[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Наверное, он все же подбирает правильные слова - они честные, он их прямо их себя выплевывает, все по-настоящему, без приглаживаний - потому что ее тело в его руках становится податливее, перестает напоминать труп, и теперь она сама его обнимает, прижимается тесно, говорит это все.
И да, он помнит - конечно, помнит.
Помнит, как она цеплялась за его плечи, глубоко вжимая пальцы, чтобы удержаться, а он трахал ее, прижав к стенке подсобки. Трахал, удерживая под бедра. под задницу, стараясь быть аккуратнее, и все равно у нее потом на пояснице долгое время менял цвета огромный синяк и покрывалась корочкой небольшая ссадина. Можно было иначе - но они хотели так, лицом к лицу, чтобы видеть друг друга, и Фрэнк говорил ей это, вбиваясь в нее, вбивая ее в стену.
Выговаривал каждое слово прямо ей в рот с каждым движением в нее.
Ты моя девочка. Моя самая настоящая. Моя.
И она была его - висла на нем, подставляла шею, терлась о него грудью в наспех задранной, даже не снятой майке. Была мокрой - несмотря на то, что у них все было быстро и скомканно.
У них тогда только так и было - быстро и скомканно, потому что Мария подозревала, что они продолжают встречаться, и угрожала не ему даже, угрожала тем, что отправится в соцслужбы, что это Эми и ее брат заплатят за то, что Фрэнк не может с ней порвать.
Он хотел - нет, правда, пытался - но это было сильнее.
и всегда заканчивалось одинаково.

Сейчас это вводит Фрэнка в ступор: она здесь, с ним, и им больше не нужно ни от кого прятаться, не нужно скрывать свои отношения, не нужно даже искать место. Половина этой долбаной квартиры в их распоряжении - он может уложить ее на постель, застеленную чистым бельем и трахнуть, но вместо этого они делают что-то другое: обед, разговоры, вот эта ссора из-за Лиз и ее слов...
Как будто изменилось что-то главное - как будто теперь, когда они муж и жена, когда они наконец-то получили это право, которое выгрызали у обстоятельств, она его больше не хочет. Не хочет, не торопиться лечь с ним в постель.
Фрэнка это всерьез беспокоит - то, что она его может больше не хотеть. Отвыкла, забыла, что угодно еще - мало ли, что могло случиться. Мало ли, что случилось за эти семь лет - возможно, дело не в другом парне. Возможно, дело в нем самом - ему сложно сказать, изменился ли он сам, такие вещи заметны только со стороны, и Фрэнк думает - что, если так. Он старше ее, сильно старше, ему уже за тридцать - может быть, это тоже играет свою роль, а может, ей не нравится его слишком короткая тюремная стрижка или что-то еще.
И если она его не хочет - как ему вернуть то, что между ними было?

