[nick]Антон Долохов[/nick][status]Хороший друг[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]Когда они прощаются со всеми "У Максима" и Ольга получает еще одну дозу поцелуев, слез радости и пожеланий счастья, Долохов практически силой вытаскивает ее от захмелевшей компании и сажает в такси, подъехавшее по первому взмаху руки.
- К "Распутину", - кидает он шоферу, обимая разгоряченную выпитым шампанским Ольгу, целуя ее в накрашенный рот, гладя под небольшим, но весьма недурственным манто - очередным подарком жениха, принявшего за честь возможность баловать и исполнять капризы бедной девочки, перенесшей столько несчастий. - Ты же не думала, что мы так тут и закончим? Вот так, пресно, под пожелания тройни и все эти французские "о-ля-ля"?
Он пьян - они оба пьяны, что уж там,  - но не так, не мрачно, не угрюмо: он пьян еще и потому, что, несмотря на то, что это конец, для них определенный конец, это и начало. Для нее - начало, та новая ступенька повыше, то, что она выцарапывала, недоедая, согреваясь чарами, вином и танцами.
В какой-то мере, он пьян от радости: за нее.
И не хочет делить в этот их скорее всего последний вольный вечер вместе ее с кем-нибудь еще - они прорывались вдвоем, поднялись от задворок рыбного рынка у притока Сены, где располагался "Скарамуш", до "Максима", до того мира, который должен быть их по праву рождения.
И если она уходит выше - туда, где респектабельные жены делают вид, что не знают, как танцевать танго, а стрелку никогда не приходилось рисовать прямо на голой коже ног, потому что все чулки порваны, - не ему ее держать: они оба знали, что у них разные пути.

На обледеневших улицах скользко, шофер не справляется и тяжелый автомобиль врезается в фонарный столб в двух кварталах от ресторана, знакомого любому потомку белоэмигрантов.
Антонин вытаскивает Ольгу с заднего сидения, кидает в кепку шофера несколько смятых купюр - сегодня не время считать деньги - и волочет за собой, крепко обнимая за талию, согретую теплым мехом.
- Мсье, мадам, - робко выступает из-за угла обмотанная в драную шаль фигура. - Прошу... Хотя бы франк, мадам, я жду ребенка, видите?
Шаль распахивается, открывая тугой живот, обтянутый несвежим шерстяным платьем.
- Пожалуйста, я с утра ничего не ела... Или, - голос попрошайки меняется, как будто она пытается изобразить кого-то, плохо понимая, что именно нужно изображать, - я могу пригласить вас к себе - мсье любит втроем? А мадам?
Долохов хохочет, нашаривая несколько монет.
- Вчетвером, мадам - вы же ждете ребенка... Лучше купите еды и теплую шляпу...
Попрошайка замирает, услышав его голос, а затем подается ближе, с неожиданной силой обхватывая его за руку, поворачиваясь к Ольге, и сейчас, когда ее лицо освещено далеким фонарем, Долохов узнает в ней Леону - Леону, в самом деле выставленную из "Скарамуша" не то в середине, не то в конце февраля, сейчас и не вспомнить.
- Антон! - в ее голосе настоящая радость, и от этого мороз по коже. - Ольга! Вы... Вы...
Ей, очевидно, все равно, с чего началась их встреча - ее одутловатое лицо, серая кожа, мутный взгляд намекают, что она не то пьяна, не то серьезно больна, но она крепко цепляется за Долохова, улыбается щербатым ртом. Когда он видел Леону последний раз, она еще боялась улыбнуться - любовник выбил ей зуб. Шарль пришел в ужас - его танцовщицы должны быть куколками, повторял он, а не уродинами.

