[icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon][status]Наемный танцор[/status][nick]Антон Долохов[/nick]В "Скарамуше" он чаще всего появляется в пятницу и субботу - в эти ночи ночи сюда повадились приезжать компании с Елисейский полей: юнцы, девицы, томные дамы в тяжелом мехе и таких же тяжелых украшениях. Аппарируя, приезжая на глянцевых автомобилях, с помощью порт-ключей - в пятницу и субботу сюда стекается публика, ради которой "Скарамуш" открывает двери пошире, выставляет лучшие вина, приглашает не просто музыкантов, терзающих в углу на низенькой сцене свои инструменты, но и певиц.
Ольга Вронская - одна из этих певиц, и несовершество ее голоса вполне искупается совершенством тела.
Тем, кто приезжает сюда танцевать с ним, нравится, что он никогда не смотрит на нее, когда она поет  - это часть их с Ольгой соглашения.
Но сейчас, пока "Скарамуш" закрыт, все эти правила не действуют - вечер еще не наступил.

Отпуская Леону, которая никак не соберется, никак не оставит позади свои любовные неприятности, Антон - здесь его зовут так - шагает к Ольге. У нее холодная щека, холодные пальцы - ему же, уже разогретому, жарко: они с Леоной встретились раньше и теперь битый час пытаются разучить новые движения, но Леона отсутствует, мыслями в своей ссоре, никак не сконцентрируется, и то, что обычно знимало у них не больше часа, никак не ладится.
- Тебе нужно выпить и станцевать со мной хотя бы раз, - ее шелковое пальтишко с крошечным лисьим воротником не спасет от парижского зимнего холода. - На стойке стаканы - Шарль открыл вино. Леона, прошу, еще раз, душа моя - если мы будем танцевать так, как сейчас, мы разгоним всех посетителей твоей безграничной печалью...
Леона кивает, деланно широко улыбается. Шарль снова ставит пластинку и первые такты новомодной вариации танго заполняют помещение.
Долохов ерошит коротко постриженные волосы, обволакивает Леону взглядом с ног до головы и она тут же вспыхивает через свой искуственный румянец - любовник бьет ее неспроста.
Раз-два-три, каблуки Леоны четко отбивают ритм, она обходит застывшего Антонина, скользит пальцами по его плечу, разворачивает его голову к себе - Шарль крякает, отворачивается, занятый протиркой стаканов: в ее движении нет ни страсти, ни вызова. Может быть, нежность, но им не заплатят за нежность - не здесь.
Долохов смотрит на ее ярко-накрашенные губы -  помада уже размазалась - ждет окончания вступления. Раз-два, раз-два, он ловит ее ускользающие пальцы, поворачивает спиной к себе, рывок, разворот, взгляд глаза в глаза, медленное сближение...
Леона спотыкается, теряет равновесие, тяжело повисает у его на руке.
- Черт! - почти жалобно стонет она. - Антон, ну прости, прости...
Долохов отпускает ее, шарит в поисках сигарет, закуривает. Танго все еще звучит.
Леона смотрит в пол, будто провинившийся ребенок.
- Милая, может, тебе стоит сегодня взять выходной? - ласково спрашивает он, выдыхая дым.
Губы у Леоны дрожат все сильнее, она стискивает пальцы, но упрямо молчит.
Антонин отворачивается.
- Ольга! Ольга, - она уже избавилась от пальто, и ее платье ничуть не хуже того, что на Леоне. - Станцуй со мной перед выступлением. Хотя бы раз - моя партнерша сегодня не в форме.