И хоть Эми и говорит, что хочет его, что кроме него ей никто не нужен, Фрэнк хочет большего - не только слов.
Совсем не слов - им и раньше не нужны были слова, на словах они раз за разом говорили друг другу, что да, нельзя допустить, чтобы Ларри оказался в Системе, что придется ждать, пока Эми не исполнится семнадцать, а пока...
Было столько слов - но у него в кармане всегда были презервативы, и у Эми в сумке тоже были резинки, и все заканчивалось одинаково и Фрэнк понять не может, почему сейчас все иначе.
Он знает только один способ все поправить - только один способ, который им помогал, всегда помогал, и если Эми не помнит, то Фрэнк помнит.
Фрэнк прижимает ее ладонь поверх жетонов и кольца, наклоняется, когда она тянется к его рту, целует - глубоко, мокро, сминая ее губы, все еще хранящие легкий привкус шоколада.
- Конечно. Конечно, хочу.
Он даже не врубается, о чем она - мысль о кольце приходит и уходит, что такое кольцо, всего лишь символ того, чего он на самом деле хочет. Символ, который хорош как напоминание, когда ее нет рядом, но сейчас она рядом, и у него голова становится тяжелой и пустой одновременно, и накатывает возбуждение, острое, мрачное, почти болезненное.
И его прикосновения такие же - почти болезненные, тяжелые, голодные.
Фрэнк отпускает ее пальцы, спускает обе руки ей на задницу, мнет, не отрываясь от губ. Мнет, задирая подол платья, пока между его ладонями и ее горячей кожей не остается только тонкая ткань трусов.
Она изменилась - ее тело изменилось, позврослело, округлилось, и хотя она никогда не была тощей, сейчас Фрэнк отмечает эти изменения, но они не вызывают в нем ни отчуждения, ни чего-то подобного - только все сильнее становится возбуждение, все сильнее он заводится.
Он так и прижимает ее к себе, чувствуя мягкую упругость груди, слыша стук ее сердца, заводит пальцы под резинку, обхватывая круглые ягодицы. Облокачиваясь на перила, притягивает ее к себе, на себя еще сильнее, вдвигает пальцы глубже ей между ног, туда, где горячо.
Невозможно ждать ночи - он столько ждал, что еще несколько часов ожидания его, кажется, добьют: сейчас, когда она близко, когда она наговорила ему столько всего, когда заставила вспомнить их короткий грубый секс к подсобке "Джайпура", ждать Фрэнк уже не может.
- Давай, - тяжело вытаскивает это из себя Фрэнк, с трудом переводя дыхание, отрываясь от ее рта - от уже заметно опухших приоткрытых губ, при одном взгляде на которые у него встает еще сильнее. - Давай сейчас, малыш. Девочка моя. Самая настоящая моя.
Для него это сейчас кажется единственным способом - Фрэнк уверен, что все чинится сексом, уверен, что это и есть настоящий критерий благополучных отношений, и не хочет думать о том, что семь прошедших лет требуют более бережного подхода, требуют привыкания друг к другу, узнавания заново.
У него все проще - эту женщину, в которую она превратилась, он тоже хочет, может, даже сильнее, чем хотел ту девчонку, хочет до темноты в глазах. до гула в ушах, до пересохшего рта и сбитого дыхания.
На мгновение отрывается от ее задницы одной рукой, тянет ее запястье к себе, кладет на член, упирающийся в молнию - конечно, он ее хочет. Она спрашивала, хочет ли - хочет ли ее, так вот.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Эми тянет с него майку, гладит по плечам, по спине, по бокам - ее прикосновения, уверен Фрэнк, остаются на его теле ожогами; он уже не дышит - не упевает просто, рвет воздух кусок за куском, глотает наспех прямо с ее шеи, с ее волос, с ее рта.
Кровать бесшумно принимает их общую тяжесть, Фрэнк вжимается в нее крепче, гладит по щеке, по горлу, обхватывая и сжимая грудь. Кольцо и жетоны свисают с его шеи, мягко цепляются за кружево ее лифчика, когда Фрэнк двигается ближе, между ее раздвинутых ног.
Он пытается совместить это тело с тем, которое помнит - эту округлую грудь в кружевном лифчике, узкую талию, широкие бедра; что-то получается, но едва она шепчет ему на ухо все это, его уносит напрочь.
Он хочет этого - хочет ее. Квартира, торт, проблемы с Лиз - все уже не имеет значения, и он, когда думал о том, как будет, когда он выйдет из тюрьмы, думал об этом.
Не о том, как они вместе будут мыть посуду, и не о том, как устроятся перед телевизором вместе с Лиз и Ларри вечером.
Он думал об этом - о сексе. О том, как они будут трахаться: как она раздвинет для него ноги, как будет стонать под ним, мокрая и горячая, и Фрэнк с ума сходит от того, что это все становится реальностью.
Он оттягивает кружево, освобождая полную грудь, задевает сосок и возвращается к нему специально, пока целует ее лицо, губы, ухо, когда она поворачивает голову, но надолго его не хватает - когда-то хватало, может, будет хватать и позже, но не сейчас.
Сейчас он не способен ждать, пока она его догонит, не способен притормозить - только не теперь, когда она лежит под ним без платья, когда горячо выдыхает ему в шею, ерзает, чтобы он был еще ближе.
Фрэнк привстает, дергает пуговицу на джинсах, молнию. Прижимается ртом к ее груди, облизывает, наполняя рот ее запахом, вкусом ее кожи, облизывает, кусает, едва останавливая себя до того, как сжать зубы по-настоящему.
Этого уже так много - и все еще недостаточно.
Случайное прикосновение к члену, пока он избавляется от джинсов и трусов, вспышкой отдается по позвоночнику - свое собственное прикосновение, все, что у него было в течение этих семи лет.
Фрэнк трется стояком между ее разведенных бедер о ткань трусов, снова прижимается - она хочет, убеждает он сам себя, перекатывая во рту вставший потяжелевший сосок. Она хочет - она сама это сказала. Они оба хотят одного и того же - и хотя он так и не сходил за презервативами, а за окном совсем не ночь и Ларри за стенкой, Фрэнк все равно больше не может ждать.
Он семь лет ждал - и не может дать ожиданию затянуться даже на час.
Стягивая с нее трусы, он отпускает ее грудь, стряхивает с ног собственные шмотки, снова привстает на коленях, подтягивая ее повыше - укладывая на этой кровати, их кровати, кровати, которую она покупала для этого. Для того, чтобы он трахал ее на этой кровати - потому что теперь это возможно, все возможно и им больше не нужно прятаться по углам, не нужно притворяться, будто они случайно встретились или уже несколько недель не видели друг друга.
Бросает взгляд вниз, по ее телу - спущенным чашкам лифчика, съехавшей с плеча лямки, по яркому крупному соску, выделяющемуся на светлой коже, еще ниже, через плоский живот к месту соединения ее ног, по своему собственному члену, уже стоящему, давно стоящему.
Ей-богу, будь у него минута, он бы смотрел дольше - но у него нет этой минуты: Фрэнк так и думает - он сейчас взорвется, если не сделает этого. Если не трахнет ее.
Потом будет время - потом он будет ее трогать, везде, вылижет с ног до головы, изучит как следует ее новое повзрослевшее тело, запомнит его от макушки до пальцев ног, но не сейчас: после всех ее слов, после всех этих лет ему нужно знать, что она его. Нужно заново сделать ее своей.
Фрэнк сплевывает в ладонь, размазывает по члену коротким резким движением, не давая себе провести очевидные параллели с тем, как это было в тюрьме, когда после отбоя выключали свет, а он закрывал глаза и вызывал перед собой образ Эми на той, другой кровати, в той убогой квартире в Квинсе, Эми, сидящей на нем верхом, Эми, запрокинувшей голову и вцепившейся ему в плечи.
Сейчас нет необходимости закрывать глаза - сейчас она прямо перед ним, и Фрэнк тянет ее бедра на себя, опускаясь на нее, в нее, очень стараясь, но едва ли успешно, сделать это медленно - невозможно.
Невозможно, потому что стоит ему оказаться внутри этой жаркой глубины, он вообще теряет голову, хочет быть дальше, глубже, и он тяжело опускается на нее, удерживая ее бедра широко разведенными, опуская голову, касаясь подбородком виска, шумно, хрипло выдыхая.
И двигается - резко, сильно, с каждым движением вымещая прочь память о том, что стояло между ними, о тех неделях, месяцах, годах, которые уже позади.
Это в самом деле похоже на то, что у них было после возвращения Марии - когда они каждый раз говорили себе и друг другу, что это последний раз. Что нужно прекратить - на время, разумеется, на время, всего лишь на несколько месяцев, но даже мысль о нескольких месяцах - нескольких месяцев без нее, без прикосновения к ней, без секса с ней - сводила Фрэнка с ума и он трахал ее так, будто собираясь вмять в себя, размазать собой, чтобы не пришлось расставаться.
Это и сейчас также - как будто он боится, что больше ничего не будет, что завтра не будет. Как будто боится, что это все, что им осталось - не час даже, а гораздо меньше; так последние десять минут свидания в тюрьме были отравлены предстоящим и он хотел выжать из них как можно больше, все до капли, чтобы хватило на следующие две недели, и зная, что все равно не хватит.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Он не замечает, конечно, что она напрягается, инстинктивно замирает под ним - не заметил бы, даже если бы она попыталась от него отодвинуться. Ничего не заметил бы - разве что она всерьез принялась сопротивляться и отталкивать его, да и тогда, наверное, не смог бы сразу остановиться.
Она не очень-то готова - не очень-то впускает его до конца, тесная там внизу, что Фрэнку просто приходится немного затормозить, хотя бы немного в этом тесном горячем охвате, но она стонет, коротко стонет ему в плечо, касается его горячими губами, прижимается пылающей щекой, грудью, и Фрэнка с этого хорошо так выносит.
Он боялся - ну конечно, он боялся, что все пойдет к черту. Боялся, что семь лет окажутся слишком долгим сроком - что по их прошествии все изменится, изменится настолько, что они окажутся снова чужими людьми, и кто знает, может, она не захочет лечь с чужим человеком, и весь этот день он пытался понять, что изменилось, насколько сильно.
Сейчас кажется, что ничего - он узнает вкус ее кожи, ее запах, узнает эти короткие стоны, которые вполне могут быть слышны в соседней комнате, где Ларри занят своими делами.
Она разводит колени еще шире, Фрэнк тянет ее бедро на себя, проталкиваясь еще глубже - это и правда больше похоже на то, как у них все было раньше, перед самой тюрьмой, когда не было времени на то, чтобы все сделать как следует, и секс был еще одним способом сказать, что они вместе, несмотря ни на что вместе, что они хотят друг друга и это не изменилось с возвращением Марии.
И что это не изменилось и сейчас - и Фрэнк двигается в ней резко, дергано, громко и рвано дыша, прижав ее собой к кровати, даже не думая о том, чтобы притормозить, не думая, что у них есть время, много, очень много времени, что нет необходимости спешить.
Для него есть - и он спешит, вколачиваясь в нее вот так, всей своей тяжестью, и когда добирается до точки, это становится неожиданностью даже для него самого. Яркой, очень настоящей неожиданностью, сметающей все на своем пути - намек на мысль о том, что она точно за ним не успела, то, что они делают это без презерватива, то, что ему нужно хотя бы не раздавить ее.
Этим мыслям нет места в этой ослепительной реальности, где это наконец-то не воспоминание, и Фрэнк не отпускает ее, не отпускает, даже когда кончает, пережидает этот момент, прижимая ее к кровати, чувствуя ее под собой, вокруг себя, опускает голову, прижимаясь подбородком к ее лбу, длинно и хрипло выдыхает.
Если это не любовь, тогда он не знает, что - что еще может превратиться в эту туго натянутую цепь между ними, что еще может дать ему это чувство полнейшего удовлетворения.
Все злые слова Лиз, все его собственные опасения, сомнения, подозрения - все это уходит, Фрэнк перекатывается на спину, чтобы дать Эми вздохнуть, сгребает ее к себе, чтобы еще немного задержать это чувство, гладит по спине, задевая полоску лифчика.
- Извини, красотка, я не был осторожен, - выговаривает Фрэнк, когда к нему возвращается способность связать пару слов - ну да, столько говорил насчет резинок, и сам же забил на это, стоило прижать ее как следует.
Но это сейчас не кажется ему большой проблемой - на самом деле, ему ничто сейчас не может показаться большой проблемой, лениво думает Фрэнк. Такого сейчас просто не может быть - и ему так хорошо, так охренительно хорошо, что нет даже слов это выразить. Как будто последний паззл встал на место.
Фрэнк лениво тянет к себе ее руку, целует ладонь, между большим и указательным пальцем, зацепляется взглядом за кольцо - скромное обручальное кольцо, без камня, без всего. Думает, что они могут позволить себе получше - что должны.
- Ты носишь? - спрашивает без наезда. - Кольцо - носишь?
Даже если бы она надевала его только на свидания и сегодня - он не стал бы возникать: кольцо наверняка вызвало бы какие-никакие, но вопросы, а кому хочется рассказывать, что муж сидит в тюрьме и выйдет еще не скоро.
- Я куплю тебе другое. Красивое. Какое захочешь.
Фрэнк не знает, как сказать ей, что это все для него значит - не особенно умеет во все эти штуки, и знает это про себя: ему куда проще притащить ей что-то, купить какую-то цацку или дать денег, чем сказать словами, но кое-какие деньги-то у них есть, и Фрэнк думает, что, раз уж она хочет этого, хочет жить с ним, оставаться его женой, у нее должно быть другое кольцо. Красивое, дорогое - любое, которое ей понравится.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Кольцо сидит туго - в самом деле, не похоже, что она его снимает-надевает.
Фрэнк наблюдает за тем, как она крутит на пальце тонкий ободок, потом целует ее в улыбающиеся губы - вот по этому он тоже скучал, по тому, что она никогда ничего не просила - ни денег, ни нового телефона, ни кольца. Они могут себе это позволить - может, не сразу все сто штук за раз спустить, но кольцо - могут, но она все равно не хочет.
Она его жена и носит кольцо, чтобы все это видели.
Фрэнк ищет в ее словах след неискренности, но сейчас между ним и словами Лиз есть это - тело Эми под ним, то, как она прижимается к нему тяжелой грудью, вкус ее рта. Даже если у нее кто-то и был - сейчас она Фрэнка, целиком его, он чувствует в ней это, чувствует это между ними.
- Все равно куплю. Получше, покрасивее.
Чтобы все видели не только то, что она замужем - но и то, что ему не жалко для нее бабла. Чтобы любой другой мужик, которому она приглянется, с первого взглядя на кольцо мог понять: Фрэнк ее просто так не отдаст.

