая? Нужно откормить.
Джерри начинает тяжело, хрипло дышать, стоит ему об этом подумать, в доме не разувается, даже не стряхивает снег с ботинок, инстинктивно проходит в комнату, где они спали, сажает Карину на прикрытую покрывалом кровать, опускается перед ней на корточки, заглядывая в лицо, осторожно берет в ладони покалеченную опухшую руку - большой палец ободран, торчит как-то криво внутрь ладони, и Джерри про себя думает, что нужно сделать: определить, вывих это или перелом, принести льда, придумать, как наложить шину или хватит просто тугой повязки...
А потом отбрасывает эти мысли, касается ее лица, вытирает кровь со щек, тянет вверх ее свитер, на котором тоже алеют кровавые разводы. Толстая шерсть не успела пропитаться кровью, так что ее майка не пострадала, и Джерри складывает свитер рядом, не выворачивая - все равно придется стирать.
- Honey, say something to me. Поговори со мной. Все хорошо. Все хорошо, honey. You saved both of us. Ты молодец. Do you understand me?
Он держит в руках ее ладони, холодные ладони - говорит очень-очень спокойно, как будто спать ее укладывает, неторопливо, подбирает русские слова.
- Мне нужно... вернуться. Понимаешь? Чтобы... он не встал. Ты побудешь одна? Недолго. Совсем недолго. Я вернусь через три минуты. Хорошо?

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она, видимо, в шоке - в сильном шоке, и хоть она и ловит его взгляд, все равно как будто из-под воды смотрит, осторожно отнимает у него руки, кладет на колени. Кивает ему - рот открывает и закрывает, но ни звука. Джерри хмурится, но тоже кивает, встает, подтягивает на ее плечи одеяло - в комнате не особенно холодно, однако ее колотить начинает, и это, конечно, шок, и Джерри думает, что с этим тоже нужно будет разобраться.
Но сначала - старик. Ни к чему им здесь ковыляющий по двору зомби, да и лошади - Джерри тоже вспоминает о лошадях. Мертвец доберется до животных и только прибавит ему работы.
Он осторожно треплет Карины по узкому плечу.
- Три минуты, - повторяет.
И уходит.

Старик уже встал, когда Джерри, прихватив топор из чурбана возле бани, в котором тот так и торчит, возвращается в конюшню. Встал и тянется к лошадям, но мертвые войны не работают, так что он уперся в калитку ближайшего стойла и только пугает кобылку , которая жмется к противоположной стене, фыркая и предая ушами, вскидываясь на утоптанной земле.
Полкан больше не лает, только воет - воет как по покойнику, приходит Джерри в голову.
Он негромко свистит, стучит топорищем о деревянный столб, поддерживающий балку. На полу валяются две пары наручников, кровь не впитывается, но уже подернута инеем.
На глухой стук топора Степаныч оборачивается, разевая рот, черной расщелиной в покрытой кровью бороде, хрипло и низко не то рычит, не то стонет. Его бесцветные, лишенные какого бы то ни было выражения глаза останавливаются на Джерри. Мертвец забывает о лошади, разворачивается, пошатываясь, и плетется к Джерри.
Джерри выдыхает, перехватывает поудобнее тяжелый топор, не обращая внимания на ссаженные о цепочку наручников ладони, и идет навстречу...
Тело он заворачивает в пленку, рулон которой принес старик, оттаскивает за сарай под фырканье и ржание волнующихся лошадей, а затем возвращается в дом. Ставит топор за порогом, собирает с перил на крыльце снега, обтирает руки, лицо, свитер там, где пятна от крови, затем лепит снежок - снег после недавней метели все еще мокрый, липкий.
- Кэрина, это я, - громко говорит, чтобы она не напугалась еще сильнее, чем уже перепугана.
Сваливает снежок в найденную на столе миску, входит в спальню, бросая короткий взгляд на ту дверь, что ведет в комнату, которую занимал Степаныч - надо бы обыскать, но это подождет.

Она сидит на кровати там, где он ее оставил - как нахохлившийся воробей, и в комнате уже пахнет кровью.
Кровью, снегом и ужасом.