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Наемный танцор[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]
- Танцуй, как знаешь - сегодня не до изыска, - Леона, снова вспыхивая, уныло плетется к стойке, ни на кого не глядя - она раздавлена и, скорее всего, сегодня будет избита вновь: за унылый вид, за то, что принесла недостаточно - Шарль не заплатит ей полную ставку, если она не будет танцевать, не будет нарасхват, если мужчины не будут заказывать музыку и коктейли для нее.
Шарль передвигает иглу, помещение заполняет негромкий треск, предвещающий вступление - рваный ритм танго, похожий на пульс любовников, только начинающих узнавать друг друга, только избавляющихся от одежды.
Долохов торопливо докуривает, тушит сигарету о подошву своих начищенных туфель, выкидывает окурок - ему не холодно, ему жарко, в его крови танго и вино, и он давно снял пиджак и завернул рукава, чтобы ничто не мешало. Шелковый галстук - подарок, разумеется, как и туфли, как и массивные часы, и запонки - ждет своего часа в кармане. Сейчас ему нет необходиомсти изображать благопристойность, нет необходимости лгать.
Ольга движется уверенно, но отстраненно - может, мыслями она и не с любовником, но и не дает того, что здесь требуется. Они должны изобразить страсть - никто не станет платить за удовольствие станцевать именно здесь, в "Скарамуше", если не пообещать немного больше, чего-то запретного.
- У тебя получится, - цедит Долохов на ухо Ольге, когда ее нога медленно скользит вдоль его, и позволяет ей прогнуться назад, почти повиснуть на егго отведеной руке. Разворот, разрез на платье обнажает верх чулка, ну и пусть - это только добавит огня. Даже Шарль смотрит с интересом, даже Леона - но Антонин не позволяет себе глазеть по сторонам. - У тебя уже получается.

У танго свои правила - им нельзя фальшивить, фальш чувствуется со стороны. Если уж на то пошло, то во время танго они в самом деле должны пережить это небольшое волнующее приключение - и Леона, сегодня явно никак не в состоянии выкинуть из головы своего любовника, Антонину не пара. Зато Ольга знает эти правила: он цепляет ее взгляд своим, ведет ее сквозь музыку, в самом что ни на есть классическом варианте танца, и их тела, кажется, живут своей, общей на двоих жизнью, скользя по доскам пола, изгибаясь в такт, то сходясь, то расходясь, но не имея возможности разорвать эту связь взглядов.
Ольга способна и к импровизации - не будь у нее голоса, могла бы сделать кассу, танцуя, и Антонину почти жаль, что она поет.
Почи жаль, что они не могут протанцевать вдвоем весь вечер.
Музыка все длится, и они смелеют, угадывая, что их партнерство удается - импровизаций становится все больше, движения приобретают уверенность, как будто это не первая репетиция. Ольга определенно знает правила.
Напряжение нарастает, танго близится к своей кульминации, и под резкий аккорд Ольга прогибается назад, скользнув коленом по его бедру, смотрит из-под ресниц абсолютно нечитаемо, и Долохов не может справиться с искушением, задержав ее тело в руках чуть дольше положеного, и отпустив лишь после того, как Шарль поднимает иглу, обрывая треск закончившейся мелодии.
- Это было..,  - силится подобрать слова их старый добрый Шарль.
- Да, - прерывает его Антонин, глядя на Ольгу. - Да. Станцуем пару раз - перед твоим выступлением и после первой песни. Что ты поешь первым номером?
Два танца. Два танца, не один.