Он гладит ее по плечу, по груди, приподнятой стащенной вниз чашечкой лифчика - вспоминает, что ей нравилось, когда он трогал ее грудь, долго, так долго, как сейчас бы у него все равно не вышло. Вспоминает, что ей вообще нравилось медленно и долго - иначе сперва ей его слишком много было, не слишком комфортно. Эти мысли отдаются легким привкусом беспокойства, но Фрэнк не дает себе загнаться в это - они сделают все и по-другому. Она будет сверху, все будет медленно, он ее расцелует всю с ног до головы, пока она не примется ерзать на нем, пока не кончит - вот прямо сейчас и сделают, пусть только даст ему пару минут отдышаться.
Но у нее в планах какой-то сюрприз - Фрэнк не знает, что еще она может придумать после его любимого сорта пива, после торта, после того, как приехала за ним к тюрьме, но не лезет с вопросами.
- Подожду, красотка. Только быстро в душ мотнусь, ладно? Прямо на две минуты.

Когда он выходит из душа, то слышит, как Эми переругивается с вернувшейся Лиз.
Одевается, вытирает мокрую голову, выходит из ванной - дочь бросает на него злой взгляд.
Упрямо дергает плечом:
- Отъебись от меня! - рявкает на Эми. - Ты мне не мать, ты, дешевка!
И на полных парах мчится в свою комнату.
Фрэнк перехватывает ее за локоть, вваливается в ее комнату вместе с ней.
Лиз визжит на него, выдираясь, но он не слушает, встряхивает ее как следует, и только потом отпускает.
- Я тебе велел так с ней не разговаривать!
Лиз выставляет подбородок, растирает руку. От нее пахнет не только сигаретами, но и алкоголем - да она пьяна, понимает Фрэнк. И хорошо, если только пьяна - тушь размазана, глаза совсем шальные.
- Как хочу, так и буду разговаривать! Отвали! Ты мне не указ! Ты мне никто, подумаешь, папаша, папаша, который завел себе дешевую малолетнюю шлюху...
Фрэнк бьет ее - раскрытой ладонью по щеке, звук пощечины хорошо слышен в комнате им обоим.
Лиз замолкает - тут же, как будто звук выключили. Недоверчиво смотрит на него, потом касается краснеющей щеки, проводит пальцами. Моргает. То выражение - смесь злости и наглости - исчезает с ее лица.
- Еще раз услышу - получишь снова, - предупреждает Фрэнк.
- Ты ударил меня, - говорит Лиз так, как будто он мог не заметить.
- Точно, - подтверждает он. - И ударю опять, если ты продолжишь так разговаривать со мной или Эми. Не знаю, чего тебе наболтала мать, не знаю, что ты обо всем этом думаешь, и не хочу знать, но ты живешь здесь, в этом доме, и будешь жить по правилам.
- Нахуй правила! - тут же выплевывает Лиз, но если она считает, что впечатлит его такими вот словечками, то глубоко ошибается.
- Посмотрим, - обещает ей Фрэнк. - Посмотрим.
Он подхватывает с пола ее крошечный рюкзак, выворачивает на кровать - мятые купюры, пачка сигарет, телефон, ключи, какие-то таблетки в блестящем блистере, жвачка, помада, еще какой-то хлам...
- Эй! - визжит Лиз. - Ты чего делаешь, урод?!
Фрэнк перебирает все это, сгребает обратно в рюкзак телефон, сигареты, ключи и деньги, рассматривает таблетки, на всякий случай тоже швыряет в рюкзак.
- Оставь! Это мое! - возмущается дочь, хватаясь за лямки рюкзака, но достаточно одного толчка, чтобы она села на кровать.
Фрэнк быстро осматривает комнату - поднимает подушку, матрас, находит еще немного заначки - деньги и сигареты, ссыпает в рюкзак. Потом добирается до книжных полок - там тоже пачка сигарет, должно быть, Эми наводила шухер. В ящике стола россыпь косметики, это Фрэнк игнорирует - зато под всеми этими коробочками и флакончиками лента презервативов.
Он выцепляет ее, оборачивается - Лиз, съежившаяся на кресле, вздергивает заплаканное лицо.
- И что? И что такого? Да, я трахаюсь!
Господи боже, думает Фрэнк, ей всего четырнадцать.
- Трахаюсь, как моя дорогая мамочка Эми! - между тем продолжает паясничать Лиз, выкрикивая слово за словом так, как будто осыпает Фрэнка ударами на ринге. - Я нашла себе взрослого женатого мужика и трахаюсь с ним - ведь так у нас в семье заведено?!
Фрэнк подходит к ней близко-близко, запихивая презервативы в рюкзак.
- Когда-нибудь, малыш, - он пытается говорить очень спокойно - так спокойно, как только может, - ты очень пожалеешь обо всем, что сейчас говоришь и делаешь. Тебе будет очень стыдно - и особенно перед Эми, за все эти слова. Когда-нибудь ты захочешь, чтобы она тебя простила - просто имей это в виду. Имей в виду и не делай больше ничего, не говори больше ничего такого, что не даст ей тебя простить. Хорошо? Хорошо, детка?
Он касается ее головы, но Лиз стряхивает его руку.
- Она мне не мать! - выкрикивает снова.
- Не мать, - говорит Фрэнк. - Но она уже сделала для тебя больше! Куда больше, черт тебя подери, почему бы тебе не быть хотя бы немного благодарной за то, что хоть кому-то есть до тебя дело, а?! Почему бы не уяснить - кому-то на тебя не насрать! Ты думаешь, это херня?! Думаешь, какая-то хуйня? Нет, ни хрена - это много, это охренеть как много, когда кто-то добр к тебе, хотя не должен! Помогает тебе, хотя не должен, заботится о тебе, хотя не должен - потому что твоей матери было плевать! На все плевать, и на тебя тоже, не только на меня - а вот Эми на тебя не плевать, так, блядь, цени это! Цени это, потому что это гребаное чудо, и однажды ты это поймешь!
Лиз уже рыдает - просто рыдает, сползает со стула, закрывая лицо руками. Фрэнк падает рядом, сгребает ее в охапку,  бросая рюкзак, баюкает, как ребенка - это же его малышка Лиззи, малышка, которая рисовала все эти картинки, что Мария фотографировала и отсылала ему в Ирак.
Его дочь - и он любит ее так, что от ее слез у него у самого в горле ком, но то, что она говорит - это не правда, и она сама это знает, просто не хочет признавать.
- Уйди, - просит Лиз сквозь слезы, всхлипывая и шмыгая носом. - Уйди, пап, не хочу...
Фрэнк затыкает ее, прижимая к себе, гладит по голове, по спине, пока она не перестает его отталкивать, не принимается просто реветь - так они и сидят на полу. Может, полчаса, может, побольше - потом Лиз поднимает голову с его плеча, вытирает красное лицо.
- Я спать хочу... Я немного...
- Я знаметил. Принести тебе воды?
Она качает головой.
- Нет, не хочу. Ты не вернешь мне телефон?
- А ты не свалишь из дома?
Фрэнк двигает к ней рюкзак.
- Мы завтра поговорим про это про все, хорошо? Как следует поговорим.
Дочь вытаскивает телефон, провод с наушниками, кивает, не глядя.
- Не свалю. Поговорим.

Понятно, сюрприз от Эми у него из головы вон - она в ванной, Фрэнк возвращается в спальню, за окнами уже стемнело.
Первый день, мать его, на воле.
Вытаскивает свой телефон, ставит на зарядку, ложится на кровать - хочет, вроде, один побыть, не в гостиной торчать. Один - как привык в тюрьме.
Слабый звук льющейся воды успокаивает, Фрэнк закладывает руки за голову, смотрит в потолок - все сложно. Все, черт возьми, очень сложно - с Лиз, даже с Эми. Он не понимает и половины того, о чем ему рассказывает Ларри. Как ему их всех догнать, вот что хотел бы знать Фрэнк.
Там, в тюрьме, ему казалось, что самое главное - это выйти. Но, кажется, это не так.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Просыпается Фрэнк рано - слышит, как Ларри и Лиз собираются в школу, как стоят возле двери в спальню Фрэнка и Эми.
- Я постучу, - слышит он шепот Ларри, потом - звук хлопка, удара ладони по руке.
- Дурак, - шипит Лиз. - Они же могут... Ну это. Сами уйдем.
Потом еще недолго какая-то возня, вопль Ларри от двери "Эми, Фрэнк, мы ушли!", хихиканье Лиз, стук захлопнувшейся двери - все.
Фрэнк знает, что тут в школу дети ездят на автобусе, остановка недалеко от дома, и до школы близко - нет необходимости отвозить их в школу самим, особенно теперь, как они стали постарше, а у нее появилась хорошая работа.
Но сегодня она выходная - взяла выходной, чтобы побыть с ним, вчера и сегодня. Интересно, что она сказала на работе - могу я взять два выходных, потому что мой муж выходит из тюрьмы? Но Фрэнк быстро давит эти мысли, отгоняет подальше - если и так, и что с того. Она наверняка заполняла какие-то анкеты, устраиваясь на работу - наверняка писала там, что муж в тюрьме, ну и раз ее взяли, значит, все нормально. Все нормально, ему только нужно не подставить ее, не облажаться.
Фрэнк переворачивается осторожно, заслоняя лицо от струящегося через окно солнечного света, и понимает: он уже облажался. Заснул - заснул и продрых всю ночь без задних ног, как будто под воду ушел, ни разу даже не проснулся, ни чтобы раздеться, ни чтобы по нормальному в кровать лечь, но хуже другое: ее сюрприз.
Она приготовила для него сюрприз, попросила подождать - а он заснул.
Фрэнк не знает, как много это для Эми значило, но все равно чувствует себя подонком - а потом до него доходит, что за сюрприз. Свечи в стеклянных высоких стаканах, сейчас прогоревшие, тонкая шелковая ночная сорочка на ней - такая, очень нарядная, очень красивая. Не красные блестящие трусы, которые она однажды для него надела, но тоже вроде того. Это все было для него - и она хотела, чтобы у них снова все было, а он уснул.
В свою первую ночь дома, рядом с женой, с женщиной, по которой скучал семь лет, кажущихся бесконечными - он просто уснул.