Джерри ставит ей на колени - прямо на толстые шерстяные штаны - миску со снегом, берет ее за руку - ту, покалеченную.
Она вздрагивает, когда он дотрагивается до вывернутого сустава, осторожно нажимает. Вздрагивает, но не издает ни звука.
- Honey, if you don’t want to talk for a while, it’s okay. Не хочешь разговаривать - хорошо. Просто кивни. Ты меня слышишь? Больно? Вот так - больно? - он тянет ее большой палец, наскоро прохаживаясь пальцами по опухшему, синеющему суставу.
Прикладывает начинающий таять снежок, накрывает снежок ее другой рукой.
- Не перелом. It's dislocated, not broken. Все хорошо, sweetie. Будет недолго больно - но потом все хорошо, okay? Согласна?
Ей нужно выпить. Выпить горячего чая с медом и хорошей порцией самогона, а потом, когда снег растает и частично заморозит поврежденный сустав, он, Джерри, вернет ей палец на место. Все, как он и сказал - сперва будет больно, но потом все будет хорошо.
Полкан на дворе прекращает выть, только коротко взвизгивает вопросительно, мечется на цепи - должно быть, чувствует, что хозяин мертв, зато в натопленном доме тепло, тепло и кажется, что все это - сарай с наручниками, слова Степаныча - было лишь дурным сном.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она по-прежнему помалкивает, но кивает - все понимает, не ушла в себя. Просто не хочет говорить. Не может говорить - бывает и такое. Шок. Это просто шок, слишком много всего навалилось за последние дни на нее - пришлось бросить дом, мертвые мать и сестра, теперь уже окончательно мертвые, те ублюдки из "Солнечного", а теперь вот этот Степаныч.
Джерри разглядывает ее почти в упор, не особенно скрывая это - но взгляд у нее ясный, хоть и немного отстраненный. И понимает она его - кивает, когда он говорит, мол, кивни.
Шок - но это проходит. Джерри надеется, что у нее это пройдет - она совсем молоденькая, но крепкая, сильная, раз почти год одна продержалась, да еще с мертвецами в сарае, и не сказать, что это на ней как-то сказалось: за этот год Джерри повидал тех, кто не вынес случившегося, у кого в самом деле поехала крыша, так вот про Карину такого сказать было нельзя.
Так что Джерри пока по этому поводу не позволяет себе беспокоиться - проблемы по мере поступления. Сперва палец, потом то, что у нее с голосом.
- Don't... Не бойся, - быстро поправляется он по-русски, когда она тянет его за руку, открывает рот - и снова закрывает, растерянная, смущенная. Снег на ее правой руке тает, размазывая кровь на коже.
- Не бойся. Так бывает. Не говоришь - ничего, заговоришь потом. Тебе нужно... время. И чай. Дождись, когда рука замерзнет. Так будет легче.
Джерри держит ее за руку - не за покалеченную, а за вторую, рассматривает красный след от браслета на запястье, снова поднимает взгляд на нее.
- Ты молодец, - повторяет. - Он бы нас не отпустил. Я не успевал, а ты молодец.
Вспоминается, как Степаныч говорил, что не выдаст их ребятам Толяна - не хотел делиться, с холодной яростью думает Джерри. Знал, что иначе ничего ему не останется - даже трупов, наверное, не достанется.
И эта мысль - что если бы Карина не сумела освободить руку, даже ценой пальца, - быть бы им обоим мертвыми, Джерри прямо по спине холодом продирает. Степаныч собирался с него начать - а ее откармливать, будто теленка на убой. Держать про запас - чтобы до лета, до нового урожая хватило, пока в лесу зверье не появится...

Чайник на печке вскипел. Джерри приносит Карине чашку с крепким чаем, куда положил немало меда и влил добрую треть самогона, приносит еще немного снега и длинные тканевые полосы - разорвал полотенце, висящее на веревке, протянутой через кухню.
Садится рядом с ней на кровать - продавленные пружины скрипят пронзительно, резко, Джерри даже головой качает от неожиданности, протягивает Карине чашку, от которой поднимается пар.
- Горячо, - предупреждает. - Но ты пей. Пей.