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Наемный танцор[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]
Пальцы Леоны вокруг его кисти кажутся цепью. Долохов резко дергает рукой, пожалуй, чересчур резко, и бывшая его партнерша по танго едва не падает вперед, каким-то чудом удерживаясь на ногах. Отчаянная просьба Ольги отдает тем же страхом, который сгущается вокруг них, и больше не хочется ни смеяться, ни верить, что все может закончиться не так.
Не только так.
Он выгребает из кармана всю мелочь, которая у него есть, сует в руки Леоны - холодные, чуть влажные, покрытые царапинами. С каждым всхлипом она сотрясается всем телом, но в ней, как они не смотрит, нет больше ничего от той Леоны, которую он знал, кроме легкого внешнего сходства. Она никогда не была умна - но была красива, была отзывчива, была доступна - и вот чем ей отплатила жизнь.
- Купите еды, мадам, - нужно уметь проигрывать. Нужно уметь отступать. Они не знакомы - и никогда не были.
Ольга уходит, едва не оступаясь на высоких каблуках, ее лицо скрыто тенью, только глаза блестят, и Долохов быстро идет за ней, а догнав, снова обхватывает ее за талию - теперь с какой-то болезненной решимостью, как будто им нужно бежать. Как будто Леона представляет опасность.
Она что-то говорит им вслед, он не слышает - начинат насвистывать дерганное, такое же лихорадочное, как взгляд Ольги, танго, но смеяться больше не хочется.
Они идут праздновать это: то, что выбрали другой путь. То, что Ольга не будет так же стоять под фонарем, поджидая подвыпивших прохожих, скуля о голоде или демонстрируя живот.

Выскоие двери "Распутина" распахиваются для них и захлопываются за спиной, отрезая Леону, оставляя ее в прошлом.
В зале накурено, услужливый метрдотель гостеприимно предлагает им пройти в зал, откудя доносятся резкие звуки скрипки и мягкий перебор гитары. Откуда пахнет едой, теплом, дорогими духами.
Здесь нет места выбору, что купить - ветчины на завтрак или чулки. Здесь ничего нет, кроме этого момента настоящего.
- Водки, графин, - требует Антонин, едва они садятся за столик, любезно предложенный официантом - красивым, лощеным парнем ольгиных лет, тут же ставящим на белоснежную скатерть запотевший графин и хрустальные рюмки - куда больше тех, в которые наливают в "Скарамуше".
Долохов развязывает галстук, смотрит на Ольгу - странно примолкшую - криво ей улыбается.
- За тебя. За то, что ты здесь, а не там. За этот тонкий мех, потому что за ним будут другие - толще, длиннее, пушистее. За твое новое платье, которое тебе так к лицу. За эту нитку жемчуга. За то, что сегодня мы гуляем не на последние.
Все это кое-чего до стоит. Кое-чего да значит - каких еще подтверждений она ждет.

[nick]Антон Долохов[/nick][status]Хороший друг[/status][icon]http://sg.uploads.ru/wgZDL.jpg[/icon]
Кислая капуста хрустит, маскируя вкус водки, начинающей теплеть, и он снова машет, и им приносят другой графин, ледяной, взамен этого опустевшего. Ольга снова смеется - звонко, но не вульгарно, и радость звучит в ее смехе, безоглядная радость, жадность до жизни, и на ее смех оборачиваются мужчины, заинтересованно, уже почти влюбленно, пожирают ее взглядами, пока не решаясь подойти, не решаясь привлечь к себе внимание - да она же с кавалером, вот что читается в легком разочаровании в их глазах. Такая красавица, такой смех - и с кавалером.
"Дорогой длинною" обрывается, цыган, белозубо улыбаясь, наслаждается громким одобрением, перебирая струны гитары, ему кидают деньги прямо на сцену, официант подносит поднос с рюмкой водкой и огурцом, певец выпивает, закусывает, хлопает в ладоши над висящей на шее на широком ремне, и теперь из-под его пальцев разносятся по притихшему залу узнаваемые аккорды.
Он выпевает строчку о кочевой звезде, глядя вверх, и ему начинают подпевать - почти все, проводящие ночи в "Распутине", такие же кочевники, ищущие новый дом, а иногда уже расставшиеся с мечтой о нем. Кочевники, ищущие лучшей доли, и Антонин снова тянется к Ольге, чтобы поцеловать, потому что отныне они пойдут не вместе: и дело не в ее замужестве, что ему до ее замужества. Встреча с Леоной не стала решающим моментом, но что-то изменила в нем, и решение, так долго откладываемое, наконец-то было принято. Он уедет из Парижа. Достаточно этих пряток, достаточно прокуренных залов, томных улыбок женщин в два раза старше него, достаточно многозначительных пожатий рук и дорогих подарков, когда у него, бывало, не нашлось бы и десяти франков на сигареты.
Он покинет Париж, бросит, как надоевшую любовницу, найдет Тома.
Снова найдет Тома и попросит - потребует - своего.
Эта мысль зажигает взгляд Долохова - не фальшивым огнем желания, который он отрепетировал, танцуя с чужими женщинами, желающими хоть на миг стать его, а настоящим чувством. В конце концов, у всех есть чувства.