Фрэнк не знает, как это поправить - романтика у них не была в чести, да и жизнь с Марией мало ему тут чем может помочь, так что он для начала отправляется в ванную, умывается, раздумывая над всем этим, потом выпирается в гостиную, совмещенную с кухней, заглядывает в холодильник. Сварить ей кофе? В киношках, которые она смотрела, когда ночевала у него, такое бывало - утром можно было принести в постель кофе, стакан сока, какой-нибудь вкусноты и цветок, и это считалось романтичным. Фрэнк в целом про такие штуки знает, даже пару раз сам такое делал - но сейчас у него под рукой цветов нет, да и, может, Эми проснется не в настроении.
Но он все равно варит кофе, сгружает на поднос, найденный на полке в шкафу, чашку, коробку молока, сахарницу, кусок вчерашнего торта на тарелке, ставит туда же с подоконника какой-то цвет в горшке поменьше.
Она хотела романтики - она ждала его семь лет и хотела романтики после того, как он ее оттрахал, едва успев снять трусы. Она семь лет его ждала - Фрэнк думает, что не обломается, если хотя бы попытается. Попробует быть, сука, романтичным - самым романтичным парнем в этой части штата.

- Малыш, - зовет он, втаскивая поднос в спальню и пристраивая его на тамбочку возле кровати. - Малыш, сладкая, хочешь кофе?
В спальне слишком светло - ну хорошо, наверное, романтическим свечам придется ждать следующей ночи, но Фрэнк все же встает, задергивает шторы на окнах, отрезая доступ солнцу.
Они вдвоем в квартире - вообще. Только они, и он снова садится на кровать в ногах, тянется к Эми, тащит с нее одеяло, гладит по плечу, задевая тонкую шелковую лямку, по облитому шелком бедру.
- Малыш, я вроде как уснул вчера, вернее, вообще отрубился, но я хочу свой сюрприз, малыш. Можно мне сейчас мой сюрприз?
Она такая красивая - особенно вот так, со сна, в их общей кровати, растрепанная, пахнущая какими-то цветами, и Фрэнк думает - ну вот оно. Самая лучшая женщина в мире, которая семь лет назад была самой лучшей в мире девчонкой - она с ним, она его, и для него она обставляла эту квартиру, для него надевала этот шелк, и она хочет его, и Фрэнк не знает, как, чем он это заслужил, и готов зубами в это вцепиться.
Но пока вцепляется Эми в лодыжку, гладит по выступающей сбоку косточке, обхватывает пальцами шиколотку, щекочет ступню.
- Сильно обиделась, красотка?
У нее вроде как глаза припухшие - ну и Фрэнк сразу на измену, отпускает ее ногу, лезет поближе, матрас упруго проседает под его весом.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Отлично, думает Фрэнк. Он еще суток на свободе дома не провел - а уже все не так, и тут уж нужно признать: это его вина. Больше винить некого - не Эми же, которая все сделала, чтобы все так было, и с работы отпросилась, и за ним приехала, и торт испекла, и дала ему, как он хотел - грубо и быстро, что ей вообще никогда не заходило, и всего-то просила, чтобы второй раз у них был, как она любит.
А он уснул и всю ночь продрых, даже не раздеваясь, даже в кровать, которая теперь их кровать, для них кровать, не лег - так и спал на покрывале.
И если ему все так - ну вот тупо от того, что она рядом, и Лиз рядом, и за Ларри тоже беспокоиться не нужно, что его там ублюдочный Бен сживет, ну так это потому что ему вообще мало что от жизни нужно, его еще Мария за это попрекала, что ему бы всю жизнь в пустыне песок глотать, приезжая только чтобы ее трахнуть по-быстрому, никаких амбиций, ничего, и да, ему все так, вот просто большего и желать нельзя, то Эми другая.
Эми нужно больше - и Фрэнк готов наизнанку вывернуться, а дать ей это большее, но, выходит, все это только на словах, а на деле - пшик один.

Фрэнк смотрит тяжело, недоверчиво.
- Совсем не люблю? - переспрашивает.
Самое время рассмеяться - это что, шутка такая? Вот бы шутка.
Но ни хера это на шутку не похоже - Эми не смеется, вообще далека, даже улыбки не видать, да и Фрэнку совсем не смешно: что она такое спрашивает?
- Ты что, дурочка, ты почему... Конечно, люблю.
И тут до него доходит, почему. Потому что для него это само собой - вот это, про люблю, само собой уже сто лет. Ну, может, не сто, но семь с лишним точно, но это для него само собой - а она мысли читать не умеет.
Откуда ей знать вообще, если он ни разу рот свой не открыл, чтобы ей это сказать - ну ей-богу, правда, считал, что она его мысли должна прочесть.
Ну ладно, сразу же думает он, ну мысли не мысли - но он же все для нее. В смысле, по-настоящему - даже с браком с этим, хотя ужас как боялся, что она пожалеет.
Настолько все, что даже дал бы ей развод, если бы она попросила - лишь бы ей хорошо было, лишь бы для нее лучше.

Он знает, почему не говорил про это, пока сидел - не хотел, чтобы она себя привязанной к нему чувствовала, не хотел, чтобы жалела или вроде того, насмотрелся на парней, которые только что слезами письма женам или подружкам не умывают, и на каждой строчке вот это: люблю, люблю, люблю, а все для того, лишь бы она не свалила, лишь бы ждала и ни с кем не крутила, налаживая себе жизнь - но вот то, что он и раньше ей этого ни сказал, это его, конечно, как мордой об стену.
Прямо вот что не нашел ни минуты - ну хорошо, может, конечно, это не всегда уместно было, не в тех грязных дешевых номерах, еще пахнущих чужим сексом, и не во время короткого секса в тачке, когда они не то что не раздевались, а даже трусы не снимали, так, приспускали, чтобы потрахаться, но неужели он не мог выбрать нормальный момент, чтобы сказать ей вот это вот?
И вот сейчас, когда вернулся, когда она привезла его домой - вот сейчас он почему не сказал?
- Я ни разу, да? - спрашивает Фрэнк, уже зная ответ - этот ответ, он у Эми на лице написан.
Он ни разу.

Фрэнк трет лицо, не зная, куда себя деть, потом поднимает голову, тянется к ней, гладит по колену, по бедру в этом гладком шелке.
- Все так. Эми, все так, что я даже не знаю, правда это или сон. И квартира, и дети, и ты - все так, это я никак не впишусь, малыш, но это не потому что что-то не так, это потому что... Хрен знает, почему, малыш, но ты только не думай, что в тебе дело. Не думай, что в том, что я тебя не люблю. Я люблю. Очень, малыш. Очень сильно, тебя одну - никогда не переставал, все семь лет, красотка, от звонка до звонка, и никогда не перестану. Надо было раньше тебе сказать, но я все думал, момент не тот, или еще что - но это не потому что я сомневался или вроде того. Давно уже не сомневаюсь. Давно уже точно знаю, еще до всего, до тюрьмы. Зря не говорил, да, черт, Эми, теперь понимаю - теперь буду говорить, каждый день буду говорить, если захочешь это слышать, только не думай, что все не так. Не думай вот этого.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Она как будто даже пугается, мотает головой, волосы мажут по плечам, по тонким лямкам в этой ночнушке, по кружевам, прикрывающим грудь. Такая красивая тряпка - и не для того, чтобы в ней на улицу выйти, в ресторан или в гости, а чтобы в постель лечь. С ним в постель лечь - чтобы быть красивой для него.
Фрэнк об этом думает, гладит ее по шелку на бедре - ему это немного смешно, и в то же время как-то... Короче, тянет - где-то внутри тянет, ну вот что он ей все испортил тем, что уснул. Вообще все - и сказать, что надо было сказать, не сказал, и уснул, и ей это все вот так пришлось, она и сейчас готова разреветься, глаза мокрые, щеки в пятнах, губы дрожат.
- Ну конечно, нужно. Ты нужна. Я тебя очень люблю, - еще раз для верности повторяет Фрэнк - контрольный выстрел, вроде того. Он вообще не по этому делу, не по всяким таким словечкам - вообще не по словам, но мог бы и сообразить, что для нее это важно. Мог бы и подумать.