Пока она пытается одной рукой справиться с чашкой - синей чашкой в белый горох, Джерри видел такие в сувенирных магазинах на Невском проспекте - он снова берет ее поврежденную руку, не обращая внимания на кровь, начавшую было подсыхать, но теперь снова размазывающуюся.
- Хочешь баня? - забалтывает он Карину, осторожно переворачивая ладошку. Вывихнутый палец нелепо сдвинут, опух, вокруг наливается синяк. - Баня хорошо, is'nt it?
В этой бане Степаныч собирался их разделывать - чтобы лошадей не пугать, так он сказал - но Джерри об этом слишком поздно вспоминает, уже после того, как про баню заговорил.
Недовольный сам собой, качает головой.
- Его нет больше, Кэрина. Совсем нет. Совсем мертвый. Не придет. Не съест.
Она смотрит в ответ - руки дрожат, чашка дрожит, кажется, даже худенькие плечи под наброшенным одеялом дрожат. Губы полуоткрыты, на нижней - след от зубов. В глазах - вопрос, но Джерри не понимает. Не понимает, о чем она не может его спросить.
Не раздумывая, он поддерживает чашку в ее руке под низ, чтобы кипяток не расплескался, а потом обхватывает ее за плечи, тянет к себе. Хочет поцеловать в щеку - вот ей-богу, в щеку или в лоб, ничего такого, но выходит по-другому, выходит совсем по-другому, и губы у нее горячие и мягкие, и и его прошивает такой чисто телесной памятью о прошлой ночи, о том, какой она вся была горячей и мягкой под его руками, знакомой и незнакомой одновременно.
- Something had to be done or he'd have gotten us killed, - говорит Джерри почти ей на ухо. - You saved both of us. And you saved other people... And me. Thanks you.
Он не боится смерти - было бы нелепо, но вот мысль, что она осталась бы одна в том сарае, в лапах каннибала... А он еще думал о том, чтобы уйти одному - оставить ее здесь.
- Ты... раньше никогда? Не делала это? - доходит до Джерри - вот почему шок. Это ее первое убийство, должно быть - и может ей и приходилось убивать мертвых, то живых - нет. Нет до этого дня.
Джерри гладит ее по голове, пытаясь вспомнить свой первый труп, что тогда чувствовал и что хотел бы услышать, но в голову ничего не лезет.
- Пей, - советует он. - Надо.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она не отвечает, опускает голову, послушно допивает чай. Джерри убирает чашку с кровати на пол, где с их обуви уже натекли небольшие лужи растаявшего снега - надо будет убрать, думает мельком, как будто в самом деле планирует здесь остаться, а потом думает, а почему бы и нет. Не похоже, что у Степаныча было много соседей - как он вчера сказал? Несколько месяцев людей не видал? А тех, кто мог бы здесь поселиться, наверное, сожрал - и это неожиданно смешит Джерри. Всех сожрал, как злобны каннибал из сказки - Лиз любила такие - а на Карине споткнулся.
Мысль о том, любит ли сказки о каннибалах Карина, он не додумывает - если и любила, теперь, наверное, уже нет
Она доверчиво протягивает ему руку. Палец побледнел, что особенно заметно на контрасте с распухшим, покрасневшим основанием ладони вокруг, и он снова принимается осматривать травму, надеясь, что это вывих, легкий вывих, а не закрытый перелом. И то, и другое не страшно - но перелом болезненнее, и срастаться будет дольше, а Джерри думает, что хватит с нее боли. Только вот еще немного придется потерпеть.
Он нажимает на сустав, стараясь загнать подальше мысль о том, что причиняет ей боль - прямо сейчас, собственными руками. Нащупывает деформированную суставную сумку, неестественно выскочивший сустав.
- I'm sorry, this is going to hurt, - предупреждает, понимая, что просто тянет время - лучше бы сделать все быстро и сразу, а не запугивать ее окончательно.
Берется обеими руками за ее ладошку, кладет себе на колено, прижимает одной рукой, а второй обхватывает палец, мокрый, холодный, как кусок собачьего мяса, тянет от ладони...