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Наемный танцор[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]...Шарль деловито двигает по стойке монеты.
"Скарамуш" уже закрыт - рассвет медленно расползается по парижским улицам, разгоняя приподзившиеся компании по домам. Сейчас, в этой утренней тишине, в зале воняет потом и разлитыми напитками, на всех лицах серая печать бессонной ночи, яркий макияж женщин размазан, прически растрепаны, Долохов вновь без пиджака, расслаблен - у него во всем теле приятная усталость, он не признается, но ему нравятся такие ночи, и такие утра.
Леона грустно созерцает свою кучку маггловских монет и бумажек - сегодня ее заработок меньше всех.
Долохов небрежно швыряет на эту кучку еще две бумажки по десять франков и собственный шелковый галстук - любовник Леоны любит хорошо одеваться.
- Предупреди его, что с синяком у тебя не самый лучший вид, - панибратски советует он, и Леона взвизгивает, повисает у него на шее, оставляя на щеке следы пудры, что-то бормоча в знак благодарности.
Она из какой-то деревни, где после войны совсем не осталось мужчин - приехала в Париж в пятнадцать, выбрала самого бросового кавалера и все, что умеет, это танцевать. Даже спать с мужчиной у нее получается хуже - Долохов знает об этом точно.
Ссыпая в карман свою долю заработка, он салютует Шарлю, чтобы вновь исчезнуть - до вечера, или до следующей недели, или до следующего месяца: одна из прелестей послевоенного, несколько истерического Парижа в том, что к людям не вернулась дурная привычка интересоваться чужими делами - слишком многое нужно наверстать, слишком много получить от жизни, чтобы лезть в то, что тебя не касается.
Антонина не удерживают - где он проводит время, свободное от танцев, его дело.
На выходе он закуривает, сворачивает в ближайшую подворотню, поднимая воротник. Улицы еще пусты, ветер гоняет поземку и ночной мусор: клочки афиш, увядшие лепестки от букетов, трамвайные билеты. За день город снова придет в себя, как перебравшая накануне женщина, снова будет готов к ночному разгулу - но сейчас еще можно исчезнуть, раствориться в безвременье.
Ольга проходит мимо - потертое пальто, потертая сумочка. Сейчас она почти сливается с невзрачной улицей, и это странно: там, в "Скарамуше", ночью она была совсем иной.
- Я провожу, - Антонин обходит ее, идет справа, вдоль дороги. - Ты отлично справилась.
Да что там, была великолепна. Судя по тем взглядам, что дарили Ольге, Леона могла уйти в полночь и едва ли кто-то заметил бы это.
- Думаю, Шарль прогонит Леону, - равнодушно констатирует то, что уже почти всем очевидно, Долохов. - До него дошли слухи.
Не будь Андре так глуп, он не позволил бы своей женщине искать клиентов прямо в "Скарамуше" - но Андре глуп, подстать Леоне, а Шарль постоянно подчеркивает, что "Скарамуш" не какой-то там бордель.

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Наемный танцор[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]
Долохов пожимает плечами, спасаясь от ветра за выскоим воротником.
- Такие, как Леона, не находят поприличнее, - жестоко резюмирует он то, что ему давно понятно. Такие, как Леона, лучшего и недостойны - они слушают сердце, а сердце у них между ног. К сожалению, в случае Леоны она не может себе этого позволить. Будь у нее титул, блестящий автомобиль, счет в банке - будь она богата, по-настоящему богата, но у нее ничего этого нет.
- Я знаю поблизости кофейню - они еще закрыты, но на вынос продадут свежих круассанов и бутербродов с сыром и ветчиной.
Жирной, вареной ветчиной - зато горячей, которой хорошо бы набить желудок после ночи на ногах.
Это вроде как уже решно - что они идут к ней, что бутерброды - это его вклад к ее вину и салату.
Долохов не думает, что будет дальше - до того, как он снова войдет в "Скарамуш", или в "Канарейку", или в "Лиссабон".
Они с Ольгой, будто прибитые друг к другу обрывки чего-то большего, и этого достаточно. К тому же, им есть, что отметить: она права, когда говорит, что вроде как должна ему.
У них хорошо получилось там, ночью.
Их игра, какой бы прямолинейной, откровенной она не была, захватила всех - игра на выживание, и только они знали, насколько это игра.

Предлагая Ольге локоть, он смотрит вперед.
- Да. В любом случае, Леоне осталось недолго - не с этими ее синяками и замученным видом, а моя вторая партнерша вышла замуж, - делится он, пренебрегая невысказанным запретом на лишнюю откровенность - да что там, Ольга наверняка понимает, что одним "Скарамушем" сыт не будешь. Что он танцует где-то еще. - Есть пара мест, где ты могла бы попробовать. Певицы им не нужны, но класс заведений повыше, и танцовшиц не держат за проституток. Если у тебя найдется пара новых платьев.
Это вряд ли -  у нее не нашлось и перчаток, но Долохов знает, что Ольга способна на многое.
- "Лиссабон", за Триумфальной аркой - знаешь? Помещение бывшей редакции.
Леону он бы туда не взял - таким, как Леона, там не место, но Ольга - другое дело, в ней чувствуется стиль.