И она шмыгать начинает, а потом прижимается к нему, обнимает, обдавая этим своим цветочным запахом, которым в спальне пахнет. Фрэнк ее тоже обнимает, уткнувшись ей в шею, в волосы, закрывает глаза, пока она не видит - как мальчишка, вот в самом деле, который боится, что сон вот-вот закончится.
Гладит ее по спине, шелк липнет к пальцам, теплый, нагревшийся под его прикосновениями.
Их утро. Их первое утро после семи лет - перед глазами Фрэнка встают их другие утра, еще там, в Нью-Йорке, особенно выходные и в каникулы, когда ей не нужно было в школу. Ларри после выписки из больницы, когда освоился у Фрэнка, мог и до обеда продрыхнуть на диване, сытый и спокойный, не просыпался, даже когда они с Эми прокрадывались на кухню за колой, кофе и парой каких-нибудь бургеров из коробки - и они тоже валялись до обеда в кровати, трепались обо всем на свете, строили планы насчет ее дня рождения и Ниагары или куда пойти с Ларри погулять, когда ей в Джайпур не надо будет, и трахались, конечно, потому что времени было достаточно, можно было не спешить, и Фрэнк не спешил.
Вот что ему напоминают ее слова - а может, и не только ему, потому что Эми к нему ластится, уже забыв про обиду: может, семь лет и прошло, а она все та же девчонка, которая любила уроки делать у него в спальне, которая на обиды время не тратила, которая вообще не ждала, что кто-то помчится ее желания выполнять, а на себя только и рассчитывала, и все поверить не могла, что ему не влом ей денег просто так дать, не влом предложить с братом к нему перебраться, не влом колы купить, раз ей нравится.
Он это все делал - а что любит ее, так и не сказал, напоминает сам себе Фрэнк, думал, что ей слова не нужны.
Ну ничего - исправится. Раз ей надо - исправится.

Фрэнк не по словечкам - а потому обычно помнит, что он кому обещает, и уж точно помнит, что Эми обещал - ну или почти помнит - и думает, что она о Ниагаре. Им нравилось обсуждать предстоящую летом после ее дня рождения поездку - какой купальник она купит, чтобы все-все видели, что ей уже семнадцать есть (на этом месте Фрэнка смех разбирал), в каком отеле они остановятся, чем будут занимать Ларри во время дороги. Вроде просто болтовня - но это значило, что у них общие планы, что они и летом вместе будут, и дальше, после того, как ей семнадцать стукнет, и уже совсем вместе, ни от кого не прячась, и для Фрэнка это и было вот вроде признания в любви, так что он про это хорошо помнит.
И до сих пор жалеет, что не сложилось - что когда она день рождения праздновала, он уже под арестом сидел. Суда еще не было - но это как раз еще хуже было, потому что после приговора ему хотя бы по правилам тюрьмы посещения разрешили, а вот пока суд шел - он ее вообще не видел. Долгий месяц почти, пока прокурор собирал все мелочи - целый месяц ее не видел, и даже с днем рождения поздравить не мог, и если Фрэнк вот о чем жалеет сильнее прочего, так вот об этом.
- Да, красотка. Все, что захочешь. Все-все. Чего хочешь? Хочешь, правда съездим куда-нибудь? На Ниагару? Придумаем, что с детьми, а можем все вместе. Немного прокутим - пару сотен можем себе позволить потратить, да? Как собирались. Этого хочешь?
Он откидывается на подушку, тянет ее на себя, как она раньше любила устраиваться, даже ночью, и утром они просыпались друг на друге. Ее шелковая рубашка скользит по его майке, по джинсам, волосы щекотят лицо - Фрэнк отфыркивается, тянется к ней, целует в рот, в нос, куда попадает.
Он облажался, конечно, но он все поправит - вот она скажет, чего хочет, и он все поправит.
Даже новые свечи принесет, а эту ночь они будут фальстартом считать, вычеркнут из памяти, пусть другой порядок будет - первое утро, а за ним уже их первая ночь. Только бы она не ревела и не пряталась за подушкой.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Она ласково трогает его, ласково касается его лица - Фрэнк дает ей себя трогать, гладить, думает: зачем это? Он изменился? Постарел? Ей не нравится? Семь лет - он и не помнит, каким был семь лет назад, ему и тридцатника не было, а сейчас сильно до тридцать, и, наверное, ей непривычно, может, вообще не понравится.
Вчера он даже не заметил, хотела она его или нет - она сказала, что хочет, а ему так надо было, так надо, как будто он бы помер на том самом балконе, если бы она ему не дала, что он вообще забил на то, как у них раньше было, когда не надо было торопиться.
Вчера ему надо было быстро - как будто за ним гналось что-то, сегодня не надо. Сегодня ему проще поверить, что он вернулся, и когда он проснулся - он по-прежнему здесь проснулся, и Фрэнк улыбается, пока она его трогает, улыбается на вот это - то, что она его хочет.
А потом до него доходит - это не про вообще. Не только про вообще - это про сейчас. Он все испортил вчера, уснув, но Эми девочка добрая, Эми к нему терпелива, так терпелива, что и представить нельзя, и сейчас она дает ему шанс все поправить.
Фрэнк глубоко вздыхает, когда она задирает на нем майку, гладит по груди, по животу, прижимая теплые ладони - это не про секс, не про то, как у них вчера было, это про другое.
Может, про любовь - потому что вот так она его и трогает. Вот с этим самым.
Проводит пальцами, прижимает ладони - по татуировке, по шрамам на боку, по тут же напрягшимся под ее прикосновении мышцам живота.
Ей это нравилось, вспоминает Фрэнк - медленно, и чтобы они оба были голыми, нравилось его всего трогать, и чтобы он ее трогал, всю-всю, трогал, целовал, ласкал грудь, вставлял в нее пальцы, готовя, и это было действительно чертовски медленно, для него просто адски медленно, но в этом медленно было кое-что, что-то важное, а сейчас ей вроде как это вообще нужно.
Чтобы вспомнить - его вспомнить, их вместе вспомнить.

