Ей жаль?
Хрена с два, думает Джерри, ничего ей не жаль — срать ей вообще, и больше того, Джерри кажется, что она этим даже довольна.
— Встречное заявление? — рычит он. — И что мне там написать? Что из психушки я буду хорошим отцом?!
Он выдыхает зло, выпрямляется, отрывая ладони от стола, швыряет скомканный бумажный лист в Дюмон — тот отскакивает от ее плеча.
Она болтает, болтает, болтает — ему охота ее заткнуть, сделать так, чтобы она замолчала. Как угодно — как, черт возьми, угодно, любым способом.
Джерри снова сжимает кулаки, стоит у стола, прижавшись бедрами к своему краю — думает
Думает, конечно — четырнадцать лет это минимум, скорее всего, больше, раз тот мудак сдох в больнице, это двойное, двойное и есть, и запланированное, потому что он так и отказывается от версии с недееспособностью, за которую цепляется его адвокат, отправив его сюда.
Думает обо всем этом — а больше всего думает о Саре.

О Саре, которая просила Карен записать на видео, как она поет в гостиной "Джингл беллс", как выступает в школьном спектакле — чтобы послать ему.
О том, как она плакала в его палате в госпитале, пока дела у него шли так себе — и как запрыгала от радости, когда узнала, что он уволен.
Тогда это Джерри как ножом резануло — только позже, когда она прилезла к нему на диван, где он смотрел Суперкубок, обняла за шею и зашептала, что рада, что можно больше не бояться, что его убьют, он понял, чем для нее был каждый раз, когда он уезжал.
Понял, да, конечно, понял — а сейчас понимает и другое.
Он думал, Корпус был для него всем — но, по ходу, ошибался.
Еще была Сара — ребенок, пришедший в этот мир благодаря ему, его плоть и кровь. Жизнь, которую он, для разнообразия, породил, а не отнял.
Его ребенок, которого хотят у него отнять.

— Каких-то пять лет?! — переспрашивает он яростно. — Каких-то пять лет, которые моя дочь будет считать меня психом? Будет приходить ко мне сюда, да? Видеть их всех — вот их?!
Будет думать, что он гребаный психопат, будет думать, что он убил Карен, потому что псих, а не потому что она этого заслуживала — и, может быть, будет думать, что он мог убить и ее?
Эта мысль грызет Джерри изнутри, заставляет так горячо отказываться от предложения адвоката — он не псих, не хочет, чтобы его считали психом, не хочет, чтобы винили Корпус.
— То, что я сделал — я сделал, потому что хотел это сделать, — заверяет Джерри Дюмон  — в какой уже раз? — Потому что считаю это правильным, а не потому что так мне велели голоса из розетки, ты не врубаешься? Я хотел убить шлюху и ее любовника — да любой мужик на моем месте хотел бы этого, любой, блядь, кого не спроси — я серьезно, выйди из кабинета и опроси каждого встречного, любой бы хотел это сделать...
Джерри снова наклоняется над столом, ловит ее взгляд.
— Только в этом и разница. Они только хотели бы, а я сделал, док. Так уж вышло, что это именно то, что я умею, очень хорошо умею. Вот и вся разница  — и не надо придумывать, будто я был не в себе, когда делал свою работу. Не надо врать, что я какой-то другой человек, больной человек, не понимающий, что делаю, человек. Не надо этой чуши.
Он еще некоторое время смотрит ей в лицо, как будто хочет убедиться, что она его поняла, а потом отталкивается от стола и идет к двери.
— На сегодня с меня хватит, док.
Плевать, ему нужно сделать что-то, а не сидеть, как идиот, на кушетке и слушать всю эту умиротворяющую чушь.
Ему нужно что-то другое — спарринг-партнер, или боксерская груша, или, черт возьми, отстрел гребаных саддамистов.
Что-то, куда он сможет выместить злость, растерянность, страх потерять дочь.
Мэйдэй, всплывает в памяти.
Мэйдэй, которой, походу, его злость как конфеты.
И никакой гребаной терапии.