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Наемный танцор[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]
У нее квартирка еще меньше, чем его - а он думал, это он живет в спичечном коробке - и скоро вся пропитывается запахом горячей ветчины.
Он встает у дверцы на балкон, через которую дует так, что по деревянной раме серебрится иней, заккуривает без спроса. любуясь просыпающимся Парижем.
- Вид и в самом деле отменный, - вид отменный, но на город много откуда отменный вид - есть дома куда лучше, места куда лучше. Им пока не из чего выбирать.
Разматывая шарф, откладывая волшебную палочку, пальто, пиджак, он садится на край кровати - больше здесь негде сесть, разве что на узкое трюмо, каким-то чудом втиснутое в эту комнатенку, и заваленное нехитрым скарбом Ольги.
Стряхивая пепел в промасленный пакет, Долохов берет один из бутербродов, уже начинающих остывать.
- Надо было купить четверть фунта кофе, - но утром в Париже проще достать слизь хвостороги, чем свежемолотый кофе. Мало что открыто - Париж ночной город и утро в нем не наступает долго. - Давай, я открою вино.
Есть что-то особеное в том, как ему легко тут - как он уже чувствует себя по-домашнему, хотя впервые здесь. Как будто они с Ольгой решили все еще вечером, между первым и вторым танцем, а теперь лениво плывут по течению, позволяя ему нести себя куда заблагорассудится.

Сыр отчетливо отдает коровой, но вино смывает этот привкус. У Ольги один стакан и они пьют по очереди, уничтожая бутерброды, облизывая жирные пальцы, давая отдых ногам. В кармане брюк хрустят банкноты, когда Долохов садится удобнее - это приятный хруст. Этот хруст уверяет, что он будет сыт, ему будет, на что выпить, и на что купить новый галстук взамен подаренного Леоне.
Приятное, расслабляющее утро - они хорошо потрудились ночью и теперь пожинают плоды своих усилий.
- Ты никогда не рассказывала о себе, - невзначай бросает Долохов, тушаа окурок в корке, покрытой жесткими черными волосами, оставшейся на одном из кусков ветчины. - Шарль не любит болтовни, я знаю, Леона долго жаловалась на этот запрет, но Шарль - только этап. Ты же не собираешься всю жизнь танцевать в "Скарамуше".
Потому что он точно не собирается - и чувствует эту решимость в ней. Стержень, который дал ей так легко ответить на вопрос о платьях. Антонин не сомневается: если потребуется, Ольга украдет их, если будет уверена, что это ее билет еще на ступеньку вверх.

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Наемный танцор[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]
- Мо-одисток, - растягивает он насмешливо и без веселья.
Ну конечно, или телефонисток. Скорее уж, мужчину - мужа и любовника. Ольга красива - сейчас в Париже те мужчины, кто вернулся, особнно восприимчивы к красоте.
Он откидывается плечами на холодную стену мансарды, смотрит в низкий потолок - если встать, придется пригибать голову.
Херувимы гримасничают.
- Моя мать из Румынии, - начинает Долохов. - Когда все произошло, они с отцом перебались к ней - поместье под Бухарестом, конюшни, сад. Какое-то врремя казалось, что все нормально, а потом снова. Мой отец поддерживал Грин-де-Вальда, был убит где-то там вместе со старшим сыном, пока я учился в школе.
Это до сих пор кажется ему несправедливым - родись он парой лет раньше, он мог бы быть там, с ними, а не торчать на нумерологии, не переписывать домашнюю работу из-за помарки в эссе.
Но о несправедливости он не хочет пока заговаривать - да и незачем. Ольга не меньше него знает о несправедливости.
Отпивая еще слишком сладкого, чтобы быть хорошим, вина, он болтает в стакане остатки, глядя на крутящийся осадок. Не то бутылка слишком старая, не то неправильно хранилась.
Подливает еще и передает Ольге.
- После стало хуже. Не хватало денег, мать водили на допросы - немного, пару раз, но ей хватило. Она... Словом, повредилась головой. С ней осталась моя младшая сестра, мы редко пишем друг другу - я не люблю торчать на одном месте. - Он деланно небрежно усмехается, как будто все это - и "Скарамуш", и "Лиссабон", и эта мансарда всего лишь туристические вехи в его увлекательном путешествии. - После школы хотел остаться в Берлине, там были нужны люди, но пришлось уехать. Как только денег достаточно, перебираюсь на новое место - Вена, Брюссель, Прага. Почти шесть лет держусь подальше от Германии.
От Мейера и Джейн Гамильтон. От того, что было почти возможно.
- Я сбежал из Берлина. От дуэли, - теперь в его улыбке проглядывает жестокость. - Решил, что есть вещи поинтереснее. Места, в которых должен побывать. Люди, которых должен повстречать.
Том. Он вспоминает о Томе, его друге-англичанине. Конечно, Прагу пришлось оставить несколько раньше, чем он планировал, из-за их приключения в Костице, и Гильдия... Проклятая Гильдия вполне могла попытаться их найти. Лучшим решением было расстаться и затеряться. Том, наверное, вернулся в Англию, а Долохов снова выбрал Париж - наилучшее место, чтобы затеряться потомку белоэмигрантов.
И все же при мысли о Томе жесткость покидает его лицо. Он смотрит в потолок, на пухлых херувимов, из-за пятен сырости кажется, что они обитатели лепрозория.
- Я встретил в Праге человека...
Он не сразу договаривает - не потому что не хочет, а потому что здесь, в этой серой от парижского утра убогой мансарде, любое упоминание Тома Риддла кажется ему слишком плоским, склишком жалким.
- Настоящего. Он знает третий путь.

