Librarium |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
[icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon][nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Если можно что-то проебать, то Мэйдэй это обязательно сделает и с первой попытки. Но в этот раз – говорит она себе, стоя на крошечном балконе и глядя на вымерший город – детка, в этот раз ты превзошла себя.
Она пьет бурбон из запасов Алексы – сама Алекса, должно быть, мертва, как мертвы все – но спасибо, не лежит в этой комнате. Оставила записку и сбежала, пока Мэй ломало – ад на земле, вот что это такое, ад на земле. И хотя Мэй давала себе обещание что когда-нибудь она со всем этим дерьмом завяжет – с наркотой, со съемками в порно чтобы заработать на наркоту, с грязными квартирами, с мужиками, чьих лиц она не помнит, она всерьез не думала, что получится. Всерьез думала, что однажды просто сдохнет от передоза, или под камерой – и оператор будет снимать ее хрипы крупным планом, пока ее будут трахать и резать. Но боженька распорядился иначе, и вот месяц – и она чистая, чистая как в день своего рождения, бурбон ладно – вместо материнского молока. Но никакой наркоты, никакого дерьма, и никого вокруг – город, полный мертвецов, дом полный мертвецов.
Она еще смутно помнит, с чего все начиналось – с вируса какого-то супергриппа. Потом были съемки, и тогда уже мешаешь все что можно и нельзя, иначе никак, поедешь крышей, а когда Мэй пришла в себя на квартире, которую делила с Алексой, оказалось, что она осталась одна.
Мэй следовало бы уйти из города – но она не уходит. Ей следовало бы уйти из этого дома, набитом мертвецами, но она не уходит. Затыкает щели одеялом, брызгает приторно-сладкими духами Алексы на мебель и обои, надеясь отбить запах разложения, которым пропитывается все вокруг. Но не уходит – что-то ее удерживает на месте.
Алекса оставила записку «Мы уходим, прости». Без проблем, они даже не были подружками. Трахались – да, но подружками не были. Куда труднее Мэйдэй пережила то, что Алекса выгребла все ее запасы. Можно сказать, с трудом пережила. Похудела, кожа на ладонях потрескалась, глаза ввалились. Но зато чистая.
Иногда она видит живых. Тогда сразу прячется в темную квартиру – пока с ней все это творилось, она кое-как завесила окна и стеклянную дверь на балкон. Плох помнит, как. Помнит, что то и дело ползала на кухню, пила воду, ела аспирин, хотя с таким же успехом могла бы есть леденцы.
Помнит, как кто-то стучался в дверь и кричал «помогите». Или это ей привиделось? Мэй не рискнет сейчас утверждать, что все, что она помнит, было на самом деле. Даже точно не может быть на самом деле.
Помнит, что завала Алексу.
Помнит, что ползла к телефону и пыталась дозвониться Варго, который отвечал за ее творческий настрой, снабжая дурью разной степени тяжести. Иногда за деньги, иногда за удовольствие присутствовать на съемках. Ему больше нравилось смотреть.
Помнит, что Варго заходился кашлем и что-то говорил – что, она не помнила, а потом он перестал отвечать на ее звонки.
И это было ужасно.
Так вот, живых она видела всего два раза – внизу, на улице. Один раз это были два мужика, они угнали тачку, стоявшую под окнами, второй раз это была женщина. Она просто шла, пошатываясь, что-то говорила сама себе, Мэй проводила ее глазами, но не стала ей кричать. Зачем? Понятно же, все мы тут мертвецы, даже если сегодня нет, то завтра да.
А сейчас она стоит на балконе, пьет бурбон, и всерьез думает о том – не спрыгнуть ли вниз.
Она даже наклонилась, но тут же отпрянула, вцепившись покрепче в железное ограждение. Голова закружилась. Сырный крекер и бурбон – не лучшая диета, а выходить на улицу она не хочет. Сидит, как крыса, в своей норе, среди мертвецов.
- Завтра, - обещает себе Мэйдэй.
Возвращается в комнату, ложится на кровать – простыни грязные, но ей плевать. На стене постер с претензией на искусство. Алекса в свои лучшие дни, черно-белый свет, маленькая грудь, пирсинг. Лицо одухотворенное. Мэй себя на фотографиях не любила. На видео тем более.
- Завтра я это сделаю.
Может быть.
А может быть и нет. Потому что, по правде сказать, Мэй всегда с трудом давались решения, проще было плыть по течению – она и плыла. Но сейчас вокруг стоячее болото. Мертвое болото.
И она чувствует себя мертвой.
Чувствует себя мертвой, сворачивается на кровати, обнимает колени. Короткий халат не прикрывает ничего, и ей бы принять душ – вода еще есть, удивительно, но есть, но, наверное, ненадолго. Но она не хочет. Если заставить себя принять душ, вымыть лицо и волосы, она не сможет дальше здесь оставаться, в этом доме, в этой квартире, в этом городе. А куда ей идти?
Ей некуда идти.
[icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon][nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Одежду Джигсо нашел там, где Он ему сказал - за давно переполненными мусорными баками у старой многоэтажки сидел, привалившись спиной к стене дома, мужчина, вытянув ноги в тяжелых мотоциклетных ботинках и разбросав вдоль тела руки. Он был мертв, но мертв недавно и вовсе не от супергриппа: кто-то перерезал ему горло, а потом усадил здесь, бросив на колени грязную картонку с криво нарисованной улыбающейся рожей, еще одним Его знаком.
Джигсо раздел мертвеца вплоть до трусов - мокрая в крови майка липла к рукам - а затем разделся сам, избавляясь от трентонской униформы.
Одежда мертвеца была впору; Джигсо был готов к какой-нибудь жестокой шутке вроде той, на стоянке, где Он указал на крошечный смарт, в котором торчал разложившийся труп, но запас шуток, видимо, был исчерпан.
Он проверил карманы - так и есть, пакетик с несколькими таблетками без опознавательных знаков, нож-выкидуха и ключи от другого автомобиля. От мерседеса, судя по прицепленному брелку.
Джигсо убрал все это обратно в карман, направился к подъезду. Устройство домофона было выдернуто с корнями и теперь свисало на оставшейся паре проводов, непрерывно сигналя.
В подъезде было светло - тусклая лампочка мигала, явно доживая последние деньки - и воняло.
Джигсо вызвал лифт, поднял голову, глядя на потолок... и завис.
Лифт остановился, исцарапанные и разрисованные двери открылись, затем с тем же металлическим лязганьем закрылись. Мужчина стоял, по-прежнему глядя в потолок. Остекленевший взгляд не выражал ничего, но губы дергались, как будто он пытался говорить, а затем из левой ноздри потянулась свежая полоса крови.
Привези ее ко мне, Джерри. Темно-серый мерседес ждет на подземной парковке. Увези ее из Нью-Йорка и привези ко мне как можно скорее.
Как обычно, Его голос звучал повсюду и нигде одновременно.
Как обычно, от Его голоса Джигсо захотелось размозжить голову о камень.
Как обычно, ощущение его присутствия ушло так же внезапно, как и пришло.
Джигсо мотнул головой, чувствуя отголоски уходящей боли, расцепил сомкнутые до ломоты в челюсти зубы, сплюнул попавшую в рот кровь, и снова нажал на конопку вызова лифта.
На этот раз он смог войти в кабину.
Этот голос...
Он слышал и другой - женский, голос старой женщины с характерными напевными оборотами, но очень давно, когда еще мир не был мертв. Женщина говорила с ним о том, о чем Джигсо не хотел слушать, и он не отвечал ей, молился, что ей надоест и она уйдет. Она в самом деле стала говорить с ним все реже, все тише, а потом пришел Он - Его голос звучал громко, как сигнал воздушной тревоги, как артиллерийский огонь совсем рядом, и Он обещал Джигсо забвение. Обещал, что тот забудет все, что не хочет помнить, все до последнего - а в обмен требовал такой малости: привезти к нему какую-то женщину.
Джигсо согласился, и тогда Он освободил его. Просто однажды ночью Джигсо проснулся, почувствовав Его поблизости. Почувствовав, что он рядом.
Набойки ковбойских сапогов звонко клацали по кафелю темного коридора - электричество, даже аварийное, вырубилось уже неделю как, живых Джигсо не видел больше месяца.
Его мочевой пузырь не выдержал, он с удивлением обнаружил, что сжался в дальнем углу камеры в луже исходящей паром мочи.
- Привет, Джерри, - сказал Он, заглядывая в зарешеченное окошко. - Вижу, вы с Лэнсом неплохо провели время вместе.
Лэнс, чей обглоданный труп Джигсо спрятал под одеялом, ничего сказать не мог.
Джигсо закрыл лицо руками, но Он провел ногтем над замком, и дверь, которая работала от магнитных карточек и электричества, открылась.
- Я обещал, что приду за тобой, Джерри. Я пришел и теперь ты можешь отсюда выйти. Ты свободен отныне - навсегда, но прежде сделай кое-что для меня, сущую мелочь...
Его голос казался неожиданно высоким, с пронзительными нотами, похожим на крики пустынных птиц, слетающихся на падаль.
Джигсо осмелился открыть глаза.
Он вышел на нужном этаже. Все было просто: Он говорил, куда идти и что делать, а Джигсо выполнял. В выполнении приказов он был хорош.
В отличие от нежилого первого этажа, здесь смрад был гуще, будто все мертвецы Нью-Йорка сползлись сюда, чтобы разлагаться в компании.
Джигсо попробовал дверь, она была заперта, но хлипкая коробка не показалась ему препятствием- он навалился плечом, преодолевая сопротивление петель, и сорванная дверь с грохотом обрушилась внутрь, освобождая проход.
Ей снится бескрайнее кукурузное поле под луной. И тропинка. Мэйдэй идет по этой тропинке, вслушивается в шелест огромных стеблей, различает за ним и другие звуки. Мягкий напев без слов дребезжащим старческим голосом, и один этот голос – как обещание дома. Песня без слов прекращается, и Мэйдэй успевает испугаться – как же она теперь найдет дорогу через кукурузное поле?
- Я жду тебя, Мэй! – зовет ее все тот же голос, и воображение рисует Мэй негритянку с седыми волосами, старую, как само время, в опрятном платье с рюшами на воротнике. – Поторопись, детка. Приведи себя в порядок, и приходи, у матушки Абигайл есть для тебя яблочный пирог!
На Луну набегают тучи, все темнеет, а когда ветер разгоняет их – нет уже тропинки, и Луны нет – вместо нее лицо. Мэй старается рассмотреть его, но это невозможно, это все равно, что смотреть на текущую воду, на горящий огонь, оно не имеет форму – оно как лица всех тех мужчин, с которыми она трахалась, и голос его – голоса всех тех мужчин…
- Мэйдэй, я жду тебя, не заставляй меня долго ждать тебя, Мэйдэй.
Ей страшно. Страшно смотреть в это лицо, страшно слушать этот голос, но если бы перед ней сейчас было две дороги, одна – на ферму где яблочный пирог и матушка Абигайл поет песню для всех, кто заблудился, и другая – к этому лицу вместо Луны, она бы не знала, по какой идти.
Грохот врывается в ее сон, вырывает ее из сна. Такой грохот, будто дом рушится. Мэйдэй сползает с кровати на пол, забирается под кровать, зажимая себе рот рукой, чтобы не закричать.
Кто это? Зачем? Что нужно?
Под кроватью душно и пыльно – они с Алексой плохие хозяйки. Мэй таится, боится лишний раз вздохнуть, потому что слышит шаги. Тяжелые шаги. Потом видит ботинки, остановившиеся в дверях спальни.
Пусть он уйдет, пожалуйста – молится про себя Мэй. Пусть заберет все, что ему нужно и уйдет. Это, наверное, кто-то из выживших, их мало но они есть. Наверное, ходит по домам, ищет еду, или может деньги – хотя зачем сейчас деньги, у нее между тумбочкой и стеной припрятано немного денег, на черный день. И вот он, черный день, и что на них купишь?
Она лежит смирно, но под кроватью все равно раздается шорох, потом писк, кусок штукатурки падает, за ним оказывается нора, а в норе морда крысы. Крыса смотрит на Мэйдэй с любопытством, а она уже не просто зажимает себе рот, она прикусывает себе пальцы до крови. Она боится крыс, как же она с детства боится крыс, ее пугали крысами, которые приходят ночью и отгрызают маленьким девочкам пальцы и нос.
Крыса подбегает к Мэй, прижимается к ее голой ноге своим гибким, противным телом, прижимается как-то уж особенно нежно, как будто ластится, трогает хвостом бедро.