Между тем цыган снова кланяется, и хотя на глазах многих слезы, ему снова аплодируют и одобрительно свистят, снова подносят водки, машут, предлагая присесть за столик, выпить еще. Он не чинится - такой же наемный певец, такой же режиссер чужой радости, - и пьет, когда его угощают, и теперь идет залу, и гитара в его руках поет будто сама, и "Очи черные" заставляют сердца забиться чаще, заставляют вспомнить о тех глазах, которые никогда не сотрутся из памяти. А певец, неторопливо проходя по залу, подходит к их столику, обходит сидящую Ольгу, и его голос крепнет, наполняется страстью, и он так горячо поглядывает на Ольгу, так улыбается ей, как будто они вдвоем  в целом зале.
Долохов без слов, одним жестом, просит еще рюмку, наливает певцу - он не ревнует, чувствуя некую общность между ними троими, и вытаскивает несколько сложенных купюр, прижимая их к столу полной рюмкой.
- Дай сыграть, - просит он по-русски, показывая на деньги, когда певец замолкает. - Один раз. Дай - я умею.
Цыган переводит взгляд с денег на Антонина, улыбается настороженно, теребя ремень.
- Цыган? - спрашивает он у Антонина тихо.
- Румын, - отвечает Долохов и продолжает по-румынски. - Дай. Один раз. Моя любимая выходит замуж. За другого.
Он улыбается - широко, весело, и цыган улыбается ему в ответ: здесь такими историями никого не удивить. Любовь и брак здесь понятия из разных миров.
И, будто решившись, будто не умея отказать просьбе во взгляде Антонина, бережно снимает через голову ремень, передавая гитару поднимающемуся Долохову.
Тот берет пару аккордов, прислушиваясь, подмигивает Ольге. Ставит ногу на стул, снова опускает взгляд на гриф, пережимая струны, а потом начинает - по-русски, сперва негромко, глядя в глаза Ольге - так, как смотрел на нее, когда они танцевали.
- Вы сладкий яд, вы горький мед, вы божество, вы сущий дьявол, - тянет он, и цыган начинает хлопать, хлопать в такт, и Антонин ухмыляется и сразу же снова становится серьезным. - ...Я не люблю вас  и люблю. Желанье знать вас и не знать в себе не в силах побороть я.
Обрывая игру резко, он накрывает струны ладонью, улыбается.
- Еще водки! Водки моей любимой!
Ему, кажется, хлопают - певец, приняв обратно гитару, точно хлопает его по плечу, незаметно забирая деньги со стола, а Долохов, наклоняясь над рюмками так, как будто снова хочет поцеловать Ольгу, прямо в полуоткрытый рот говорит:
- Я уеду. Завтра. Я знаю, что мне надо делать. Ты уходишь, мне опротивело танго. Я хочу войны.