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Наемный танцор[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]
Ольга поднимает ноги на кровать, прячет их, но Долохов, прекрасно помнящий, как Леона жаловалась ему на то, как после первых ночей танго у нее болела, казалось, каждая косточка ступней, берется за ее щиколотки, гладит, чувствуя шелк холодных чулков, мнет, проходясь от пятки до большого пальца, по высокому подъему, согревая.
- Настоящего, - подтверждает он то, что для него самого очевидно. Он не часто встречал таких же, как сам - таких же настоящих. Мейер, даже Драганов, череда других однокласснников всегда казались смазанными фигурами на заднике декораций, посвященных истории его собственной жизни, его истории, и Том определенно настоящий. Герой истории - своей, чужой, но герой.
Он не слышит просыпающегося дома - здесь, в мансарде, они будто сами по себе: они бодрствуют, когда другие спят, и спят днем, пока вокруг кипит эта серая, унылая жизнь.
Он не слышит насмешки в словах Ольги, даже если она там и была - поэт или нет, он знает, о чем говорит, когда говорит о Томе.

- Война, - просто говорит Антонин, не прекращая разминать ступни Ольги, его пальцы живут своей жизнью, он смотрит на Ольгу, но не видит ее - он вообще сейчас ничего не видит. - Война и победа.
И, смаргивая, будто избавляясь, просыпаясь от того сна, что видит наяву последние четыре года, он небрежно спрашивает, переходя к щиколоткам, оставляя ступни:
- Ты чистокровна?

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Наемный танцор[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]
Если Ольге и претит упоминание о войне - а сейчас, в Париже, который все еще рубцует свои шрамы, много кому оно может претить - она не подает вида. Ни охает, ни ахает, никак иначе не дает понять, что осуждает его или что этот третий путь ошибочен.
Она говорит о другом - и в ее ответе Антонин слышит подтверждение тому, с чем все чаще сталкивается, и не только в Париже.
С тем, что лучше всего другого подсказывает: на самом деле, путь один.
Война.
И победа.

Он медленно гладит Ольгу от щиколотки и выше, смотрит на ее вытянутую ногу, касается большим пальцем дыры в чулке, пятна чернил на светлой коже, эту дыру маскирующей. Маскировка - это применимо и к ним, чистокровным магам. Маскировка - или безысходность. Они загнаны на периферии, танцуют в кафешантанах, каждый день прячутся, прячут волшебные палочки, магию, прячутся, чтобы сливать с большинством, а большинства становится все больше, тупого, лишенного магии, лишеного даже намека на нее, но преуспевающего.
Маггл с Елисейских полей - вот что ждет чистокровную ведьму сегодня, если ей не посчастливилось родиться с серебрряной ложкой во рту. Зажиточный маггл, и еще сочтут большой удачей.
Его пальцы обхватывают ее щиколотку, сжимая - крепко, чтобы она услышала.
- Это всегда имеет значение. Только это и имеет.