- Нет, - шепчет Мэй, - забыв о том, кто пришел в ее квартиру, вышиб дверь, забыв обо всем. – нет. Уйди. Уйди!
Крыса улыбается. Мэйдэй никогда не видела, как улыбаются крысы – но эта тварь улыбается. И подмигивает.[icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon][nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
На первый взгляд в квартире пусто - пусто и темно, и окна занавешаны, а вонь из подъезда перебивается чем-то приторным, напоминая Джигсо вонь гниющих на солнце перезрелых фруктов.
Но Он не прислал бы Джигсо сюда просто так - Ему почему-то нужна эта женщина, почему-то важна, и она здесь, Джигсо нужно только найти ее.
Искать он умеет: дальняя разведка морской пехоты, о них шутили, что они найдут даже прыщ на заднице Хуссейна, и он движется по-военному четко, не суетясь. Крошечная прихожая, кухня, на которой вряд ли часто готовили, небольшая гостиная, одна спальня, вторая...
Во второй он притормаживает, глубоко вздыхает - здесь не так чувствуется запах духов, зато на тумбочке возле кровати стоит почти пустая бутылка бурбона. Здесь еще темнее - стеклянная дверь на балкон занавешана одеялом, полоска тусклого света от лестничной площадки расчерчивает спальню наискось.
Джигсо переступает через порог, поймав невнятный всхлип, наклоняется, обеими руками берясь за остов кровати, пхожей на разворошенную нору, приподнимает, отбрасывает в сторону.
Матрас съезжает, на него приходится большая часть удара перевернутого остова.
Джигсо смотрит на сжавшуюся на полу женщину, медленно наклоняет голову к плечу, прислушиваясь - она?
Крыса проворно забирается на бедро Мэй, соскакивает на ботинок Джигсо, а затем резво прячется за тумбочкой, напоследок одарив ее еще одной ухмылкой.
Джигсо отмирает, механически вытирает кровь с лица, протягивает руку женщине, чей халат, наверное, был бы мал и ребенку.
- Пойдем, - хрипит Джигсо, сверля ее взглядом. - Он ждет.
Не дожидаясь ответа, наклоняется над ней, вздергивает на ноги за плечо, едва не выворачивая руку, волочет прочь из квартиры, прямо в тусклый мигающий свет в подъезде - белесый, неправильный свет, превращающий их обоих в оживших мертвецов.
- Почему ты сам ее не заберешь? - осмелился спросить Джигсо. - От Трентона до Большого яблока не больше пяти часов, ты мог бы сам...
Он рассмеялся - и от этого веселья по позвоночнику Джигсо продернуло льдом.
- У меня есть срочное дело на Западе, Джерри. Очень срочное. К тоу же, Мэй еще не готова к встрече. Еще слишком рано. Ты подготовишь ее, Джерри. У вас будет целая дорога, чтобы поговорить обо всем... И когда ты привезешь ее в Лас-Вегас, Джерри, она будет готова! О, как она будет готова, моя королева мая!
Его смех становился все громче, въедаясь прямо в мозг, пока Джигсо не закрыл уши и не зажмурился, а когда снова открыл глаза, Его больше не было, а дверь из камеры по-прежнему была открыта.
Джигсо поднялся с пола и, пошатываясь, вышел на свободу.
Он кажется ей неправдоподобно огромным, человек, опрокинувший кровать. он как будто из детских страшных историй. Тот, кто придет, тот кто найдет, тот кто…
- Не надо! Отпусти… отпусти! Не надо!
Мэй пытается вырваться, но куда там, он, этот незнакомец, вытаскивает ее из квартиры, босыми ногами Мэй чувствуют холод старой плитки, которой вымощен пол и лестница. Короткий халат болтается, на ней больше ничего нет, кроме лоскутка ткани, который только условно можно назвать трусами, и в общем, все это сильно напоминает начало тех самых фильмов, в которых Мэйдэй так хороша. Фильмов, в которых с ней делают разные вещи. Для полного сходства сейчас из лифта должны выйти еще несколько человек и Мэй чувствует, как реальность плывет, стекает вокруг нее как расплавленный воск и может быть, она сошла с ума? осталась без дозы и сошла с ума - такое бывает, и все это ее глюки... И двери лифта открываются, но там только желтый свет и пустые внутренности кабинки, изрисованной граффити.
Незнакомец толкает ее внутрь, Мэй чуть не врезается лицом в зеркало и с недоумением смотрит на свое отражение – это она? Серьезно? Это она? Эта исхудавшая, испуганная, бледная?
Но за ее спиной маячит это чудовище из детских сказок и взрослых кошмаров, и Мэй уже не думает о себе, со страхом сморит через зеркало на его лицо – нос переломан в нескольких местах, в глазах застыло безумие.
Есть такая фраза – чистейшее безумие, Мэй когда-то, в прошлой жизни, даже училась в колледже, так что ей знакомо это выражение. Так вот, к этому человеку оно не применимо. Это не чистейшее безумие. Это сплошная чернота темнее ночи, колодец черноты.
Она торопливо запахивает на груди красный халат, потом ее снова волокут по лестнице на улицу – и Мэйдэй жмурится. Ей, привыкшей к полной темноте, слишком светло.
- Что тебе нужно? – хрипло спрашивает она, когда ее швыряют к темно-серому мерседесу.
Успеет ли она убежать?
- Кто меня ждет? Где?
Успеет ли она убежать, если прямо сейчас побежит очень быстро?
Если завернет за угол, если там будет открыта калитка в заборе, если… Мэй больше не думает о том, что «если», она пользуется секундной свободой и бежит по горячему нью-йоркскому асфальту и короткий халат развевается за ее спиной как красные шелковые крылья. Бежит так быстро, как еще никогда не бегала.
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Он не отвечает - он сказал все, что требовалось.
Обходя мерседес, Джигсо молчит. Вытаскивая из кармана ключ, молчит - и когда она бросается бежать, тоже молчит.
Молчит и кидается в погоню - короткую, нелепую, почти постановочную: женщина в ярко-красном шелковом халате, мужик в короткой кожаной куртке, пустая Шестьдесят третья улица.
Она берет хороший старт, но быстро выдыхается - к тому же, на тротуарах, да и проезжей части полно стекла от разбитых витрин небольших магазинчиков. Осколки хрустят под его подошвами при каждом шаге, он так же молча ее догоняет - обходит, подсекает выставленным ботинком, она летит на асфальт, и Джигсо тут же оказывается прямо над ней, переворачивает на спину, полы халата расходятся в стороны, выставляя напоказ бледное тело - ввалившийся живот, проступающие под небольшой грудью ребра.
Джигсо прижимает ее к асфальту коленом, выдавливая по капле воздух, выдавливая желание сопротивляться, и смотрит в лицо тем же пустым взглядом, сжимая пальцы на тонком горле, чувствуя исступленное биение пульса - биение чужой жизни под его рукой, только сожми посильнее.
Нельзя.
- Пойдешь со мной, - повторяет он, сжимая пальцы, пока она не начинает хрипеть, пока не перестает сопротивляться, а потом поднимается, снова поднимая на ноги и ее, забрасывает на плечо и тащит к машине.
У них есть еще одно дело в городе: Манхеттенский Мейсис, чтобы подобрать ей хорошие туристические ботинки и одежду.
Перед мерседесом он останавливается, придерживая ее за бедра, щелкает кнопкой отключения сигнализации на брелке. Тачка мигает фарами, блокировка на дверях поднимается. Сбрасывая женщину на переднее сиденье, Джигсо ловит ее за лодыжки, притягивает ближе, сосредоточенно разглядывая ступни - если она порезалась и не сможет идти, Он будет недоволен.
Джигсо совсем не хочет, чтобы Он был недоволен.
Он не верит в ад, но в дьявола - да, пожалуй, в дьявола он верит.
Мэйдэй думает, что он ее убьет. Раз догнал, то точно убьет, и да, так и есть, его пальцы сжимаются у нее на горле.
Сжимаются, не давая дышать, и она хрипит, дергает голыми ногами, пытается вырваться – но куда там! Мэй смотрит ему в лицо – а куда ей еще смотреть? Оно пустое. Пустое, мертвое какое-то, ни одной эмоции, даже удовольствия, и это, наверное, страшнее всего. Он как будто ничего не чувствует, как будто у него в голове программа и он следует этой программе, остальное его не интересует. Что с этим делать – Мэйдэй не знает. Если бы он хотел ее трахнуть или убить, или все стразу – это было бы знакомо, но вот это равнодушие...
И вдруг он отпускает ее – так же неожиданно, как схватил. Мэй трет пальцами горло на котором, наверное, уже проступают синяки. Не верит.
Поймал, так почему же не убил?
Зачем она ему и куда она должна идти за ним?
Мэй испуганно дергается, когда он сбрасывает ее на сиденье и тянет на себя ее ноги. На его лице проступает сосредоточенность – грубо вылепленная, как если бы кто-то задался целью сделать из его лица не слишком тщательную маску. Маски. И менять их.
Раз – равнодушие.
Два – сосредоточенность.
Три – удовлетворение.
Он деловито проводит пальцами по ее ступням – она цела, повезло не порезаться – и тут же отпускает.
Четыре – равнодушие.
Мерседес срывается с места – соблюдать правила теперь, вроде как, нужды нет, и Мэй опять кутается в халат, будто он может ее от чего-то защитить, эта шелковая тряпка. Но страх, удивительное дело, идет рука об руку со стыдом, вот такой вот выверт сознания, и Мэйдэй, зарабатывающая себе на жизнь и наркоту тем, что делала вещи несовместимые со стыдом, чувствует себя ужасно.
- Куда мы едем?
Равнодушие.
- Зачем я тебе нужна?
Равнодушие.
Мэй зажимает ладони между коленей, смотрит вперед – только вперед. Чувствует себя так, будто у нее продолжается ломка. Нет, физически ей не больно, хотя организм истощен и обезвожен, но все происходящее настолько абсурдно, что Мэй сомневается в реальности происходящего.
Они проезжают мимо лежащего на земле тела.
В воздух поднимается туча черных мух, вырисовывая в воздухе символ – смайлик с кривой улыбкой.
Нет, она точно свихнулась.
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Они пересекают почти пустой город, минуя участки заторов, образованных брошенными автомобилями или попытками организовать карантин - у него в голове будто карта, и Джигсо знает, кто дал ему эту карту, поэтому гонит мерседес точно по маршуруту, не отклоняясь, и вот уже сворачивает с седьмой авеню на тридцать четвертую-западную.
Мейси'c закрыт - витрины по-прежнему подсвечены, несмотря на смерть города, манекены застыли в неестественных позах, демонстрируя идеальные улыбки и новинки мира моды, однако тяжелые входные двери под три метра заперты: Джигсо видит металлические ролл-ставни за первыми - стеклянными - дверями, преграждающие вход в магазин.
Движок мерседеса ревет, разгоняясь, колеса мягко пружинят, когда тачка подпрыгивает, переваливаясь через мертвое тело посреди дороги.
- Пристегнись, - роняет Джигсо, глядя вперед, в лобовое стекло, на приближающиеся двери самого крупного нью-йоркского универмага.
Женщина непонимающе крутит головой, и он отрывает правую руку с рычага передачи, толкает ее на спинку сиденья и, нащупав ремень безопасности ее кресла, тащит его, пока не втыкает в замок с глухим щелчком.
Полуторатонный мерседес, утяжеленный литыми стойками салона, разогнавшийся почти до шестидесяти миль, врезается в двери универмага, тараня стекло и металл, снося препятствия. Бешено крутящиеся колеса на миг повисают в воздухе, а затем тачка приземляется на мраморные плиты пола универмага под дождем стеклянного крошева. Разорванные металлические листы ролл-ставней оставляют длинные царапины на глянцевых боках.
Джигсо кидает вперед, грудью на рулевое колесо, потом назад - подушка безопасности срабатывает, бьет в лицо с такой силой, что он на миг теряет ориентацию, но почти сразу же восстанавливается, мотает головой...
- Что именно мне нужно будет сделать?
- Позаботиться о ней. В наше время красивым девушкам опасно путешествовать в одиночку, а я не хочу, чтобы с ней что-то случилось. Не стану скрывать, Джерри, вам предстоит долгий путь - вам придется ехать, придется идти пешком, и я думаю, что в пути вам повстречается немало людей, которые попытаются вас остановить... Ты знаешь, что тогда делать?
Джерри задумывается, ища в этом вопросе ловушку, но никакой ловушки не видит.
- Да, - соглашается кротко и коротко.
От Его улыбки у него зубы сводит, хочется зажмуриться, заползти под койку.