- Медленно, - повторяет Фрэнк за ней с обещанием. - Сделаем все медленно.
Вот к чему он должен вернуться - к тому, как у них все было, пока не посыпалось, и даже не из-за тюрьмы.
Когда все по-настоящему было - и они были друг для друга, не только она для него.
Фрэнк гладит ее по бедрам и шелк липнет к ладоням, кажется горячим. Гладит по спине в глубоком вырезе сорочки, задевает лопатки, нежную кожу над тканью, ведет руками по ее бокам вперед - ему хватает рук, и она мягко качается вперед, чтобы он дотронулся до груди, мягкое кружево льнет к пальцам, под ним горячей тяжестью ему в ладонь упруго ложится полная грудь. Фрэнк гладит ее груди через кружево, наблюдая за ее лицом - находя в ней прежнюю Эми, юную Эми в этой молодой красивой женщине, и больше не чувствует, что что-то пропустил, потому что все эти образы сейчас сливаются в один.
Он узнает это выражение на ее лице - узнает с острой горячей радостью, отдающейся в паху, разливаюшейся огнем по телу.
Ей нравится. Ей хочется этого. Чтобы он ее трогал - везде, и если он продолжит, ей не будет его много, не будет слишком быстро.
А еще он вспоминает, как она кончает - как кончала с ним, могла кончить, если он в самом деле не торопился, и Фрэнк тянет ее по себе немного вперед устраивая у себя на бедрах, так, чтобы чувствовать тяжесть ее тела членом, стаскивает через голову майку, оставляя ее где-то здесь, возле кровати.
- Давай вместе. Вместе вспомним, красотка. Хочешь трогать - трогай. Все, что хочешь.
Он приподнимает ее грудь в ладони, поглаживает натянувший ткань сосок, подцепляет лямку сорочки, тянет с плеча, и все же отрывает взгляд от ее лица - смотрит ниже, на то, как ползет вниз сливочный шелк, как сминается кружево, обнажая розовую кожу, темно-розовый ореол соска. Проделывает то же самое со второй лямкой, пока она не остается с голой грудью, сидящая на нем, такая невероятно красивая, невероятно взрослая, и все же - его Эми.
- Ты такая красивая, - честно говорит Фрэнк, снова глядя ей в лицо. - Самая красивая.
Он хотел ее, когда ей было шестнадцать - хотел ее совсем девчонкой, и думал, что, может, это с ним что-то не так. Думал, все равно думал, не мог не думать - но нет, дело не в этом. С ним все так - просто он хочет ее. В шестнадцать, семнадцать, двадцать четыре - ее. В блестящих красных трусах с какими-то лентами на заднице, безо всего, в этой шелковой сорочке - с простеньким кольцом на пальце, с этим выражением на лице.
И если Фрэнк о чем и жалеет, так это о том, что уснул - что заставил ее думать, что он ее не любит, или еще чего. Потому что все остальное - все так.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Всю жизнь, говорит она, когда приподнимается, разрывая поцелуй.
Фрэнк продолжает держать в обеих ладонях ее грудь, старается лишний раз не дергаться - обещал ей медленно, значит, медленно.
Так же медленно, как она двигается на нем, нажимая на его член, потираясь при движении, и Фрэнк уже хочет избавиться от джинсов, но все равно напоминает себе не торопиться.
- Я тоже хочу этого, - говорит он, когда она снова наклоняется, щекоча его лицо рассыпавшимися волосами.
Что ему еще-то хотеть - больше нечего.
Только ее.
На всю жизнь - и, может, это и слишком смелая заявка и кто знает, как оно все, но сейчас Фрэнку и представить сложно, что это когда-то изменится.
Что он перестанет ее хотеть - вот так же жадно, горячо, как даже сейчас, когда они договорились о медленно, хочет.
И он старается сосредоточиться на этом - на ее поцелуях, на ее рте под его ртом, на движениях ее языка.
Старается, но все равно ему мало, и он гладит ее по груди, сжимая, фыркает.
- Ты кое-где подросла, да, красотка?
Ему нравится ее тело - нравилось в шестнадцать, нравится и сейчас, и Фрэнк оглаживает ее целиком, бедра под шелком, бока, задницу и спину, Гладит плечи, снова грудь, спуская ткань еще ниже, до живота.
Он оставил ее девчонкой - а вернулся к молодой женщине, и это превращение Фрэнку не столько заметно визуально - она навещала его постоянно, он видел, как она меняется - сколько вот так, наощупь. Его воспоминания о ее теле в его руках - вот что устарело, потому что сейчас она другая.
Может, и он другой?
Может и он для нее наощупь другой?
После вчерашнего Фрэнк настроен куда терпеливее - и если ей нужно привыкнуть к нему, привыкнуть к нему своим новым телом, пусть так, они заново пройдут все это шаг за шагом, почему нет - медленно и без спешки.
Фрэнк притягивает ее к себе за еще одним поцелуем, придерживая затылок, проходясь по ее языку своим, и ее грудь тяжело прижимается к его груди. Он заводит руку между ними, туда, где она сидит на нем, подтягивает шелк, собравшийся между их бедрами, гладит горячую кожу на внутренней поверхности бедра, забирает выше...
Коротко выдыхает от удивления, снова фыркает ей в губы - под своим шелком она совершенно гладкая. Фрэнк проталкивает ладонь дальше - да, только гладкая теплая кожа, мягко расходящаяся горячим и влажным.
- Это мой сюрприз, малыш? - хрипло спрашивает Фрэнк, отпуская ее затылок, накручивая на палец темно-каштановую прядь, не давая Эми отстраниться. - Это он, да?
Она смешная - она провела два часа в ванной, надела этот шелк, надушилась, как будто это все важно. Сделала кучу приготовлений, вот таких, вовсе не обязательных - но у Фрэнка хватает ума сообразить, что она делала это не только для него.
Для них обоих, может - чтобы у них все было вот так, медленно и красиво.
Не так, как раньше, когда им приходилось выгрызать эти редкие часы друг с другом, прятаться, переносить - и торопиться.
Не так, как раньше, когда им даже нельзя было - и Фрэнк не отделался бы семью годами, если бы их отношения всплыли на поверхность
И сейчас это все должно быть иначе.
Фрэнк нажимает ей между ног ладонью, вытаскивает руку, мокро лижет, снова сует ей между ног, под складки шелка. Потирается мокрыми пальцами, разглядывая ее лицо, обхватывая ее за талию, чтобы дать опору, когда она инстинктивно откидывается назад, впуская его ладонь дальше.
Снова вытаскивает, снова облизывает - и теперь неторопливо вставляет в нее палец, давая привыкнуть, вспомнить, как это у них было...
Телефон на тумбочке - ее телефон - сперва вибрирует, затем принимается звонить: веселенькая быстрая песня не подходит ни к спальне с закрытыми шторами, ни к тому, что в ней происходит.
Фрэнк пытается не обращать внимания - двигает пальцем, прибавляя еще один, когда она осваивается с первым, приподнимается, накрывая ртом ее грудь, обсасывая торчащий сосок, забирая его поглубже, обводя языком.
Телефон затыкается, но через полминуты начинает звонить снова.
Потом еще раз.
Эми ерзает - не пытаясь слезть с него, но от прежней расслабленности нет и следа.
Фрэнк со вздохом отпускает ее, убирает руку, дотягивается до тумбочки - без задней мысли, просто достать ей телефон.
На экране фотография - Эми и какой-то парень, может, на пару-тройку лет ее постарше, щека к щеке, широко улыбаются. Дилан, гласит подпись.
Умолкнувший было телефон звонит в четвертый раз.
Этот Дилан очень хочет поговорить с Эми.
Не бери, хотел было сказать Фрэнк, но эта фотография на экране ее мобильника что-то с ним делает.
И то, какая Эми на ней счастливая.
Нет, он и не думал, что все семь лет она провела, рыдая в подушку, и вовсе не хотел бы этого - ни за что не хотел бы, но эта фотография, на которой она улыбается в объектив телефона, стоя рядом с этим, судя по всему, Диланом...
Фрэнк сует телефон Эми в руку.
- Ответь, парень пиздец упрямый.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Эми берет телефон, виновато объясняет, что это с работы - Фрэнк наскоро роется в памяти, пытаясь припомнить, слышал ли прежде это имя, Дилан, но нет, ничего такого. Она рассказывала про кое-кого с этой работы - про босса, и про Сьюзен, и про Надин, но не про Дилана, и казалось бы, что такого, всего лишь звонок с работы, но Фрэнка другое напрягает.
Ее виноватый вид, виноватый взгляд, когда она отвечает, даже в голосе Эми, ему кажется, полно вины.
Она сидит на нем, продолжает сидеть на нем, только с таким же успехом, думает Фрэнк, она могла бы сидеть в соседней комнате.
Она сейчас вся там - не здесь, с ним и на нем, на его руке, а на своей работе.
С этим Диланом.
И переполнена виной настолько, что Фрэнку кажется - чуть задень ее, и эта вина перельется через край, растечется по кровати.
Эта вина его и цепляет - почему она чувствует себя виноватой?
Фрэнк приподнимает ее, пока она заканчивает разговор, закидывает обе руки за голову, слушая - у ее телефона хорошие динамики, ему слышно все до последнего слова, и это "Эми, ты просто чудо".
И то, как она улыбается, глядя в сторону - это ему прямо поддых, как пропущенный удар.
Это он должен заставлять ее так улыбаться - ему она должна так улыбаться, а вместо этого он с самого выхода из тюрьмы все делает не так.

Эми хочет положить телефон, наклоняется - Фрэнк принимает это за желание слезть с него, и действует быстрее, чем успевает подумать о том, что это может ее напрячь: выдрегивает руки из-за головы, нажимает ей на бедра, удерживая на месте.
Она оправдывается - все та же вина неприятно царапает Фрэнка где-то внутри: с чего бы ей чувствовать себя такой виноватой?
Вчера, ему казалось, они поговорили об этом - он был готов, после слов Лиз был готов, после разговора с Эми убедил себя, что все это не важно. Что у нее нет никого другого, что она дождалась его - а если кто-то и был за эти семь лет, то это все в прошлом, потому что он вернулся.
Но теперь, когда у этого самого прошлого появилось имя и лицо - Дилан, Дилан, который зовет его девчонку чудом и звонит ей в свободный день, и их общая фотография стоит на его вызове - ему уже не так все равно, как вчера он пытался себя в этом убедить.
Совсем не все равно - потому что она его. Его подружка, его жена - и Фрэнк вырос в Квинсе, а не на этих чистеньких опрятных улочках, а в Квинсе своих подружек, а уж тем более своих жен не отдают без драки.