Тихий щелчок кажется Джерри музыкой небесных сфер - и тут же Карина... Он даже не может сказать, что вскрикивает - мяукает скорее, тихо, слабо. И выдыхает сквозь зубы с этим своим мяуканьем.
Зато палец встает на место. Конечно, хорошо бы к врачу, но Джерри даже не знает, остались ли эти врачи вообще - в Петербурге, когда стали на карантин целыми районами закрывать, первыми, конечно, были те, что вокруг клиник и больниц располагались, ну и вроде как врачи в группе риска были. Врачи, полицейские, фельдшеры - все, кто выезжал на вызовы, принимал пострадавших, так что он просто надеется, что никаких осложнений не будет, как надеялся, когда впервые обратил у себя внимание на признаки гриппа.
Ничего, она его выходила - и он за ней присмотрит, думает Джерри, приматывая узкими полосками ткани ее палец к боковой поверхности ладони, осторожно нажимая.
- Хорошо? - спрашивает, имея в виду - лучше? Стало лучше?
На вид, вроде, сустав вернулся на место, но без рентгена все равно невозможно будет точно узнать, удалась ли репозиция, пока отек не сойдет, так что Джерри может только ощупывать основание ладони, осторожно поглаживая сустав, обращая внимание на положение пальца под кожей.
- Нельзя холод. Нельзя горячо. Покой. - Улыбается. - Я играл в баскетбол. В детстве. И потом. Часто... Часто травмы. Быстро проходит, если не... Если покой.
Конечно, к его услугам были врачи, эластичные бинты, анестезирующие мази и таблетки... Таблетки, вспоминает Джерри.
- Больно? Будешь таблетку?
Он влил в нее не меньше ста грамм самогона - но, наверное, таблетка не помешает, если рука совсем разболелась, к тому же, думает Джерри, если она сможет уснуть, это тоже кстати: он бы тут огляделся, прикопал старика, ну и что скрывать, обыскал бы его комнату. Во-первых, неплохо бы вернуть оружие - а во-вторых, выяснить, как у Степаныча обстояли дела с едой.
В любом случае, сегодня им отсюда не уйти, думает Джерри, стирая оставшимся клочком полотенца самую крупную кляксу крови на шее Карины - должно быть, смазалось свитером.
Да, и выстирать одежду. И неплохо бы приготовить горячего, собачатины-то у них в достатке, а здесь еще и прямо по двору бегает живой запас.
- Сегодня останемся здесь. Хороший забор. Хороший дом. Тепло. Еда. Если хочешь спать - хорошо. Спать. Есть. Вернется голос.

[nick]Jerry Keitel[/nick][status]Holy shit[/status][icon]https://upforme.ru/uploads/0019/ec/62/4/324784.jpg[/icon][sign][/sign][lz]<b>Джерри Кейтель, 42^y.o.</a></b><br><i>ex-jarhead</i>[/lz]
Она послушно кивает - разувается, развязывая шнурки левой рукой, забирается вся под одеяло. Дом с ночи уже протапливается постепенно, но все равно чувствуется, что эту комнату давно не открывали, давно не грели. Тут в углу притулилась другая печка - не такая, кирпичная, как в большой комнате, на которой и готовить можно, хотя Джерри выхватил вчера вечером и плиту газовую, вроде, к которым баллоны подключают, на ферме Розмари была похожая - так вот в комнате тоже есть печка, только круглая, вроде, металлическая. Буржуйка, кажется, так называются такие печи - вспоминает Джерри экскурсию по выборгским монастырям, куда Уэнрайта, а значит, и его самого, занесло как-то в один из первых приездов в Россию.
Это хорошо, что здесь тоже печь есть - значит, точно не замерзнут.

Карина сворачивается под одеялом как кошка, пачкая подушку не до конца смытой кровью, но уйти у Джерри не выходит - по крайней мере, пока после таблеток и самогона она все же не засыпает, подложив под щеку его ладонь. Содранная об цепочку кожа саднит, зудит - но он терпеливо ждет, пока ее дыхание не становится ровным и глубоким, пока не убеждается, что она точно уснула.