- О да, - говорит Он, глядя на Джерри с чем-то, что похоже на любовь. - Ты знаешь. И ты сделаешь.
Джерри знает. И Джерри сделает.
В голове шумит. Джигсо с трудом нашаривает ручку, открывает дверь, обходит мерседес и, вытряхнув Мэй с сиденья, опять забрасывает ее на плечо - здесь кругом стекло, как будто он идет по замерзшему озеру. Огромная хрустальная люстра под самым потолком, освещавшая прежде атриум, ловит рассеянный дневной свет миллионами подвесок, рассыпает солнечные зайчики по алмазным граням стеклянного крошева вокруг и на крыше мерседеса, на глянце смятого капота.
Манекены равнодушно таращатся на то, как Джигсо опускает женщину на неработающий эскалатор, ведущий на второй этаж.
- Тебе нужна другая одежда. Одежда для похода.
Если принимать как данность то, что она сошла с ума, не перенесла синдрома отмены – обычное дело – все воспринимается как-то легче. Не то, чтоб это убило в Мэй страх, нет, но поселило в ее голове уверенность в том, что бессмысленно пытаться убежать, раз убегает она только лишь от собственного безумия.
Это с ней уже не в первый раз. Мэйдэй уже подходила опасно близко к краю, к ней уже приходили… приходило разное. Но никогда так реалистично. Никогда настолько абсурдно.
Обычно всему можно было найти объяснение – детские страхи, детские травмы – Мэй два курса отучилась на психолога. Но тому что происходит, у нее объяснения нет.
Человек, вытащивший ее из-под кровати, чуть не придушивший, тащит ее на плече через пустой мраморный холл универмага (за несколько секунд до этого чуть не убив их), что может быть абсурднее? Разве что его следующая фраза.
Одежда для похода.
Мэй не выдерживает, начинает смеяться – это истерика, но честное слово, туристическая одежда… что еще? Рюкзак? Палатка? Путеводитель по Йеллоустонскому парку?
- Ага. И значок гёрл-скаута.
В универмаге так пусто, что ей от этого жутко.
Эскалатор не работает, они поднимаются пешком, мимо красоток в бикини на рекламных плакатах, мимо объявлений о скидках, мимо призывов ни в чем себе не отказывать. Тут хватает дорогих бутиков, в которые Мэйдэй очень нечасто заглядывала. Сейчас, наверное, могла бы, но ей не хочется – зачем? Боже, наступил конец света, и это без преувеличения. Все теперь, эти платья, туфли, сумочки, щедро выставленные на витрину, никогда не выйдут из моды. Потому что их некому носить.
Только на секунду Мэйдэй притормаживает. В витрине бутика с нижним бельем стоит манекен, наряженный в точно такой халат, как на ней, и волосы у манекена темные, и небольшая грудь вылеплена очень тщательно, и… и Мэй готова поклясться, что она смотрит на себя. На саму себя в пластике. И манекен вроде даже поворачивает е ней голову и улыбается знакомой улыбкой – она знает эту улыбку, она так улыбается на камеру.
Мэй ускоряет шаг.
К черту.
К черту все это.
Тишина действует ей на нервы.
- Как твое имя? – спрашивает она у своего похитителя.
У спины своего похитителя в короткой кожаной куртке.
- Тебя же как-то зовут? Можешь мне сказать, как?
Зачем ей это? Мэйдэй сама не знает. Но он сейчас единственный живой человек, кроме нее, только они и манекены и Мэй не по себе среди стольких манекенов.
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Она смеется. Джигсо смотрит ей в лицо, затем разворачивается, идет вверх по застывшему теперь уже, наверное, навсегда эскалатору.
Она больше не попытается убежать - пока, какое-то время, сказал Он. Может быть позже, но сейчас - нет.
Джигсо не знает, откуда Он знает все это - откуда он знал, где будет тот мертвец, у которого Джигсо забрал одежду, где будет стоять этот танк среди мерседесов, способный проломиться через бронированный металл универмага.
Где-то вдали, среди служебных помещений, глухо воет сигнализация, над бутиками срабатывает тревожное освещение - тускло-красным моргают лампочки. Где-то внутри универмага наверное на последнем издыхании работают аварийные источники питания, но Джигсо это не интересно: ни мертвый город, в котором он вырос и за который поехал мстить за океан, ни то, что будет с теми, кто, возможно, еще жив в городе.
Женщина идет следом, он слышит шлепки ее босых ног по полу.
Она говорит с ним - спрашивает его имя, спрашивает снова.
Джигсо молчит, идет не оборачиваясь, не отвечая - он не хочет с ней разговаривать, не хочет отвечать.
Не хочет называть свое имя. Зная имя человека. получаешь над ним власть - разве не так Он получил власть над ним, над Джигсо?
Джигсо думает, что Он знает все.
Все, даже чужие мысли - и поэтому старательно не думает ни о чем.
Это просто. Нужно только слушать их двойные шаги - скрип жесткой кожи его высоких ботинков, мягкие шлепки ее босых ступней - слушать только это, полностью раствориться в этих звуках, и тогда мыслей не останется.
Он останавливается перед отделом с непритязательной надписью "Все для удачного похода". За стеклом темно, два манекена в клетчатых рубашках изображают счастливую семью на природе. На манекене, изображающем женщину, короткие шорты и белые кеды. Ее пышный светлый парик сидит криво, наползает на правый глаз, придавая всему ее облику какое-то неуловимое сходство с последней шлюхой, с которой имел дело Джигсо. Той, которую позже нашли расчлененной в компании еще одного морпеха - из взвода Джигсо. Как его звали? Проф, потому что он успел два года проболтаться в колледже прежде, чем записался в морскую пехоту?
У Джигсо неожиданно встает.
Он стягивает куртку, обматывает правый кулак толстой кожей, следя, чтобы уплотнитель с локтя пришелся точно на костяшки, а потом бьет в стекло рядом с металлической ручкой, под ярко-оранжевой надисью прямо на стекле, информирующей о возможности расплатиться наличными и получить скидку в три гребанных процента.
Стекло гудит, кулак отзывается тянущей болью, Джигсо вслушивается в сигнал тревоги в недрах универмага, бьет снова. И снова. И снова.
По стеклу змеится трещина, расходится на более мелкие, на мгновение трещины складываются в ухмыляющуюся рожу, а затем стекло рассыпается.
Джигсо пинком довершает дело, первым вваливается в узкий проем разбитой створки.
Осматривается.
Во все стороны уходят ряды вешалок и стеллажей.
- Удобные ботинки для пеших походов. Штаны. Куртка. Рюкзак. Одевайся.
Если допустить на минуту что это не она сошла с ума, или не только она, то напрашивается вполне логичный вывод – псих тут он. И это многое объясняет, потому что у психов в голове разное, и кто знает, кем он ее считает в своей голове – принцессой-пони, родной сестренкой или еще кем. И кто знает, зачем она ему, но спорить Мэй не решается. Какие уж тут споры.
Никто не выходит к ним с профессионально-дружелюбной улыбкой и вопросом «Я могу вам чем-нибудь помочь?», так что Мэйдэй справляется сама, следуя инструкции – ботинки, штаны, куртка, рюкзак.
Все новое.
Все даром.
Весь этот мир теперь дает даром то, что вчера стоило денег, и Мэй по привычке еще поглядывает на ценники – туризм, оказывается, дорого стоит. А потом уходит одеваться в примерочную – рядом с этим молчаливым психом ей не по себе. Ей страшно рядом с ним, но все же не так страшно, как было бы без него в этом пустом универмаге. Тут никого нет, никого живого, Мэйдэй в этом уверена, но все же кто-то, или что-то есть. Скорее, что-то. Что-то, живущее в глазах манекенов, что-то, что делает их опасно похожими на людей, кажется, стоит тебе отвернуться или отвести взгляд – они тут же поворачивают голову и смотрят тебе в спину.
В примерочной зеркало. Красным моргает лампочка на потолке, и Мэй старается не смотреть на свое отражение – у нее лицо будто залито кровью, а потом, в следующую секунду, будто облито темнотой. Сплошной темнотой как в глазах этого психа, который ее приволок сюда. На полу примерочной остаются халат и трусы, как будто Мэйдэй сбросила старую кожу из грязного шелка, и обросла новой. Она все же смотрит на себя, трогает гладкое прохладное стекло пальцами, ей нравится это чувство гладкого прохладного стекла под пальцами, но оно стремительно теплеет, обжигает. Мэй вскрикивает от неожиданности, пытается одернуть руку, но пальцы будто прилипли, и в зеркале отражается уже не она, отражается мужчина с лицом, которое меняется ежесекундно. Каждую секунду на нем появляются другие лица, как на экране – Мэйдэй узнает некоторые. Лицо отчима, лицо Варго, лицо этого психа, ждущего ее в зале, другие лица мужчин, чьих имен она не помнит...
- Я жду тебя. Не заставляй меня ждать.
Мэй дергает пальцы – это больно, на зеркале остается кровавый отпечаток – и выскакивает из примерочной.
Из зеркала доносится громкий, ликующий смех. Этот смех пробирается к ней в голову через уши, заползает невидимыми змеями, которые шипят, шипят, проползают под ее кожей. Она их чувствует на шее, на груди, на животе, они трутся об нее с той стороны... смех обрывается, змеи исчезают, за секунду до того, как Мэйдэй чуть не орет от боли, а может и не только от боли. Но они все равно где-то в ней. Она знает – они где-то в ней.
- Ты слышал это? Слышал смех?
Ты тоже это слышал, или я сошла с ума – хочет спросить она, смотрит на руку, на пальцы – боль еще пульсирует в них, но кожа целая, ран больше нет.
Все же она сошла с ума.[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Джигсо подозрительно смотрит на манекен с белыми волосами, но тот стоит неподвижно, не выказывая узнавания. Кукла. Кукла, которая позволит все.
Женщина уходит дальше, перебирая вешалки, и Джигсо разом теряет к ней интерес, как только она пропадает из поля зрения.
Берет первый попавшийся рюкзак с полки - большой, вместительный, из непромокаемой ткани, а затем ищет взглядом отдел с палатками и спальниками...
- Джерри, - тихо зовут его по имени.
Джигсо замирает, не оборачиваясь, опускает голову - он узнает этот голос. Это та светловолосая кукла. Она пришла за ним.
- Джерри, - снова говорит она. - Почему ты так долго не приходил ко мне?
Ее голос в тишине магазина кажется пугающе настоящим.
Джигсо знает, что, стоит ему обернуться, как она накинется на него, целя в глаза, в горло, царапая лицо - так же, как сопротивлялась тогда, в тот день, ломая ногти и борясь за свою жизнь.
- Джерри, - ее голос падает до шепота, манящего, полного обещания голоса, от которого у него в паху твердеет, а по спине продирает ледяной когтистой лапой ужаса, потому что эта женщина мертва и не может быть здесь. - Джерри, обернись. Обернись, Джерри, и снова сможешь сделать со мной то, что хочешь... Джее-е-е-ерри...
Она мертва - как и почти все, как и весь этот гребанный мир, но он сдвинулся, мир сдвинулся, и почему бы мертвым не вернуться, если у них тут есть незаконченные дела? Почему бы ей не прийти за ним, не приковылять из Флориды, от той военной базы, почему?
У него нет ответа.
Это шутка в Его духе, вот что думает Джерри.
Вернуть эту женщину, может быть, покрытую трупными пятнами и следами разложения, может быть, совершенно целую, а может, если он обернется, то увидит вовсе не ту женщину, а что-то другое...
- Джерри! - опять зовет она, но теперь ее голос меняется - становится грубее и выше, в нем звучит не только похоть, но и веселое ликование, как будто она только что рассказала смешную шутку и теперь ждет, что он посмеется вместе с ней. - Джерри, ты же хочешь...
Теперь он знает - это не она.
Нет, это не ее голос - это Его голос, и он вжимает голову в плечи, не в силах сделать ни шага. Он не оборачивается, сжимает кулаки, зажмуриваясь так крепко, что глазам больно, переставая дышать, а за его спиной к темному потолку поднимается смех - веселый, полный приглашения присоединиться.
Джигсо коротко, хрипло всхлипывает, а смех все звучит, поглощая все прочие звуки, а потом резко обрывается, и теперь Джигсо ничего не слышит, и эта тишина пугает его сильнее, чем смех, чем голос, потому что он знает: что бы там ни было, оно не ушло.
Оно по-прежнему там, просто затаилось, затаилось и ждет, когда он обернется, чтобы напасть, чтобы вцепиться ему в горло, раздирая грудь.