- Нашли? - как бы между делом спрашивает Фрэнк, держа Эми на месте. - Ну, этот договор в красной папке? Ты не рассказывала мне об этом парне. Дилан, да?
На языке Фрэнка вертится совсем другой вопрос - кто этот Дилан для Эми.
- Вы друзья?
Он трахал тебя? Хотел тебя трахать?
Фрэнк прикусывает язык, чтобы не спросить - не спросить прямо, но посильнее нажимает на бедра Эми, смотрит ей в лицо, и уж за тоном проследить точно не может.
Но если у нее виноватый вид, виноватый взгляд - значит, есть, за что чувствовать вину.
И эта вина, которой сейчас наполнена спальня, действует на Фрэнка - действует как следует.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Стоит ей заговорить о работе - и она будто уходит от него. По-прежнему сидит на нем верхом, прижимая его стояк бедрами, с голой грудью, в шелковой красивой тряпке, сбившейся на животе - картинка как с разворота пентхауса, и Фрэнку бы заткнуться, заткнуться и вернуться к тому, чем они до этого звонка занимались, да только ему кажется, что все.
Она уже далеко - не здесь, не в этой спальне, где проснулась, а там, на своей работе, которая ей действительно нравится, и это же видно, что ей нравится, то, чем она занимается, и вон она как рассказывает, оживляется, и дело даже не в комиссионных, понимает Фрэнк, а в том, что ей нравится.
И Фрэнк ревнует.
Ревость накатывает на него тяжелой волной - и ему бы радоваться, правда. Радоваться тому, что она при деле, которое ей нравится - не травку толкает, не еще что, чем могло бы все закончиться, останься она в Квинсе, а в самом деле при хорошей работе, о которой не стыдно на людях говорить, к которой копы не вяжутся, которая ни с чем таким не связана, - ему бы радоваться, а он никак. Нет в нем радости, пусть и за нее - зато полно другого.
Ревности.
К тому, что она не здесь. К тому, как она рассказывает. К тому, что где-то там, куда ему и хода нет, она счастлива - не с ним.
И была счастлива - может, не все семь лет, может, намного меньше, но была же. Без него - зато с этим Диланом.
И он ревнует ее - и к этому Дилану, потому что сейчас Фрэнку кажется, что у этого парня с Эми куда больше общего, чем у него, Фрэнка, и к ее работе, о которой она сейчас так рассказывает, как будто он что понимает.
Но вот она упоминает Филадельфию - недельные курсы, какое-то обучение, пять человек из тридцати офисных сотрудников, и Эми - его Эми - в их числе.
Фрэнк моментом напрягается - что за неделя в Филадельфии?
Он только что вышел - а ей и дня дома не пробыть, чтобы ей с работы не позвонили, с утра пораньше, а теперь еще на всю неделю уехать надо.
- И ты поедешь, красотка? - спрашивает Фрэнк, по прежнему ее удерживая, нажимая на бедра. - На неделю в Филадельфию, поедешь? Это скоро? Отказаться никак нельзя?
А потом его еще и другим прибивает, и Фрэнк еще больше мрачнеет.
- А кто еще в Фили едет?
Этот Дилан, который зовет ее чудом - который, наверное, уж придумал бы, что ей сказать, с которым она могла бы болтать про работу, и он понимал бы, о чем она, хорошо зная всю эту кухню в отличие от Фрэнка.
И Фрэнк приподнимается, подушку под спину подтягивает, садится прямее прямо с ней, гладит по бедрам, обхватывает ее талию поверх шелка, теплого от тела под ним.
- Этот Дилан тоже? Он тоже с тобой едет?

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Для меня это важно, говорит Эми. Это мой шанс, говорит.
И Фрэнк, конечно, понимает - и разве он сам для нее не этого хотел? Разве не для этого заставлял ее школу закончить, не бросать ни в коем случае, вписывался за нее перед тем мужиком, директором Джонсоном, врал ему, обещал, что все тип-топ будет? Разве не для того, чтобы после она могла в колледж пойти - пусть не в университет, пусть в какой-то местный - но колледж, получить профессию, настоящую профессию, и стать кем-то? Найти хорошую работу в офисе вроде той, что сейчас у нее есть, а не посуду мыть где придется?
Этого ведь - именно этого он хотел, именно он ей эту мысль в голову вбил, что это не жизнь - посуду мыть и травку толкать - и пообещал помочь, как сможет: сперва в школе, а потом с этими деньгами, вдруг на колледж понадобятся.
А теперь это все ему совсем не по шерсти - и он знает, почему: во-первых, ничего не может с этим поделать, с тем, что ему кажется, что она от него еще дальше, а во-вторых - и это вообще-то мерзко, и Фрэнку мерзко становится, когда он себя на этой мысли ловит - раньше она от него ну не то чтобы зависела, но да, он мог и надавить, и пригрозить, и заставить, потому что вроде как и денег ей давал, и ночевала она в его квартире, и со всеми этими мелкими просьбами и проблемами к нему шла, а теперь он ей что может сказать?
Она семь лет без него обходилась - и хорошо обошлась, и все при ней: и работа, на которой у нее нормальные деньги выходят, и с детьми порядок, даже если Лиз с ее сложным возрастом иметь в виду, и друзья, и все - так что он есть, Фрэнк, что нет, и случись ему завтра свалить, в ее жизни ничего и не изменится, ну разве что придется решать, что придумать с детьми на эту неделю в Филадельфии.
А еще Фрэнка - наверное, немного старомодного Фрэнка - это тоже дергает: то, что она поедет по работе на неделю в соседний штат, а ему за детьми смотреть, как будто он больше ни на что не годен.
Это, конечно, отчасти справедливо - Фрэнк понимает, что с работой ему сейчас несладко придется, потому что мало кто горит желанием устроить мужика с его прошлым - но и вроде как дома сидеть не по душе, пока Эми бабло на них на всех зарабатывает.

Он наблюдает, как она натягивает на плечи лямки своей шелковой ночной рубашки. Сквозь шелк проступают очертания груди, сосков, талии, но ему уже понятно - все. Ей больше не хочется. Не хочется, чтобы он ее трогал, ни быстро, ни медленно, не хочется дать ему, и сюрприз обернулся вот такой вот ерундой.
Оба сюрприза - и ее с этим шелком, и его, с этим нелепым подносом, на котором остыл кофе и стоит дурацкий цветок в горшке.
И когда Эми пытается с него слезть, говоря насчет завтрака, Фрэнк сперва хочет ее удержать, а потом все же отпускает - все пошло не так, сегодня тоже все пошло не так, и когда он пытается разобраться, когда именно, то на ум ему приходит только этот телефонный звонок.
До него все было отлично - до него они целовались, он гладил ее везде, и она отвечала ему всем телом, а после - ну после они как будто что-то важное потеряли, будто фильм продолжился с другого момента.
Так и есть, думает Фрэнк - потеряли что-то важное. Семь лет.
И как их вернуть, он понятия не имеет.
- Да, малыш, давай. Яйца и бекон будут в самый раз, - говорит Фрэнк вместо того, чтобы уложить ее на постель и все же трахнуть, пусть и медленно, зато так, как ей бы понравилось. - Перекурю пока и тоже подойду.

Он так и делает - курит на балконе, пока она умывается и все остальное, курит и выпивает чашку почти остывшего кофе. Нетронутый торт лежит на тарелке, рядом вилка, но Фрэнк к сладкому по-прежнему равнодушен. Можно будет убрать в холодильник, думает он о торте, чтобы не думать о чем-нибудь другом. Например, о том, что у них не сладилось. Вчера не сладилось, и сегодня не сладилось - и что, если будет только хуже.
Совсем перестанет ладиться и она решит, что без него ей было намного лучше? Или решит, что какой-нибудь Дилан впишется в эту ее новую жизнь куда удачнее, чем Фрэнк?
Докурив, он еще немного торчит на балконе, разглядывая вид, соседние дома, парк через дорогу от подъезда, потом возвращается в спальню, натягивает снятую и валяющуюся возле кровати майку. Выходит из комнаты.
Эми на кухне - и Фрэнк останавливается у двери в спальню, наблюдая за ней. Вот так она делала каждое утро, говорит себе - и почему-то эта мысль кажется ему горькой: он столько пропустил. Как она поступила в колледж. Как закончила его. Как искала работу, как радовалась, когда нашла.
Нет, она все ему рассказывала - подробно в письмах, а потом на свиданиях, уже куда торопливее, потому что у них был всего час - но все рассказывала, делилась с ним всем этим, раз уж ему нечем было поделиться, потому что в тюрьме мало чего происходит. Все рассказывала, но сейчас это все воспринимается не так.
Как будто он, Фрэнк, лишний - и он узнает это чувство. Оно появлялось у него раньше, еще с Марией, когда он возвращался из тура - ему все казалось, что он лишний, что он никак не вписывается, как дурацкий слишком большой шкаф, которому нет места в новом доме. Поэтому, может, он и вскоре уезжал заново - потому что в Ираке этого чувства не было, в Ираке он был на своем месте, там все было правильно.
Ну вот теперь он чувствует себя лишним в этой квартире, в жизни Эми.

- Слушай, малыш, - говорит Фрэнк. - А может, нам всем поехать в Филадельфию? Тебе, мне и детям? Ты будешь ходить на свои курсы днем, а вечером мы придумаем что-нибудь?
Он, конечно, забывает о школе - просто не хочет ее отпускать.
- Или, может, ну их нахер, эти курсы - я же теперь дома, красотка, я устроюсь, с деньгами все ровно будет, да даже если не сразу устроюсь, у нас кое-что есть... Но я устроюсь, найду что-нибудь, и ты сможешь вообще бросить работу. Или перевестись на неполный день, а? Курсы - это же для тех, кто хочет важной шишкой в этом деле стать, а у нас вроде и так все нормально, да?