Сидит на краю кровати, упираясь спиной в прохладную стену, для тепла завешенную вытертым ковром какой-то дикой расцветки, про себя составляет список - куда глянуть в первую очередь, что во вторую.
Дел хватает - это даже удивительно: иногда ему кажется, что самое главное - это найти, что съесть и где переночевать, чтобы не околеть от холода, но, как только это решено, появляется миллион других вопросов: будет ли еда завтра? Где провести следующую ночь? Где взять оружие, можно ли доверять незнакомцам, стоит ли продолжать путь до весны... Ну что же, думает Джерри о Степаныче, на некоторые вопросы ответы он получил.
Думает он и о Толяне: если топливо для снегоходов и впрямь ценно - а это самое логичное предположение, потому что едва ли сейчас можно приехать на заправку и наполнить бак дизелем - долго его и Карину искать не будут. Маленькие группки посылать опасно - Толян не знает, что имеет дело лишь с двумя, взрослым мужчиной и девчонкой-подростком, знает только, что пятеро его вооруженных людей убито, значит, будет посылать как минимум семерых, раскладывает Джерри по армейской привычке. Семерым требуется как минимум четыре снегохода - и учитывая, что метель уничтожила следы, нужно будет обыскать всю окрестность, рискуя нарваться на такую же банду отморозков, промышляющую тем же. Стоит ли овчинка выделки? Стоит ли желание мести такой траты ресурсов и риска?
Джерри надеется, что Толян не подвержен вспышкам эмоций. Надеется, что этот враг, имеющий имя, но не имеющий лица, мыслит рационально - и поиски будут свернуты, как только люди удовлетворят первую жажду крови.
И здесь тоже никто не появится до весны - а если кто и явится, то не толпа вооруженных до зубов росгвардейцев, а, скорее, пара человек за самогоном или табаком.
И это, конечно, тоже риск для них с Кариной - но куда безопаснее, чем снова пускаться в путь до далекой спортивной базы, не зная, что там, не зная, можно ли там переночевать хотя бы, а не то что остаться зимовать.
Значит, здесь, думает Джерри. Здесь и остаться - Карина проснется и он ей все объяснит, что надумал.
Ему и в голову не приходит, что ей может не захотеться здесь оставаться из-за Степаныча - из-за того, что это место было его домом, что здесь их убить хотели: Джерри мыслит другими категориями, к тому же, Степаныч мертв, а о мертвых сейчас не время думать.

Пока она спит, он обыскивает комнату Степаныча - как и думал, их оружие у него в комнате, свалено в мешке под кроватью. Джерри забирает беретту, проверяя магазин, сует ее за пояс штанов - и сразу чувствует, как возвращается душевное равновесие: безоружным он чувствует себя не слишком комфортно, даже если нет прямо угрозы, а сейчас с прямыми угрозами полный порядок.
Комната Степаныча чистая, почти спартанская: в дальнем углу у окна, закрытого белым тюлем, образа, перед ними на узкой полке лампада и несколько порядком прогоревших церковных свечей, но ни картин, ни фотографий на стенах, окленных тускло-желтыми обоями. Возле односпальной узкой кровати, сразу же напомнившей Джерри армейскую койку, еще один ковер, кровать застелена, подушка лежит сверху на покрывале и прикрыта еще одним куском тюля. Полка с книгами, небольшая тумбочка, шифоньер, под ножку которого, чтобы не сильно заваливался на бок, подложена свернутая бумага. Такая же небольшая печка-буржуйка, графин с водой на полке у изголовья.
Под мерное тиканье крупных часов на тумбочке Джерри осматривает все ящики и полки, которые может найти, но ничего интересного, разве что на подоконнике стоит некий монстр, явно имеющий отношение к радио, примерно такое же, как пптеродактиль имеет к современным птицам.
На его стеклянной крышке низкая стопка пластинок - Джерри наскоро просматривает, перебирая бумажые конверты, хмыкает на Аббе, на Модерн Токинг, на А-ха. Другие исполнители - очевидно, российской эстрады - ему не знакомы. Жаль, что нет электричества, Карина могла бы обрадоваться, думает он рассеянно, возвращая пластинки на место.