Он резко оборачивается, смотрит на женщину - не ту, на которую похож манекен, а Мэй, которую он забрал из дома, указанного Им.
Она бежит от примерочных, уже переодевшись, теперь кажущаяся неожиданно моложе и беззащитнее, чем в своем крохотном шелковом халате и трусах, больше подчеркивающих темнеющий треугольник между ног, чем в самом деле что-то скрывающих.
Он едва узнает ее - не сразу, но все же узнает, и давит первый порыв ударить, но ужас по-прежнему здесь, по прежнему липкой пленкой высыхает на шее, и застыл в глазах.
Не глядя на манекены, Джигсо сгребает с полок первые попавшиеся спальники, какую-то палатку, уже не выбирая, ничего не соображая.
- Это Он, - все же говорит, потому что ужас на лице женщины созвучен его собственному ужасу, требует ответа. - Он хочет, чтобы мы торопились. Пошли.
- А если я не смогу? - тихо спрашивает Джигсо, глядя в пол, на носы своих белых резиновых тапочек, которые ему выдали в Трентонской психиатрической лечебнице, куда он был доставлен на освидетельствование и первые тесты и где застрял, когда апокалипсис достиг своего пика. - Не смогу ее привезти? Если с ней что-то случится, или нас остановят?
Улыбка на Его губах кажется прорезанной лезвием.
- Ты знаешь, Джерри. Зачем ты спрашиваешь о том, что знаешь?
Он улыбается еще шире, так широко, что угол рта трескается, окрашивая Его рот кровью.
- Но одно я тебе обещаю! - Голос становится выше, напоминает пронзительное мяуканье. - Перед смертью ты очень! Очень! Очень пожалеешь!
Он... но кто Он? Что Он? Мэй не уверена, что хочет это знать, совсем не хочет, слишком все это похоже на какой-то страшный трип, от которого никак не отойти. Она точно хочет уйти отсюда, из этого места, и почти бежит следом за психом, стараясь не отставать. Только бы не оставаться здесь одной. Если она останется здесь одна, среди этих манекенов, она точно не сможет найти дорогу обратно.
Тут больше нет места живым и брать отсюда что-то для себя – все равно что брать из могилы. Теперь тут все принадлежит им – манекенам в париках, смотрящим вперед с улыбкой. С бодрой, оптимистичной улыбкой тех, кто уверен: их будущее прекрасно.
Они уходят как и пришли, по неработающему эскалатору. Молчаливый псих тащит на себе брезентовые чехла с палаткой и чем-то еще, как будто их и правда ждет долгий туристический поход. Но теперь они не единственные живые в этом склепе пластиковых кукол с приоткрытыми губами, с торчащими под тонкой тканью сосками (Мэй читала, когда еще ее интересовало чтение, что это поднимает продажи, что наряди такой манекен в платье – и его мигом купят). По холлу усеянному битым стеклом, как большой жук, ползает человек, волочит за собой большую картонку. Будь это кто-то нормальный, Мэйдэй бы расцеловала его, наверное, так ей нужен сейчас хоть маленький кусок нормальности. Соломинка, за которую можно ухватиться пока ее не накрыло с головой творящимся безумием. Но нет.
Нет.
У человека внизу нечесаная грива темных волос и одна-единственная седая прядь, борода, ярко-синие глаза. У него грязная одежда, видавшая лучшие дни, кресты, образки, какие-то знаки на веревках, на цепочках, они свисают с шеи, с рук, вплетены в волосы. Увидев их, человек вскидывает картонку, и Мэй читает:
«Покайтесь, ибо приблизилось царствие небесное».
Раньше в Нью-Йорке было полно бродячих священников всех религий, Мэйдэй одинаково держалась от них подальше, не важно, кто зазывал ее в рай, бритоголовый монах в оранжевой майке или священник в шляпе и белом отложном воротничке. А раю для нее места нет, ни в одном из существующих, она это точно знала. Раньше... но сейчас, этот священник был как еще один яркий мазок на картине абсурда, в которую кто-то заботливо вписал и Мэй и молчаливого психа. Еще один яркий мазок, нанесенный рукой истинного Мастера.
- Шлюха! – кричит тот.
Кричит так, что эхо прокатывается по всему зданию, и манекены, наверное, заинтересованно поворачивают свои пластиковые головы, чтобы лучше слышать.
- Шлюха дьявола! Вавилонская блудница! Наложница сатаны! Ты сгниешь, сгниешь живьем и змеи будут копошиться в твоем чреве, будут жрать тебя изнутри, твою ненасытную плоть, они наполнят тебя – все твои грехи наполнят тебя! А ты, ты, слуга Врага, раб Его! Ты будешь псом, грызущим ее зловонный труп. Будешь есть ее плоть, будешь вечно голоден, вечно голоден, хлеб не накормит тебя, вода не напоит тебя! Вы прокляты. Прокляты!
Мэй закрывает лицо руками и кричит.
Кричит.
Кричит так, что, наверное, все манекены разевают свои пластиковые рты вместе с ней, заходясь в беззвучном вопле.
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Мужчина, под чьими амулетами, кулонами и цепочками едва можно разобрать цвет его одежды, медленно поднимается на ноги, обратив красное лицо к эскалатору, по которому спускаются Джигсо и женщина. Он держит свою картонку на вытянутых руках, как оголтелый фанат на матче своей любимой команды, и продолжает выкрикивать, что он прокляты.
Женщина останавливается, кричит, кричит так громко, что ее крик бьет Джигсо по ушам, наполняет весь атриум универмага, докатывается до самых дальних отделов, служебных помещений, кладовых...
Замолчи, хочет велеть ей Джигсо, замолчи - ты не знаешь, кто может откликнуться, кто может прийти на твои крики!..
Она не знает, а вот он знает даже слишком хорошо - как он кричал в лечебнице, как вопил, срывая голос, до пересохшего горла, до струпов, слыша только эхо собственных криков, возвращаемое ему пустым коридором.
Он кричал так громко, желая заглушить голос старой негритянки, что докричался до того, другого.
Сам призвал Его - и Он пришел.
Так что замолчи, хочет сказать он Мэй, замолчи, потому что ты не хочешь, чтобы Он пришел во плоти.
Он сбрасывает с плеча рюкзак, палатку, спальники, налегке спускается по эскалатору дальше, пока не оказывается на светлом мраморном полу атриума.
- Не подходи ко мне, слуга Врага! - мужик размахивает своей картонкой, и в его безумных синих глазах плещется вера в то, что его Бог сильнее. - Я защищен от происков твоего Хозяина, и ты не сможешь причинить мне зла!.. Бессилен ты перед лицом моего Бога, бессилен и будешь повержен на колени, распростертым у ног моих, и блудница, которую ты защищаешь, никогда не окажется подле своего суженого, чтобы принять его в себя и стать сосудом последней кары...
Джигсо подходит еще ближе, наклонив голову, едва слыша все это - стекло хрустит под его ботинками, но фанатик не отступает, стоит прямо.
- Ты не сможешь причинить!..
Джигсо затыкает его коротким ударом под челюсть, затем, когда мужик роняет свою картонку и обеими руками хватается за лицо, бьет снова, на этот раз в живот, а затем, когда мужик складывается пополам, хватает его за воротник сзади и ткань на спине и, тащит вперед, к массивной колонне посреди атриума, уходящей к самому потолку.
На светлую отделку колонны брызжет кровь, когда Джигсо прикладывает мужика лицом, отпускает, тот падает на колени, но тут же поднимается, синие глаза горят на окровавленном лице.
Фанатик сдергивает с шеи кожаный шнурок, на котором болтается распятие темного дерева, выставляет его перед лицом Джигсо.
- Пади... ниц, - хрипит он, сплевывая осколки зубов.
Джигсо бросается на него, прижимая к колонне, с силой бьет лбом в его переносицу, слыша хруст сломанных костей, но мужик не пытается его оттолкнуть, напротив, обхватывает его руками, в пародии на объятие, притискивает еще ближе к себе, обдавая кислой вонью пота и давно нестираной одежды, выдыхает прямо в ухо:
- Борись. Борись, Джерри.
Джигсо скалится, дергается вперед, смыкая зубы на горле фанатика - и рвет, тянет, вгрызается глубже, пока в рот ему не бьет теплый соленый фонтан, пока мужик не начинает биться в его хватке, на начинает хрипеть и скулить...
Джигсо сжимает зубы все крепче, ловя эту агонию, и отпускает только когда мужик повисает на его руках, расцепляя руки на ребрах Джигсо, сползая вниз по колонне.
Джигсо отступает на шаг, и мужик, вяло зажимая руками порванную артерию, переворачивается на спину, слабо хрипя, ерзает, будто устраиваясь поудобнее, а потом замирает.
Лицо, шея, весь перед до самого пояса Джигсо залиты свежей, остро пахнущей кровью. Джигсо сплевывает с языка этот пряный вкус, вытирает рукавом лицо, пинком проверяет, мертв ли фанатик.
Надпись на картонке пропитывается кровью, остается только призыв покаяться.
Джигсо возвращается к эскалатору, поднимает сброшенную ношу, останавливается, смотрит на Мэй.
Он приведет ее в Вегас.
Сделает все, чтобы привести.
- Пошли, - снова торопит он, опуская ее руки от лица, заставляя смотреть на себя. - Нужно торопиться. Будут и другие, нам нужно обогнать всех.
Фанатик до последнего выкрикивает свои угрозы, до последнего не замолкает – до самой последней своей секунды. Мэй не смотрит, спрятав лицо в ладонях, спрятавшись, детский жест бессилия, но она не хочет смотреть на то, что сейчас творится. Она не видит, но слышит. Слышит звуки ударов, хрипы... а потом наступает тишина, и она кажется Мэй настоящим благословением. Тишина и темнота – она не открывает глаза, не убирает руки с лица, в этой тишине и темноте она мгла бы остаться навсегда.
Пожалуйста, дайте ей остаться в этой тишине и темноте.
Не дают.
Псих заставляет ее убрать руки, но она так и стоит, зажмурив глаза.
Никто не заставит ее открыть глаза...
Посмотри на него.
Посмотри!
Посмотри на того, кто приведет тебя ко мне!
Этот голос жалит Мэйдэй изнутри, вгрызается в ее мозг.
Посмотри!
Она повинуется. Невозможно ослушаться.
У него кровь размазана по лицу. Куда большее ее на шее, на одежде. Так много. Такая яркая. Он что?... Мэйдэй переводит взгляд на тело проповедника, которое кажется сейчас кучей окровавленных тряпок. Он что, грыз ему горло?
Мэй сглатывает, ей кажется что теперь и у нее во рту этот вкус, соленый вкус чужой крови, ее мутит.
С фанатиком все кончено, с ней все кончено и с этим городом... горе, горе тебе Вавилон, город крепкий... с этим городом все кончено. И со всем миром.
Она не хочет никуда идти.
Она уже ничего не хочет и ничего не может, Мэйдэй, похоронившая последние пять лет своей жизни под кучей мужских тел, позволявшая им делать с собой все. Это было нетрудно, позволять им делать с собой все с подарочками от Варго. Куда труднее сейчас заставить себя сделать хоть шаг, хоть в какую сторону. Одинаково трудно пойти за психом к Нему, или за голосом в кукурузе к ней, к старой негритянке, приготовившей для нее яблочный пирог. Невозможно.
Мэйдэй садится на ступени, трясет головой. Смотрит на ботинки психа. Они в крови.
- Нет. Не пойду. Не могу.
Зачем куда-то идти, если змеи все равно будут жрать ее изнутри?
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Джигсо позволяет ей опуститься на ступеньку, позволяет болтать глупости о том, что она не пойдет.
От его пальцев у нее на рукавах новенькой куртки остаются кровавые отпечатки, будто метки, и она опускает голову, смотрит вниз.
Не пойдет? Не может?
Он задумывается. Он может ее потащить - и пройдет далеко, достаточно далеко, даже с ношей, но это будет слишком медленно, так медленно, что Он будет недоволен.
- Я оставил тебе кое-что, Джерри, - звучит Его голос повсюду, и Джигсо снова втягивает голову в плечи, сопротивляясь возвращающемуся с тошнотой ужасу. - Я оставил тебе кое-что для моей маленькой королевы мая - небольшой подарок в знак моей любви, чтобы она узнала, как сильно я жду ее на Западе...
Голос затихает, исчезает под высоким потолком атриума. Джигсо ждет еще немного, но больше ничего - никаких подсказок, никаких приказов, кроме одного: привести ее в Неваду.