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
На кухне аппетитно пахнет беконом, Эми в своей шелковой сорочке кажется красивой картинкой. Фрэнк подходит к ней ближе, проводит рукой по столешнице - гладкой, чистой, ухоженной.
- Нет, просто кофе, малыш, я не очень-то голоден.
Эми, как ему кажется, с энтузиазмом реагирует на то, чтобы он тоже поехал с ней в Фили - но напоминает о том, что у Лиз и Ларри школа. Фрэнк упускает, что она говорит только о Ларри - может, потому что не хочет думать об этом.
Ну и понятно - значит, поездке всем вместе не бывать: Лиз и Ларри не в том возрасте, чтобы оставить их одних на неделю.
Фрэнк обходит ее, тянется за чистым стаканом, наливает воды из-под крана - она говорит о детях как о деле решенном, и, вообще-то, даже понятно, почему она так говорит, но Фрэнк все еще считает, что если сейчас обойдется, им лучше бы повременить с детьми, особенно с несколькими , а она говорит о нескольких.
Это, конечно, выход, приходит ему в голову - если у нее будет младенец, а за ним еще один, это займет ее куда вернее, чем работа в этом агентстве, потому что уж что-то, а материнство всегда ей удавалось, несмотря даже на то, что Ларри ей был братом, а не сыном.
Дети привяжут ее к дому, ну и к нему привяжут, если он все верно свои карты разыграет - а Фрэнку больше-то ничего и не нужно.
Значит, придется напрячься, думает он. Если она будет сидеть дома, пока Лиз и Ларри на ноги встанут, и если еще дети будут, их общие дети - на выручку таксиста он это все не потянет, совсем никак, даже если будет круглосуточно за рулем, значит, нужно подумать насчет автомастерской, своего дела, такого, чтобы не зависить только от денег из сумки.
Однако насчет дома бабки Лиз все же мотает головой.
- Нет. Нет, малыш, дом бабки Лиз трогать нельзя. Это Лиз - ей и решать, как подрастет, что с ним делать. Захочет - продаст, а не захочет - может, решит в нем жить. Дом не мой, а матери Марии - я тут никаким боком, малыш.
Они оба никаким боком - ни он, ни Эми, и Фрэнк не собирается накладывать лапу на наследство дочери: пусть у нее хоть что-то ее собственное будет.
Но Эми же про другое говорит - и Фрэнк как-то вдруг понимает, что она тоже говорит о том, чтобы не торопиться с детьми, и это дергает его как больной зуб, вот это, то, что она вроде как передумала.
Вчера еще хотела - сама про это речь завела, сама сказала, что хочет ребенка, от него ребенка, а лучше двух, и про резинку не заикнулась, когда он ее в кровать потащил, а теперь, значит, рано говорить.
Фрэнк отпивает, ставит стакан на стол, кивает согласно - ей нравится то, чем она занимается, для него это не секрет. Она хочет поехать на эти курсы - так сильно хочет, что готова даже проделывать дважды в день весь этот путь до Филадельфии, лишь бы все же попасть на это обучение.
- Нет, красотка, не надо. Конечно, не надо - и что это будет за учеба, если ты с ног валиться будешь? Не парься, езжай, это же всего на неделю. Я побуду тут, с детьми, а ты будешь высыпаться.
Он смотрит на тарелки - красивые, из одного набора. Она свила тут настоящее гнездо - все эти тарелки, свечи, постельное белье и хороший матрас. Так почему же ничего не складывается, думает Фрэнк, а потом думает, что знает, в чем дело - в нем.
Он лишний, он все портит.
И даже то, что Эми садится за стол и гладит его по руке, его не очень-то убеждает.
- Но ты все еще хочешь? - спрашивает Фрэнк. - Ну, детей, в смысле. Не прямо сейчас, да, но вообще. Через год, или два. Ты еще хочешь? Потому что тебе все равно придется уйти с работы. Не сразу, но все равно еще до родов, малыш. Ну и потом тоже - несколько лет, не месяцев. Ты же, наверное, сама помнишь, как с Ларри было, помнишь, что маленькие - они вообще до хрена заботы требуют.
Фрэнк переворачивает руку, чтобы взять ее пальцы в свои. Яйца и бекон стынут на красивых тарелках, а Фрэнк никак себя во все это вписать не может - вот как ни старается, но никак.

[nick]Фрэнк Кастильоне[/nick][status]daddy in da house[/status][icon]https://i.imgur.com/AaVFI0H.jpg[/icon]
Она не спорит - и когда говорит вот это, что рада будет, если уже беременна, Фрэнка немного отпускает - нет, конечно, все понятно, прямо сейчас им ребенок вот вообще не с руки, но то, что она хочет ребенка, хочет от него ребенка, должно же что-то значить? Например, то, что она и правда не собирается от него уходить.
Наоборот, собирается остаться с ним - еще надолго, раз говорит о ребенке.
Он и правда не слишком голоден - так что бросает вилку, когда Эми встает со своего места и усаживается ему на колени.
Так ему больше нравится - намного больше, чем когда она сидела напротив, отделенная от него целым столом: вроде, херня, а в то же время очень далеко.
Зато теперь, когда она куда ближе и Фрэнк чувствует тяжесть ее тела и обнимает за талию, чтобы ей было удобнее, его попускает еще немного - становится легче, лучше, все сразу.
Фрэнк сажает ее поглубже, отодвигаясь от стола вместе со стулом, разворачивает к себе. Шелк легко скользит по джинсам, кажется прохладным, и ему очень нравится, что она приходит к нему сама - делает эти несколько шагов, не держится на расстоянии.
- Это не проблема, маленькая. Не проблема насчет тащить - я же не против. Я здесь, малыш, так что все в порядке. Ты можешь расслабиться, я позабочусь о всех вас. Тебе нет нужды делать это - биться ради лишней сотни или беспокоиться о том, будет ли у нас, на что купить пеленки и кроватку.
Она говорила о пяти сотнях - что ей повысят оклад на пять сотен, и это не такие уж маленькие деньги, и Фрэнк не может не испытывать гордость за нее: за то, чего она добилась, за то, какой путь она прошла, что сделала - и для него. Но он помнит ту девчонку - девчонку, которая мыла посуду в дешевой забегаловке, работающей чаще навынос, и торгующую травкой в школе, лишь бы заработать еще пару баксов, чтобы продержаться на плаву и купить самое необходимое.
И помнит, как ей нужна была помощь - она ни за что не призналась бы, и отказалась, вздумай он предложить ей эту самую помощь, поэтому у него был только один выход: не предлагать. Не предлагать, просто делать - и это всегда помогало. И сейчас Фрэнк, пожалуй, даже рад, что они заговорили о деньгах, о продаже дома бабки Лиз, о младенце, которому куча всего понадобится - потому что тут он понимает, что сказать и что сделать.
И он прижимается подбородком к ее голову плечу под тонкой лямкой, целует.
- Даже если... Даже если вчера все вышло, тебе не придется думать о деньгах. Не придется ради этого вкалывать как проклятая на своих курсах - на этих или любых других, не придется работать беременной или выходит на работу, пока малыш будет еще совсем крохой. Все в порядке будет, я позабочусь. Даже если ты уже залетела, малыш, до родов еще до хрена времени. Я достану нам дом, красотка. Без денег Лиз, они нам не понадобятся. У тебя будет дом, малыш. У тебя и у нашего ребенка.
Вот теперь, думает Фрэнк, он больше не чувствует себя лишним - он нужен Эми. Нужен Эми и их будущему ребенку - когда-то нибудь у них будет этот ребенок. Не прямо завтра, и, может, не через девять месяцев, но скоро - раз она так хочет.
Вчера он, должно быть, растерялся - слишком много всего, слишком быстро - но сейчас до Фрэнка постепенно доходит: есть кое-что, что Эми хочет от него. Кое-что, что он может ей дать и даст. Ребенка. Дом.
- Только не спорь, малыш, ладно? - он обнимает ее крепче. - Не сейчас. Потом - я помню, отлично помню, какая ты упрямая. И если ты не голодна, нахрен завтрак, да?
Он гладит ее колени под шелковым подолом, подтягивая его повыше, сажает ее поглубже, продолжая целовать плечо, шею, часть груди в вырезе сорочки, и, вроде, она принимает все это благосклонно, так что Фрэнк прикидывает, что такого страшного случится, если они отложат завтрак на полчаса или больше, и решает, что ничего.
Подхватывает ее на руки, поднимаясь, задевая бедром столешницу, чашки-тарелки звенят, но Фрэнк не обращает на это внимания, сажая Эми на свободный край стола, мимоходом отодвигая плетеную корзинку для хлеба. Перехватывает ее ногу, подтягивает к себе, гладит выступающую косточку над щиколоткой, целует в высокий свод стопы, щекоча щетиной.
- Будешь спорить? - Фрэнк не дает отнять ногу, придерживая раскрытой ладонью на бедре. - Будешь спорить, малыш, и я защекочу тебя. Начну вот отсюда, потом - сделаю вот так, потом - так, если будешь спорить. Скажи - да, Фрэнк, купи мне дом. Скажи - да, я хочу самый большой дом, который ты найдешь. Скажи. Скажи, красотка.