Больше смотреть в комнате не на что - он также быстро оглядывает большую комнату, подкидывает в печь дров, чтобы к тому моменту, как Карина проснется, в доме было тепло, и отправляется на улицу, забрав ее перепачканный в крови свитер.
Полкан рычит на него от будки, но не бросается - и Джерри тоже пока не до собаки.
Он последовательно обыскивает двор, несколько хозяйственных пристроек - и вот там сюрприз за сюрпризом: во-первых, Джерри натыкается на курятник. Куры - четыре несушки - дремлют в утепленном сарае, спрятав головы под крыло, зато петух тут же соскакивает на землю со своего насеста и грозно боком приближается к Джерри. В соседней пристройке - сарай с генератором, сейчас выключенным. Рядом три полные канистры соляры и еще одна полупустая. В полу лаз в погреб, по стенам аккуратные полки, есть даже верстак для разного инструмента. Джерри спускается в погреб - там в ларях по стенам хватает овощей, картофель, приснопамятная капуста, морковь, свекла, репа. Тут же и мешок с собачатиной, который Джерри с Кариной принесли. Несколько банок компота - не замерзшего, вишня и яблоки плавают в сиропе. Банки поменьше - это варенье. На другой полке - консервы. Тушенка, рыба, несколько банок сгущеного молока - старик мог здесь год прожить только на этом, и Джерри не о том, думает, что он их вечером накормил только хлебом и медом, в конце концов, не с руки особенно демонстрировать свою зажиточность незнакомцам, а о том, что с такими припасами... Степаныч не умирал от голода. Не умирал и не умер бы - так какого черта он жрал людей?
Может, не жрал? Может, они с Кариной были бы первыми?
Но Джерри ведет фонарем дальше, на противоположную стену, и понимает: нет, они не были бы первыми жертвами.
Четыре человеческие головы, засушенные, немного подгнившие, но все еще сохранившие черты, выставлены в ряд на полке, как награды в каком-то извращенном конкурсе. Отрубленные головы - рты и глаза зашиты, у каждой проломлен череп. Одна точно принадлежит женщине - светлые свалявшиеся волосы рассыпаны вокруг высохшего и обтянутого потемневшей кожей черепа.
Отличная находка, поздравляет сам себя Джерри. Прихватывает кое-что приглянувшееся - варенье, тушенку, сгущенку - и выбирается из погреба. Слышно, как за стенкой недовольно квохчет петух, в углу сарая свалены мешки комбикорма, рядом - пакеты с собачьим кормом, значит, собака тоже не голодала.
Просто у них было хобби, думает Джерри. Убивать путников - как в страшной сказке про людоеда.

Закончив с этим беглым осмотром, он принимается топить баню - Карине наверняка захочется как следует отмыться от крови старика, когда шок пройдет, да и ему неплохо бы помыться, постирать одежду. У Джерри это впервые - топить баню - но он примерно понимает принцип: вот печь, вот дрова в поленнице под навесом рядом с конюшней, и дело ладится. Он подбрасывает полено за поленом в печь под огромным жестяным баком с краном, протапливая небольшую баньку пожарче - день не морозный, но все равно приятно как следует отогреться, прогреться до самого нутра, когда слышит лай пса, взлетающий до самого неба.
Первая мысль - вернулись росгвардейцы, и Джерри бросает дрова, выскакивает из бани, на ходу вытаскивая беретту, пытаясь вспомнить, проверял ли, как закрыта калитка и ворота...
Карина стоит на крыльце, пока псина, натянув цепь, облаивает ее, беснуясь в нескольких футах.
- Shut it! Stop it! Shut it! - орет Джерри на собаку, размахивая пушкой.
Пес припадает на ппередние лапы, скалясь, но лаять перестает - теперь только рычит, не бросается.
- Are you afraid, sweetie? - поворачивается Джерри к Карине - она и правда выглядит какой-то нервной. - Испугалась? Don't worry. A dog tied.
Он выдыхает, убирает беретту, смотрит на Карину на крыльце.
- Просто лает. Не кусает. Я делать баню. И найти много еды. Не людей, - уточняет он на всякий случай и кивает на руку. - Больно? Пойдешь в баня? Или еда?