Он пытается понять, о каком подарке идет речь, замирает, задумываясь, в неподвижности сейчас соревнуясь с манекенами вокруг - такой же мертвый, такой же пустой внутри, обряженный в чужую одежду, существующий с единственной целью.
Секунда истекает за секундой, Джигсо молчит, преграждая женщине путь вниз, стоя на ступенях отключенного эскалатора игрушкой с окончившимся заводом...
Его пустое лицо, опущенное к ней, не выражает ничего - взгляд обращен внутрь, как будто он ищет ответ где-то, куда нет хода снаружи.
Затем медленно моргает, облизывает рот, шарит в кармане, вытаскивая пластиковый пакетик.
На прозрачном пластике остаются смазанные отпечатки.
Джигсо открывает зип-лок, встряхивает пакет над ладонью, высыпая две таблетки, а затем также скрупулезно убирает пакетик обратно.
- На, - протягивает он на ладони таблетки - они кажутся совсем крохотными, но Джигсо не думает о том, верно ли выбрал дозу, не достаточно ли было лишь одной или, может, нужно больше - он ничего не знает о том, что это за таблетки, ни о чем не думает, подчиняясь голосу, который то пропадает, то возвращается. Голосу, который пообещал ему забвение. - Проглоти. Это поможет.
Две голубые таблетки. Две таблетки на ладони психа, протянутые ей – и еще целый пакет маленьких голубых друзей, способных кинуть любую Алису в кроличью нору. У Мэй сердце колотится где-то в горле и рот наполняется слюной.
Две таблетки.
- Мне?
Для нее.
- Можно?..
Это как манна небесная. Как какое-то гребаное чудо лично для нее.
Мэйдэй торопливо сгребает таблетки с ладони психа, пока он не передумал. Пока не забрал свой щедрый подарок. Пообещать и не дать – жестокая, но обычная шутка, особенно, когда тебе нечем расплатиться за товар. Когда ты только собой можешь расплатиться. Но псих не делает попытки одернуть руку, и Мэй сначала сжимает таблетки в кулаке, а потом касается одной кончиком языка, пробуя на вкус – да, да. Это то самое, что приносил ей Варго. То, что делает твою жизнь проще, лучше – когда у тебя есть эти маленькие голубые друзья, и превращает в ад, если их нет.
Мэй чистая – поневоле, это не ее выбор, был не ее выбор, и она не задумывается, разве что чуточку тормозит, глотает не две таблетки, а одну. Хочется две, но после перерыва ей и одна зайдет, а от двух она может уехать, и тогда этот псих бросит ее тут и уйдет, и унесет пакетик с таблетками. Для нее это сейчас как дудочка для крыс, она пойдет за этим пакетиком куда угодно. Даже к Нему.
Оказавшись на языке, таблетка взрывается в голове фейерверком легкой эйфории. Просто все хорошо. Не важно, что с тобой происходит, не важно, что город полон мертвецов, ей хорошо. Сейчас. А когда закончится действие этой таблетки она примет еще одну, она бережно прячет ее в нагрудный карман куртки.
Она поднимается на ноги.
Это движение дается легко.
- Пойдем.
А это еще легче.
Она спускается по эскалатору, идет по атриуму, под ногами хрустит стекло, кое-где стекло красное от крови, но Мэйдэй больше об этом не думает. Кровь это всего лишь кровь, а смерть всего лишь смерть. Она знала девочек, которые добровольно соглашались на свой последний фильм, так их заводила кровь и смерть. Мэйдэй не заходила так далеко, но все же иногда об этом думала. Приняв дозу было легко об этом думать. Это возбуждало.
Улица пуста. На улице очень мало автомобилей – замечает Мэй, она оглядывается с любопытством, потому что страх ушел, маленький дружок прогнал и страх, и беспокойство, и даже любопытство – потому что ей все равно куда идти. Она пойдет туда, куда он ее поведет.
На улицах мало автомобилей, совсем нет людей, и опустевший Нью-Йорк поражает воображение.
Все пустое. И полно мертвых. Мертвецы тут как черви в яблоке, в Большом Яблоке, такие же раздувшиеся, такие же вонючие, они сгрызут город изнутри и он рухнет.
Но они будут далеко.
- Ты будешь есть мою плоть? Как волк? Уведешь меня из города, чтобы разорвать? Тебе это понравится? Ты этого хочешь?
Мэйдэй улыбается. Мэйдэй улыбается, даже когда в паре кварталов от них раздаются выстрелы – не все живое еще умерло, кое-что осталось и готово убивать.
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Фанатик отогнул край перекореженных ставней, чтобы пробраться в универмаг, так что выйи им удается без особого труда - проглотившая одну таблетку женщина идет впереди, больше не хныча и не спрашивая, куда он ее ведет, и это Джигсо устраивает, правда, подо всем этим остается странная, неуместная брезгливость: она наркоманка?
Джигсо послали, чтобы через всю страну привести в Вегас какую-то сраную наркоманку?
Она идет рядом, едва не пританцовывая, обтянутая джинсами задница ходит туда-сюда. Джигсо таращится на нее, дыша ртом - теплое зловоние мертвого города окутывает будто одеяло, пропитывает одежду, волосы, остается на коже липким прикосновением.
Они держат путь на восток - Он сказал, что тоннель Линкольна единственный путь в город, остальные перекрыты намертво, и несколько часов назад Джигсо именно так и попал на Манхеттен, через тоннель.
Полосы из города были забиты машинами, пробка в город начинась лишь через несколько миль, там, где установили карантинное заграждение, когда администрация мэра еще думала, что Нью-Йорк можно спасти. Джигсо прошел под Гудзоном, едва заметив - в его мозгу звучал голос, Его голос, причиняя боль, ослепляя, оставляя лишь возможность брести вперед, двигать ногами, и теперь плохо понимает, что ждет их впереди, однако все равно идет, потому что ослушаться невозможно.
И она тоже идет - легко, непринужденно, болтает с ним, улыбаясь как тот манекен в джинсовых шортах, такой же фальшивой улыбкой.
Ее слова заставляют его задуматься, заставляют представлять - не ее тело, он видел достаточно, чтобы не прибегать к услугам воображения, но то, как бы она вела себя. Сопротивлялась бы? Кричала бы?
Она, навверное, читает это в его глазах, потому что опять улыбается - так, как будто хочет того же, чего хочет он.
Поофессиональной улыбкой наркоманки.
Выстрелы его отвлекают, он останавливается, прислушивается. Еще два выстрела, перебранка, едва долетающая до него в плотном вонючем воздухе. Звук мотора, постепенно становящийся громче.
Это снова те, кто хочет ему помешать?
Джигсо взвешивает шансы. У них есть огнестрельное оружие, у него только нож - значит, нужно укрыться.
Он дергает женщину за руку, не тратя время на объяснения, проворно убирается с проезжей части на тротуары, тащит ее вдоль разбитых витрин и разграбленных магазинчиков, пока на замечает желтый стикер со смайлом на одной из металлических, ничем не примечательных дверей в проулке, ведущем прочь с улицы.
Рев двигателя усиливается, из-за поворота вылетает два одинаковых внедорожника, сверкая на солнце хромированными дисками. Окна опущены, оттуда торчат длинные стволы автоматов, раздается беспорядочная стрельба.
Джигсо толкает дверь с наклейкой, она неожиданно поддается - он впихивает вперед себя Мэй, а затем втискивается в крошечную прихожую сам, прикрывая дверь в их возможное убежище.
Внутри темно, кто-то громко и протяжно стонет, заглушая влажные ритмичные хлопки.
Слишком громко.
Следующая дверь оказывается намного тоньше, так, едва не из картона, и Джигсо толкает и ее, проходя дальше, почти наощупь - но там уже светлее. В этом небольшом, размером со среднюю студию, помещении нет окон, единственный источник света - это экран на противоположной стене и проектор под потолком.
Это один из кинотеатров для фильмов с рейтингом ХХХ - небольшой, очень чистый. Несколько кресел, коричневый ковролин, тонкое потрескивание разогретого проектора.
Женщина на экране мутно улыбается оператору, слезая с партнера, камера следит за ней, не отрываясь, ловя каждое движение. Несколько рук тянут ее назад, на красные простыни, она покорно откидывается, не сопротивляясь, раздвигает ноги, гладит себя между ног, собирая влагу, опять гладит, растягивая, раскрывая.
Джигсо делает шаг вперед, безучастно и пристально глядя на экран, когда рядом с лицом этой женщины появляется один обмякший член, затем второй....
На пустом кресле рекламный буклет: обнаженная женщина на красном шелке, белые буквы - Королева мая.
В главной роли полюбившаяся многим Мэйдэй.
В женщине на экране Мэй узнает себя не сразу. У женщины на экране такое лицо, будто она только этого и хочет, чтобы ей пихали в рот члены, выглядит это именно так – что она этого хочет. Постанывая, она работает ртом и руками, и когда оператор считает, что уже достаточно показал, камера отъезжает в сторону чтобы показать еще двоих стоящих на коленях возле призывно раздвинутых ног королевы мая и пока один передергивает на ее красные, вспухшие губы, второй пристраивается к ее заднице, быстро возбуждается и начинает ее трахать так, что ей приходится стонать в яйца тех, кто предпочитает ее рот. А потом в дело вступает и второй – тут уж оператору приходится постараться, чтобы показать все это, и вот тогда Мэй себя узнает – как ни странно – именно тогда. И, в общем, Мэйдэй помнит, почему ее так охотно приглашали в такие фильмы, и в те, которые жестче, где трахали не только членами – что бы с ней ни делали, на экране у нее всегда было такое лицо, будто она только этого и хочет.
Мэй отступает к стене, пока псих подходит к экрану. Она не видит его лицо, только спину, зато он – все, крупным планом. И от вида этой спины, обтянутой кожаной курткой, Мэйдэй становится не по себе. И от молчания психа ей не по себе. И от того, что он вот это все видит… хотя кто ее только не видел. Такие фильмы для того и снимаются, чтобы их смотрели.
Чтобы их хотели смотреть.
Мэй знает, как справиться с нервозностью, метод надежный и отработанный. Маленькая голубая таблетка на язык – она хотела ее придержать до вечера, но рука сама потянулась. И тут же, через несколько секунд, ей становится хорошо, и она смотрит на экран, привалившись спиной к стене, скрестив ноги, рефлекторно сжимая промежность каждый раз, когда на экране крупным планов в нее долбился мужик с татуировкой на спине.
Но в общем все идет к финалу, они опоздали на начало сеанса, все заканчивается, когда актеры кончают на лицо майской королевы, на ее живот, а у нее по-прежнему такая улыбка, будто это лучшее, что с ней могло случиться…
Напоследок на экране появляется огромный улыбающийся смайлик и гаснет свет.
В маленьком кинозале воцаряется тишина и полная темнота. Мэйдэй вслушивается в дыхание психа, пытается представить себе, о чем он сейчас думает, но в мозгах Алисы танцуют уже целых два голубых кролика и думать получается плохо.
- Хочешь? – хрипло спрашивает она. – Хочешь так же?
У него есть еще.
У него целый пакет этих голубых кроликов, а значит с ним надо дружить.
Месяца без дури как не было. Как не было мыслей о том, как она жила, чем стала, чем могла бы стать. Как не было стыда и сожалений. У кого голубые таблетки – тот ее лучший друг, для того Мэйдэй сделает все, что угодно.
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Джигсо благодарный зритель: он молчит, не двигается, смотрит внимательно, как будто это не один из этих третьеразрядных фильмов на подрочить.
Камера услужливо берет женщину крупным планом, ее улыбку, размазанную по распухшим губам, закатившиеся от эйфории глаза, расфокусированный взгляд - а затем снова тело, каждую щель, каждую складку, серебряное колечко пирсинга, показывающееся каждый раз, когда мужик, ебущий ее, вытаскивает хер.
Когда к ней пристраиваются сзади, она чуть ерзает, инстинктивно подаваясь в сторону, но невнятный стон проглочен вместе с другим членом, и вот тело уже само подстраивается к еще одному проникновению.
Но лучшая сцена другая - та, где она вдруг бурно и совершенно естественно кончает: зрачки расширяются, улыбка от уха до уха, она закатывает глаза, обмякая, и за ней кончают и эти мужики, толкающиеся в ней и над ней.
Этот фильм наверняка принес бы своим создателям немалые деньги - и когда экран гаснет, перед глазами Джигсо еще стоит ее счастливое лицо, залитое спермой.
И вот теперь он узнает ее, эту женщину из фильма - по этому счастливому виду. По этой улыбке - такой, будто сбылась ее мечта.
Здесь в реальности, он не может видеть ее лица - слишком темно - зато хорошо слышит ее хрипловатый вопрос.