Это помогает ему танцевать, помогает не чувствовать себя... неудачником. Помогает с иронией отнестись ко всему этому, и если Ольгу, быть может, и поддерживает мысль об удачном замужестве, выкованная цинизмом, Долохов другой. Не в том смысле, что она не готова драться за свою цель - наверняка готова, он уверен, что готова, достаточно в ней этой решимости, с которой она приняла его предложение сегодня вечером, несмотря на то, что знала, что Леоне нужен каждый франк, с которой говорила о новых платьях, но в том смысле, что она готова драться за себя, в то время как он уверен, что его долг перед самой магией. Перед чистой кровью.
- Нас загнали в угол - по всему миру, посмотри. Две мировые войны, эти революции - все смешалось теперь. Нет магов и магглов, есть победившие и проигравшие, но, чтоб меня, я не собираюсь оставаться в лагере проигравших. Нельзя взять и забыть о том, кто ты. Нельзя позволить себе думать, что ты ничуть не лучше, чем они. Это хуже, чем голодная смерть. Хуже, чем дырявые чулки или пение по кабакам. Ольга, нет иного пути - мы должны вернуть то, что нам принадлежит. Должны вернуть миру правильный порядок вещей. Отвоевать - и победить.
Он говорит горячо - он верит в каждое слово, даже когда говорит о голодной смерти. Все, что у него есть, это чистая кровь. Это знание, что он принадлежит древнему чистокровному роду. Это вера, что он достоин всего - достоин взять все, что захочет.
И те, кто стоят на пути, его враги.

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Наемный танцор[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]
- В меньшинстве - быть может, но зато не в стороне, - словно это ответ на ее слова, он умолкает - и молчит, пока Ольга, тоже разгоряченная его признаниями, не начинает говорить снова.
Долохов понимает ее - понимает, о чем она, понимает, что заставляет ее так говорить, что у них один на двоих стакан, и вино уже горчит, и постель холодна от промерзшей будто насквозь стены мансарды.
Но он не холоден - и он не будет, не хочет терпеть. Мир не подаст ему все на серебряном блюде- и только лишь потому, что его отец погиб где-то в Германии, сражаясь на стороне проигравших. Ну так пусть, он возьмет сам.
- А я не хочу терпеть, - Долохов криво улыбается, выговаривая вслух то, что вело его последние годы. Не хочет он торчать в захолустье, в разваливающемся материнском поместье, продавая акр за акром, чтобы выжить, боясь сунуться в Бухарест, будучи из "тех самых Долоховых". Не хочет сносить оскорбления тех, кто имел глупость всерьез отнестись к россказням Дитриха Мейера о том, что он, Антонин Долохов, испугался дуэли. Не хочет терпеть оскорбительное высокомерие Гильдии ритуалистов, признавшей его недостойным для обучения - слишком дерзким, слишком бедным, слишком неумелым. И партнершу по танго, которая боится отдаться танцу, ему боится отдаться, потому что ее поколотит постоянный любовник, он тоже терпеть не хочет. 
Все в его руках.
Меньшинство или нет - он знает, где, в ком его истоки.
- И неудачи я не потерплю. Ты еще не знаешь, как мне везет. Как мне невероятно везет, - в его голос возвращается кураж, хмурое утро отступает, игривые купидоны подмигивают. Спуская тарелку с остатками корки, окурком и хлебными крошками, на пол, свободной рукой он притягивает к себе Ольгу, дерзко заглядывая ей в глаза, шаря по телу - пусть она в него не верит, ему это и не нужно. Ему нужна подруга - такая, как она. Красивая, чтобы каждый их танец вызывал желание оказаться на месте любого из партнеров. Решительная - чтобы их союз в самом деле чего-то да стоил. А вера...
Ему достаточно своей веры.
И веры Тома.