Он наклоняет голову, не оборачиваясь, прислушивается - что скажет Он? Можно?
Ее нужно привести в Вегас, живой и как можно быстрее - но больше никаких условий.
Их привели сюда специально, в этот частный кинозал - увели с улицы, пока там банды выживших устраиваеют разборки, в этом Джигсо почти уверен, и то, что здесь крутили этот фильм... Он не верит в совпадения. Не бывает таких совпадений, а если и бывали раньше, то теперь больше не будет.
По-прежнему не говоря ни слова он разворачивается, в темноте безошибочно находя ее возле стены, сгребает за волосы, нагибает через ближайшее кресло так резко, что она стукается лбом о мягкую спинку.
Определенно, хочет.
Фильм его предсказуемо завел - после месяца в Трентоне, а до того пары месяцев под арестом еще во Флориде он бы трахнул и дохлую собаку, и в этой темноте Джигсо не видит лица Мэй, зато слышит Его голос.
Можно. Хорошая псина.
На ней узкие джинсы и ему приходится сдирать их с нее рывками, обдирая молнией бедра, и в кромешной тьме ее задница кажется единственным светлым пятном, а его руки - темными кляксами на ее коже. Джигсо расстегивает свои джинсы, пачкая ладонь в подсыхающей крови фанатика на своей одежде, обхватывает хер, надрачивая, но долго ему не надо - он уже готов, и тогда он сплевывает на ладонь, мешая слюну и кровь, мажет ей между ног, второй рукой нажимая ей на голову, не позволяя выпрямиться, но и ей не надо - она, черт ее возьми, мокрая, чертова шлюха, течет на его пальцах.
Как будто только этого и хочет.
Джигсо не связывает это с таблетками, не думает об этом, вообще ни о чем не думает, пока долбится в ней резко и грубо, задевая колечко пирсинга с каждым движением. Это не имеет ничего общего с удовольствием хорошая псина, это совсем другое - может быть, брошенная хорошей собаке мозговая кость, может быть, демонстрация всех плюсов от сотрудничества - это не важно, совсем не важно, и единственное, что Джигсо по-настоящему интересует, так это то, как быстро она потечет, если засунуть ей в дырку ствол - и будет ли на ее лице такая же улыбка, улыбка полного удовлетворения. Кончит ли она, насаживаясь на то, выстрел из чего может разнести ей все внутренности в клочья - или эта мысль заведет ее еще больше?
Это не имеет ничего общего с удовольствием - и кончает он так же... никак: просто туго закручивающийся узел внутри вдруг распадается, как будто кто-то умелый потянул за правильный конец шнура.
Мысль о том, что стоило надеть гандон, приходит и уходит - Джигсо уверен, что если Он захочет, что нашлет на него любое заболевание, как и исцелит от чего угодно, хоть десять резинок надень или еби все, что движется. Вера в Его могущество - вот что движет Джигсо: вера в то, что Он сможет дать обещанное.
Он еще крепче вжимает ее голову в спинку кресла, пока кончает, а затем выдыхает, вытирает хер о ее бедро, не чувствуя ничего - ни умиротворения, ни удовлетворения, ничего, будто пластмассовая кукла, гребанный манекен из магазина - и отпускает ее, чтобы натянуть джинсы, а затем прислушивается.
Тихо. Не слышно ни стрельбы, ни звука моторов - ничего.
- Пошли.
Джигсо знает: это была позволительная задержка, их привели сюда Его знаки, но теперь - теперь пора. Он не любит долго ждать - и накажет за лишнее промедление.
Темнота и тишина. Его хриплое дыхание не в счет, и ее рваное дыхание тоже, и ее постанывание сквозь сжатые зубы. Темнота и тишина, и безликий кто-то грубо долбится сзади, но таблетки делают ее податливой, очень податливой, и это как с наркотиками – вышло завязать, потому что не было больше Варго а Алекса выгребла все ее запасы, и Мэй завязала потому что не сдохла. Так же и с этим... но если сорвешься, то все начнется по новой, и уже без шансов. Она срывается. Сначала с таблетками, теперь вот с этим, и одно дополняет другое. Идеально дополняет. Торопливый жесткий трах идет в пару к таблеткам, и после месяца в одиночестве, голубые кролики, танцующие в голове у майской королевы, заставляют ее кончать так, будто это был лучший секс в ее жизни. В этом весь секрет голубых таблеток – с ними любая ебля будет как лучший секс в ее жизни.
Застегивается она уже на ходу, все, что происходило в кинозале остается в кинозале, на улицу она выходит уже новой Мэйдэй, это тоже еще один ее талант, это тоже помогало ей выживать эти пять лет, а не сгореть в первый же год.
Нью-Йорк снова пуст, притворяется пустым. Притворяется мертвым. Но Мэй теперь знает – это не так, и даже если в городе не останется ни одного живого, он все равно не будет мертвым. В каждом пустом городе будет жить Он. Она видела Его глаза в темноте кинозала, под плотно сомкнутыми веками. Знала, что Он следит за ними сейчас, глазами крыс, пауков, бродячих собак, у него тысячи глаз, Он никогда не ослепнет.
Возле тоннеля Линкольна военные заграждения, несколько полицейских машин, стреляные гильзы и на автомобилях, брошенных рядом, дырки от пуль. Кое-где кровь. Мэйдэй все пропустила, провалявшись в ломке, задыхаясь, исходя липким холодным потом, а тут, похоже, был настоящий ад.
Возможно, где-то в этом аду застряла, сгорела Алекса, которой хватило ума попытаться сбежать из города. Но даже если она уехала из города, то наверняка умерла в дороге, потому что вирус быстрее. Быстрее Алексы, быстрее всех, и только немногие оказываются быстрее вируса. Она. Этот немой псих. Сколько их всего, выживших? Десяток человек на многомиллионный город, сотня? Человечеству пиздец – вот что понимает Мэй, перебираясь через бетонное заграждение. Два голубых кролика в ее голове окрашивают эту мысль в радужные цвета детского праздника, эта мысль радостно прыгает вместе с ними – кто выше! Человечеству пиздец, ну так что же, разве оно этого не заслужило?
А чем ты заслужила свою жизнь, девочка?
Эта мысль не ее – эта мысль прорывается сквозь праздничный шум в ее голове, это усталый, грустный голос, женский голос, и у Мэй возникает такое чувство, будто его обладательница несет на своих плечах огромную, неподъемную тяжесть, несет из последних сил...
Чем ты заслужила этот подарок, Мэй, и что ты с ним собираешься сделать? Бог был так добр к тебе...
- Разве? – голос говорит в голове, но отвечает ему Мэй вслух.- Это доброта?
Конечно.
Мэй смеется.
- Я его ни о чем не просила.
Так может самое время попросить? Мэй, девочка, я жду тебя, пока еще не слишком поздно.
Мертвец-полицейский, сидящий в автомобиле, поворачивает голову, смотрит на Мэй и психа, раздвигает губы в улыбке. На губах вонючей коркой засохла мокрота.
Над ними в небе кружит птица. Когда голос в голове Мэй говорит о боге, о том, что самое время попросить, она протестующее кричит – резко, громко.
Мэй вздрагивает. Голос исчезает – и это хорошо. Она не хочет слушать про то, что еще не слишком поздно. Уже слишком поздно.
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
- Привет, Джерри! - говорит мертвый полицейский, когда Джигсо подходит ближе.
За его спиной, за автомобилем, ставшим его могилой, темный зев тоннеля - никакой карантин, никакие заграждения не смогли остановить то, что пришло в город, и этот мертвый коп подмигивает Джигсо, как будто прочитав его мысли. А может, и правда прочитав.
- Тебе понравился мой подарок?
Трупы не могут разговаривать, напоминает себе Джигсо. Не могут разговаривать, не могут улыбаться. Не могут надувать обиженно губы, когда он молчит слишком долго.
- Джерри, Джерри, почему ты молчишь? Я думал, мы с тобой хорошо понимаем друга. Ты делаешь то, что нравится мне, а взамен получаешь то, что нравится тебе. И у меня есть для тебя еще кое-что, прямо здесь, в этой машине. Разве это не честная сделка? - мертвец ухмыляется еще шире, его блеклые, будто у рыбы на берегу, глаза отливают оловом. - А тебе, Мэйдэй? У тебя выдалось несколько действительно поганых деньков в последнее время, но теперь-то, теперь-то ты снова в форме, не так ли? Теперь все в порядке, правда, милая?
Мертвец дергается, форма на его раздувшемся от газов разложения теле неестественно натягивается, превращая зрелище в пародию на беременность.
Ворона опускается на блестящий капот другого автомобиля, изрешеченного пулями, смотрит на Мэй с понимающей усмешкой, а затем перелетает на тачку полицейского, деловито опускается на проблесковый маяк на крыше.
- Мы понимаем друг друга, Джерри? - продолжает коп, и его губы трескаются, истекают кровью и, наверное, гноем. Вонь усиливается. - Вы делаете то, что нужно мне - и получаете награду. Делаете то, что я не одобряю - и я буду вынужден вас наказать. Я не хочу, поверьте, ведь я люблю вас, люблю вас обоих, вы - мои дети, мои первенцы, я жду вас с самых дней вашего рождения, но мне придется, потому что вселенная не терпит хаоса, не терпит неповиновения, Я НЕ ТЕРПЛЮ НЕПОСЛУШАНИЯ!..
Его голос вдруг гремит раскатом грома - у нескольких тачек неподалеку, еще сохранивших заряд аккумулятора, срабатывает сигналка, но Его голос - теперь невозможно усомниться в том, кто разговаривает с ними через мертвого копа, выбрав его труп будто шутку - перекрывает завывания сигнализаций.
- Я НЕ ПОТЕРПЛЮ НЕПОСЛУШАНИЯ!
Мертвая рожа копа взрывается, окатывая внутренность салона ошметками гнилой плоти и давно сваренной лихорадкой крови.
Взлетевшая в небо при первом вопле ворона хрипло каркает.
Джигсо подходит ближе, прямо в облако едва выносимого смрада, заглядывает в опущенное стекло. Что-то шевелится под натянутой на трупе формой, что-то готово выползти из темноты, заявить свои права на этот новый мир, но Джигсо не это интересует - он примечает на плече копа ремень от кобуры, тянется внутрь сильнее, подцепляя под мышкой трупа пластиковую рукоять табельного глока.
От ощущения тяжести ствола в руке он снова чувствует короткое, но острое возбуждение - это его игрушка, его любимая грушка.
За сиденьем патрульной тачки в сетке пусто - ну что же, небольшое разочарование, но Джигсо не сомневается: когда ему потребуется другая игрушка, Он найдет способ ему ее передать.
Снова подхватывая рюкзак, надевает за спину, оставляя обе руки свободными, смотрит в тоннель.
После солнцепека его темнота кажется почти желанной - обещает прохладу.
Оба въезда в тоннель, ведущие из города, забиты вереницей теперь неподвижных автомобилей, в которых перепуганные жители пытались покинуть задыхающийся от кашля и соплей, сгорающий от температуры мегаполис.
Джигсо кивает на третий въезд - тот, что вел в город, перегороженный там, на том конце тоннеля. Там свободнее, они смогут пройти и не придется лезть по капотам, он уже шел там сегодня.
- Туда.
Мертвецы не разговаривают. Не разговаривали раньше, но мир поменялся, правила поменялись, и теперь мертвецы говорят, если хочет Он. Он этого голоса, от взгляда тусклых мертвых глаз у Мэй мороз по коже, от того, что этого не может быть, но это происходит... Она смотрит на психа. Вдруг это слышит только она? Вдруг это ее личное безумие? Тогда дело совсем плохо.
- Джерри... – зовет мертвец, - Джерри.
Это имя психа – понимает Мэй.
- Джэрри...
Он слышит – он слышит то же, что она, видит то же, что она, и к ужасу Мэйдэй примешивается восторг. Такой же безумный как все вокруг. Это по-настоящему.
Ворон смеется. Птицы не могут смеяться, никогда раньше птицы не смеялись, но мир поменялся – этот ворон смеется над ней.
Разумеется, это по-настоящему, Мэйдэй.
Разумеется.
- Теперь все в порядке, правда, милая?
Мэй кивает. Она не собиралась этого делать, но кто-то взял ее голову и наклонил. Вперед-назад. Как будто невидимая рука в волосах. Вперед-назад. Что еще эта невидимая рука может сделать с ней? Ответ приходит немедленно – все. Абсолютно все.
Мертвец говорит о правилах, говорит о награде, о наказании – о любви к ним, и Мэй чувствует эту любовь. Чувствует. Она сильна эта любовь. Настолько, что ей хочется выдраться из собственной кожи, расцарапать себе грудь и вырвать сердце. Настолько, что ей хочется умереть – не так бесполезно, как она хотела еще сегодня, выбросившись вниз с балкона, иначе... чтобывсегорело. Чтобы Он был доволен.
Невидимая рука гладит ее по волосам, невидимые змеи в ее животе трутся друг об друга, толкаются, Мэй закрывает глаза и тяжело дышит.
И падает на колени, когда Его крик падает им на головы громом разражающим, громом, способным убить, разрушить стены, заставить моря выйти из берегов.
Так они и уходят из Нью-Йорка через тоннель, а вслед им раздается вой сигнализаций, и чем дальше они уходят в темноту, тем больше ей кажется, что к этим звукам примешивается другой вой – волчий, и смех гиены, и скулеж койота.
Что делали люди, попавшие в ловушку тоннеля? Вылезали из своих машин? Шли пешком? Оставались внутри, задыхаясь от кашля, сгорая от температуры, глотая аспирин с витамином С, прекрасно зная, что он им не поможет, и их детям не поможет, и эти симптомы, поначалу такие безобидные, предвестники смерти. Каково им было? Мэйдэй не знает, у нее в это время был свой личный конец света. Не знает, но чувствует кожей, что спертый гнилостный воздух тоннеля насыщен эманациями чужих страданий, и ей страшно, и рука тянется к карману, за спасительной таблеткой. Но там пусто.
Она уже потратила своего второго кролика.
Какое-то время Мэйдэй держится. Идет за психом, кое-где приходится протискиваться, один раз она перебирается через капот тачки – оттуда на нее скалится женское лицо, сведенное предсмертной судорогой. Темно, но Мэй, удивительное дело, различает каждую мелочь, даже бриллиантовую сережку в ее ухе. А потом она начинает слышать шаги. Она слышит шаги психа, свои шаги, и еще чьи-то. Но стоит Мэй притормозить – они пропадают. Идет дальше – шаги невидимого спутника снова слышны, и они все ближе. Они все громче.
И у Мэй сдают нервы.
Ей нужна помощь голубого кролика.
- Эй, - тихо зовет она психа.
Ускоряется, дергает его за рукав.
- Послушай... Джерри... мне нужна таблетка, дай мне еще одну таблетку, ок? Этот тоннель, знаешь... С ним что-то не то. А нам еще долго идти.
Мэй облизывает пересохшие губы.
- Последнюю, - для убедительности добавляет она, зная, что лжет, зная, что он тоже слышит фальшь в ее голосе.
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
В тоннеле нет ожидаемой прохлады - напротив, эта темнота кажется ему куда хуже, чем мертвый город под солнцем, потому что в этой пустоте что-то есть.
Он знает это - чувствует это, просто чувствует, тренированный морпех, пусть и сорвавшийся с резьбы. Это ощущение чужого присутствия никак не скрыть, и если ты умеешь его распознавать, это умение с тобой навсегда, оно никогда не обманет, никогда не сфальшивит, никогда не подведет.
В этом тоннеле что-то есть.
У него пот выступает под кожаной курткой, в которой немилосердно жарко - они здесь будто в парилке, и хотя жара не должна проникать сквозь толщу воды над их головами, сквозь бетонную оболочку тоннеля, все эти разлагающиеся трупы произвели достаточно энергии, чтобы здесь стало по-настоящему жарко.
Утром он прошел здесь будто во сне - его привела из Трентона чужая воля, и первые часы он дезориентирован и сбит с толка, так что плохо запомнил детали своего путешествия, но теперь он в норме, сыграло и то, что он оказался вне своей камеры, в которой, уже думал, сдохнет, и короткая, хорошо прочищающая мозги ебля - он в норме, и девка в норме, и они выберутся из города, и ему нет дела, что Он пообещал Мэй, но вот то, что Он пообещал ему...
У него есть цель, четкая цель, и он, будто намагниченная стрелка компаса, не может уклониться с курса.
Кое-где приходится протискиваться, там, где машины стоят вплотную друг к другу. Один раз приходится перелезать через прислоненный прямо к заградительной опоре у стены тоннеля массивный байк, брошенный своим седоком - Джигсо оценивающе смотрит на байк, помня о том, что после, на том краю, дорога будет запружена машинами тем, кто рвался в город из пригородов, надеясь найти спасение, а вместо этого оставшихся гнить в своих тачках, и там им пригодился бы маневренный, проходимый мотоцикл, чтобы не идти пешком, но бросает эту мысль: ему просто не вывести байк из тоннеля, потому, наверное, его и бросил хозяин, рассчитывая уйти пешком.
Ушел ли или его труп попадется на дороге, Джигсо не думает - теперь-то большинство людей и в самом деле стало теми, чем он стал их не так давно воспринимать: просто манекенами, куклами, и одна из этих кукол подает голос, отвлекает его, дергая за рукав.
Зовет, блядь, по имени.
Она просит, просит еще одну свою чертову таблетку, гребанная наркоманка, и Джигсо ничуть не обманывается в том, как это все у них будет - он даст ей таблетку, она проглотит ее, некоторое время ей будет кайфово, но потом действие таблетки закончится, и она вновь начнет скулить и хныкать, уже зная - ЗНАЯ! - что он может дать ей еще.
С наркоманами Джигсо знаком очень хорошо - он вырос в Адской Кухне, он знает, что почем, знает, как сраные наркоманы нуждаются в дозе, как готовы умолять, просить и канючить, лишь бы получить еще немного - полграмма, полтаблетки.
Эта такая же, ничем не лучше - и она, блядь, зовет его по имени.
Джигсо бьет ее в лицо так, что она отлетает спиной на багажник светло-голубой тойоты, опять срабатывает сигнализация, когда тачка качается на рессорах, и он подходит ближе, сгребает Мэй за волосы, не давая упасть, поднимает на ноги, не заботясь о том, что она ниже и что носы ее новых ботинков скребут асфальт, как будто она гребанная балерина.
- Еще раз назовешь меня так и пожалеешь, - это самое длинное предложение, которое он адресовал ей с самого момента встречи, и Джигсо встряхивает ее, поднимая еще выше, так, чтобы ее лицо было на уровне его лица. Смотрит ей в глаза - в тоннеле темно, но он видит блеск ее глаз, очень хорошо видит.
И бьет ее снова - просто не может сдержаться, чтобы не ударить: чтобы она уяснила раз и навсегда.
Над их головами тускло светят красные лампы аварийного освещения тоннеля - не все, большая часть вышла из строя, но ближайшей хватает, чтобы он различил темный потек крови, появляющийся в углу ее рта.
Вонь разложения смешивается с чистым запахом крови - очень чистым, очень ярким, и он хочет еще.
Хриплое карканье нарастает, чертова птица налетает откуда-то сверху, пикируя на него, выставив скрюченные когти. Бьет его крыльями, рвет кожу - он отпускает Мэй, слепо отбивается, пока глаза заливает кровь из длинной глубокой царапины на лбу, над правой бровью. Кулак попадает в птицу, она снова каркает, снова налетает, ничуть не испуганная, и до Джигсо доходит: это не просто птица, это посланник.
Еще одно напоминание о том, что ему можно, а что нельзя.
Когда Мэйдэй в свои пятнадцать оказалась на улице, она еще не была наркоманкой, ей не приходилось выпрашивать дозу – но били ее уже тогда. Отчим ее тоже бил, но на улицах у Мэй был хотя бы небольшой шанс убежать. И она убегала, но сейчас ей некуда бежать, и за одним ударом прилетает второй. Мэйдэй пытается дышать сквозь оглушающую боль, ждет третьего удара – ему нравится. По-настоящему нравится. Мэй чувствует в нем это.
Этого не было, когда он догнал и душил ее на тротуаре, у психа в тот момент было совершенно мертвое лицо, и остановился он так резко, как будто получил приказ. Тогда это было... ну что-то вроде объяснения правил. Она убегает – он догоняет – ей же хуже. Не было, когда он трахал ее там, в кинотеатре, нагнув через кресло.
Мэйдэй в его руках как тряпичная кукла, ее можно сломать или разорвать. На этот раз ему нравится по-настоящему, значит, он не остановится.
А может и не надо...
Но его останавливают.
Останавливает птица. Появляется непонятно откуда, набрасывается на него, бьет клювом, рвет когтями. Мэй прислоняется к бетонной стене, тяжело дышит, стирает ладонью кровь с губ, размазывая е по подбородку, вытирая ладонь о джинсы.
Сначала псих (псих, а не Джерри, псих, а не Джерри) отбивается, потом затихает, замирает и птица тоже оставляет его в покое. Садится на капот, смотрит на психа, смотрит на Мэйдэй.
Смотрит, как строгий учитель на непослушных учеников.
Я НЕ ПОТЕРПЛЮ НЕПОСЛУШАНИЯ![nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
- Я все поняла! – Мэй торопливо вскидывает руки к лицу, на случай, если птица кинется и на нее. Но она не кидается, смотрит на психа.
- Он тоже понял!
Точно?
Мэйдэй кивает. Потому что если нет – их не выпустят их тоннеля. Они не выйдут из него живыми. Тот страх, который поселился под толщей воды, он заползет в них и сожрет их живьем, выест все, оставит только пустую оболочку. Она этого не хочет.
Не так.
Не здесь.
Она хочет выбраться из этой бетонной ловушки, душной, зловонной, темной. Ради этого она готова забыть имя психа – не вопрос, она забудет его имя, уже забыла. Она готова даже постараться не думать о том, как хорошо ей было бы с еще одной таблеткой, как замечательно. Ладно. Ради того, чтобы выбраться отсюда она будет хорошей. Настолько хорошей, насколько нужно.
- Пошли, - тянет она за рукав психа. – Быстрее.
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Он должен ее беречь, да, точно. Беречь эту куклу, привести ее в Вегас целую - или почти целую. Должен привести ее живой.
- С этим будут проблемы, Джерри? - спрашивает его Он, стоя в дверях камеры, уже собираясь уходить. - С этим у нас будут проблемы, или ты все сделаешь правильно? Мне не нужна еще одна Бэтти Лу, Джерри. Мне нужна моя королева, живая.
Сжавшийся в углу камеры Джерри кивает: он все сделает правильно. Никаких проблем. Он справится. Привести женщину живой. Никаких проблем.
Сейчас это напоминание кстати. Он нехотя кивает, стирая с морды кровь, в тоннеле глаза птицы кажутся красными, ее черное оперение тоже отливает алым, и она следит за ними обоими, и, наверное, будет следить и дальше. И при необходимости напомнит Джигсо, что они оба - и он, и девка - принадлежат Ему. И что Джигсо может трогать чужие игрушки, только когда получает на это разрешение.
Он хорошо начал - а теперь вот забыл об этом, решив, что в этой норе под Гудзоном, полной мертвецов и их последних вздохов, его не поймают на горячем.
Поймают. Поймают и накажут.
Джигсо еще раз стирает выступившую над бровью кровь - ее запах все еще его тревожит, и размазанная по губам девки кровь его тоже тревожит, потому что вот так она перестает быть просто куклой, вот так она становится его куклой, но нельзя, нельзя, если он не хочет все проебать, а он не хочет. Он не боится смерти - только полный придурок будет бояться умереть, но он не хочет того, что Он ему пообещал: пожалеть перед смертью о том, что нарушил Его правила.
Перед смертью может быть очень... плохо.
И он не хочет, чтобы ему было плохо: он хочет забыть все, все эти вещи, от которых ему бывает плохо, включая свое имя, и если девка не дура, она уяснила, что он хотел до нее донести.
А может и больше.
Легкое возбуждение, вернувшееся к нему при прикосновении к полимерной рукояти глока, по-прежнему здесь, никуда не делось - запах свежей крови щекочет ноздри, горячее дыхание девки, полное настоящего страха, он все еще чувствует на своем лице, и Джигсо смиряется, надеясь, что если он будет хорошим мальчиком хорошей псиной, Он снова позволит ему сделать что-нибудь с Мэй. Что-нибудь, что будет действительно... настоящим.
Он сбрасывает ее пальцы, обходит на расстоянии капот, но котором сидит птица.
Они идут дальше, но тоннель чертовски длинный, к тому же, иногда им приходится пробираться в полной темноте, наощупь обходя препятствия: несколько раз его рука касается мягкой теплоты - плеча или лица мертвеца в окне автомобиля, и Джигсо думает, не вернуться ли за фонариком к тачке мертвого копа, но одного взгляда назад хватает, чтобы понять: это тоже будет неправильное решение. Нужно было думать раньше, давай, соберись, морпех, возвращения Он не потерпит, это будет тратой времени.
За ними полная темнота - не та темнота, которая отсутствие света, а темнота сама по себе, темнота, в которой есть что-то другое, противоположное свету, и Джигсо понимает: вернувшись обратно, они попадут не в Нью-Йорк.
Они попадут в какое-то другое место - и да, там оба пожалеют о возвращении.
И он ускоряет шаг - натыкается в темноте на бамперы, спотыкается о брошенные сумки, о валяющиеся на асфальте велосипеды, пустые бутылки, какой-то другой хлам - он еще не бежит, но близок к этому, потому что за звуками их дыхания и шагов он слышит и другое: шорохи, шелест одежды, сдавленные смешки.
Как будто все эти мертвецы в своих машинах в этом тоннеле на самом деле ожили и теперь ждут момента, чтобы наброситься на них. Ждут и пересмеиваются, наслаждаясь тем, как он торопится оказаться на том краю тоннеля.
Птица осталась там, где ей пришлось вмешаться - проводила их насмешливым взглядом и принялась чистить перья в крыле, но ощущение Его присутствия только усилилось.
Джигсо хватает Мэй за руку выше локтя, когда она чуть не падает, споткнувшись о что-то, сдавливает пальцы с такой силой, как будто хочет сломать ей руку - потому что хочет - но тут же ослабляет хватку, хотя скорость не сбавляет, так и волочет ее за собой, глядя вперед: туда, где слабо, совсем слабо маячит крохотное светлое пятно, выход из тоннеля.
Мертвецы в своих колыбелях ждут, чтобы родиться заново - и это ожидание наполняет воздух вместе с гнилостными испарениями от плоти, которая оказалась так слаба.
Сначала она думает, что ей кажется – это пятно света впереди. Что она придумывает себе это пятно света, чтобы было к чему идти, потому что невозможно бесконечно брести в темноте среди мертвых. Но оно все ближе. Все ближе и ближе, и она бежала бы, если бы в этой тесноте можно было бежать, но и так она едва поспевает за психом, который тащит ее к выходу из тоннеля. Она готова даже терпеть боль в руке, любую боль только бы псих ее отсюда вытащил.
И он вытаскивает Мэй.
Тут можно дышать. Тут наконец-то можно дышать и воздух, не отравленный разложением, кажется настоящим чудом, Мэй дышит и не может надышаться, у нее эйфория, приход, не хуже чем от голубой таблетки.
Они ушли из города. Они сюда больше никогда не вернуться.
Никогда?
Мэйдэй вслушивается в это слово, пытается добраться до его смысла. Оно как горький леденец с неожиданно-сладкой начинкой, и когда Мэй добирается до нее, ее охватывает покой.
Никогда.
Будет что-то другое, но она не может об этом думать, когда пытается – у нее в голове будто стена, но может быть и не нужно? Нужно просто идти. Просто идти.
- Эй.
Голос откуда-то сверху заставляет Мэйдэй испугано зажмуриться, но нет, это не тот голос. Это не Его голос.
- Эй вы, двое. Сюда гребите. Но так, чтобы я видел ваши руки. Слышты, урод? Руки, говорю, подними. И ты, сучка, не дергайся.
Мэй не видит говорящего, но слушает голос, в голосе – кайф. Чистый каф от свободы и вседозволенности, которая растворяется в крои быстрее любой, самой лучшей дури, которая сносит крышу лучше любой дури. Это жестокий мир, понимает Мэйдэй. Этот новый мир жестокий, потому что свободный.
Сверху падает тень. Потом еще одна, и еще. Кто-то устроил засаду прямо у выхода из тоннеля, кто-то ждет тут последних выживших, чтобы сделать то, что не сделал вирус.
Грабеж, насилие, убийство.
Мэй облизывает губы, слизывает с них засохшую кровь – они прошли тоннель только чтобы столкнуться вот с этим? Она ищет взглядом черную птицу, но ее нет. И голоса в голове нет. Ничего нет, как будто власть Его закончилась, как только они покинули город.
Неужели Он их оставил?
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]
[nick]Джигсо[/nick][status]зверь на воле[/status][icon]http://s8.uploads.ru/HPi5k.jpg[/icon]
Он задирает голову, щурясь на закатное солнце. Над эстакадой торчат две головы, оптика винтовки, уложенной на бетон, блестит, ослепляя.
- Давай, давай, подними руки, козел, - к первому голосу присоединяется второй, с отчетливым бруклинским произношением.
Джигсо не торопится выполнять сказанное, пусто рассматривает эти рожи над эстакадой, и Мэй не отпускает, так и держит выше локтя.
- Урод, я к тебе обращаюсь, ну! Отпусти сучку, подними руки и покажи нам, что ты не хочешь умирать!.. - это снова первый.
К двум головам присоединяется еще одна - бритоголовый негр свистит, завидев Мэй.
- Ты глухой или тупой? - надрывается первый. - Руки поднял и держи так, чтобы я их видел, если не хочешь, чтобы через минуту тви мозги запекались на асфальте!.. Считаю до трех, урод, и спускаю курок.
Он и правда поднимает винтовку, упирает приклад в плечо.
- Раз!.. Два!..
Джигсо не дожидается конца счета, отпускает руку Мэй, поднимает обе руки, так же пусто глядя вверх.
- Так ты не тупой! Ну повернись, давай!
- Парни, я где-то видел эту телку, - говорит негр.
Джигсо медленно поворачивается.
- Завали, Лерой! Заебал со своим нытьем!.. Эй! Эй, урод, у тебя что, пушка? - первый - по видимому, глава этой группы - не отвлекается на нытье негра, цепляет взглядом глок из полицейской тачки сзади за поясом Джигсо, когда короткая мотоциклетная куртка вздергивается.
Джигсо молчит - молчит, будто выключенный.
- Киска, - зовет второй, тот, что из Бруклина, - вытащи пушку у своего дружка, не торопись, и принеси сюда, давай... Ты тоже немая, детка, или не будешь упрямиться? Не заставляй нас спускаться и делать тебе больно, детка, давай решим все мирно и по хорошему...
- Нет, я серьезно, я ее знаю, вот пропади я на этом месте, знаю... Щас вспомню, откуда, - продолжает нудеть негр, пока его дружки больше увлечены пистолетом, который Мэй поднимает над головой.
- Давай, киска, иди сюда, - увещевает Мэй второй, а потом отделяется от компании и медленно тащится к узкой служебной лестнице, ведущей с эстакады на крохотный разделитель у въезда в тоннель с этой стороны. - Давай, неси пушку своего дружка к папочке.
Они не собираются решать все мирно, думает Джигсо с холодным отстраненным вниманием. И отпускать их, скорее всего, тоже не собираются. Они просидели здесь не пять минут - потому что поток беженцев из города давным-давно иссяк, а значит, чего бы они тут не ждали, вряд ли они ждут, чтобы ограбить. Сейчас вещей куда больше, чем людей, на них претендующих, такова новая реальность.
Джигсо ждет подсказки, но Он молчит - может быть, разочарованный его недавней вспышкой, а может, решил, что вот таким будет наказание - наказание молчанием.
- Блядь, я вспомнил! Это Мэйдэй! Мэйдэй из Кроникс Пикчерз! Клифф, Санни, мы сорвали джек-пот! Она же долбанная порно-актриса! Да у нее в заднице целое метро, и я, парни, прокачусь первым! - негр приплясывает от восторга, ломится следом за тем, кто уже спускается по лестнице.
Первый все еще держит Джигсо на прицеле, не торопясь опускать винтовку, даже энтузиазма своих приятелей не разделяет.
- Слышь, урод, скидывай куртку, что-то больно ты мне не нравишься.
Джигсо опять медлит, но все же делает, что сказано. Тяжелая кожа с уплотнителями на локтях и спине грохается на асфальт, мухи, пировавшие неподалеку на раздувшемся трупе женщины в зеленом костюме санитарки, поднимаются с потревоженным гулом с насиженных мест.
Клифф - это имя первого, так к нему обратился негр - рассматривает Джигсо в оптический прицел.
- Морская пехота? - вдруг спрашивает заинтересованно, чуть отведя голову от приклада. Кивает на руку Джигсо - под краем короткого рукава четко выделяется во все предплечье Semper fidelis.
Джигсо молчит.
Клифф спускается вслед за своими дружками, негр уже перехватывает Мэй, оттаскивает ее в тень эстакады. Джигсо провожает их внимательным взглядом.
- Да что ты с ним разговариваешь, Клифф, пусти ему пулю в башку и дело с концом, ей-богу, меня от него блевать тянет, - раздраженно замечает Санни.
- Заткнись, - огрызается Клифф, подходя еще ближе, но винтовку держит по прежнему наизготовку. - Твоего сраного мнения не спросил!
На нем военные штаны, на шее болтается жетон с личным номером - почти такой же остался в Трентоне, присланный из Флориды с другими личными вещами Джигсо.
- У нас тут встреча ветеранов, мать его!
С этими словами Клифф оказывается прямо перед Джигсо и с замахом двигает ему прикладом в лицо. Джигсо дергается, подставляя крепкий череп вместо скулы, а Клифф перехватывает винтовку за ствол и бьет его снова по голове, будто дубиной.
- Сука! - орет он, брызгая слюной, пока Джигсо медленно валится на колени, пережидая четвертое июля в башке. - Сука! Из-за вас это все! Из-за таких. как вы! Ебаные военные маньяки! Проклятые трупоебы! Это из-за вас гребанный Саддам устроил этот чертов ад!..
Мэй отчаянно ждет знака, подсказки, помощи – не от психа, от Него. Ждет, как никогда ничего не ждала – ну что Ему стоит, после всего, что они видели в Нью-Йорке, после того, как он заставил труп говорить, после того, как наказал Джерри психа только за то, что он ее ударил – Мэйдэй думает, что за это – почему он не испепелит этих уродов? Почему допускает?
Тишина. Ни ответа, ни помощи. Тишина в голове, даже два голубых кролика уже сдулись, превратились в комочки серой пыли и закатились куда-то в угол, ей снова становится страшно, снова возвращаются все мысли, которые мучали ее на балконе дома, когда она с бутылкой бурбона в руке размышляла – прыгать или не прыгать.
Он молчит, Его голоса она не слышит, зато слышит сопение негра у нее над ухом, отталкивает его от себя – урод, еще один урод стоящий в очереди на то, чтобы ее трахнуть. Она думала, что этот гребаный апокалипсис сократил очередь до нуля, но ошибалась, как же она ненавидит из всех – без таблеток!
- Отвали, не трогай меня!
Негр даже обижается.
- Ну ты чего, слышь? Ты ж Мэйдэй! Да? Я тебя узнал!
В голосе такая гордость собой как будто это узнавание дает ему особые привилегии, опять лезет к ней, теснит к бетонному ограждению, одной рукой хватая ее за пояс джинсов, другой торопливо расстегивая себе ширинку. Ему не терпится. Позже подойдут его дружки – кто же откажется от своей порции Мэйдэй, но ему хочется быть первым хотя бы здесь, хотя бы в этом.
- Я почти все твои фильмы смотрел, - делится с ней негр своей нечаянной радостью, облизывает толстые губы. – Особенно «Считалочку»… ну же, давай, покажи как ты умеешь...
- Сунешь в меня свой вялый хер и я тебе его оторву, - обещает Мэй.
Лицо у негра становится злым. Негр размахивается, бьет ее по лицу – да что ж у нее за день такой – бьет не очень умело, зато от души, и Мэй падает, и за секунду до того, как негр делает шаг к ней, закрыв обзор, вцепляясь ей в волосы – она видит взгляд психа. Абсолютно пустой, будто ему все равно что будет, все равно что их, скорее всего убьют.
Так может самое время попросить?
«Пожалуйста!» – просит Мэйдэй, обращаясь не к богу, в бога она не верит, но к той женщине, которая говорила с ней, которая говорила ей про яблочный пирог, котораяждала ее в доме посреди кукурузного поля. В нее она верит.
Пожалуйста! Помоги мне. Я сделаю все, что ты захочешь.
Ответ приходит – сразу же.
- Мне жаль, милая. Не могу. Слишком поздно.
- Ах ты, грязная шлюха, блядь, тварь ты, - негр прикладывает ее голову к бетонному заграждению, дешевая красная краска, разогретая солнцем, отпечатывается на ее щеке. – Сука, да ты у меня еще просить будешь.
Она отбивается, но негр наваливается на нее всем весом, сдирает с нее джинсы, присовывает с блаженным стоном, грязный ублюдок, грязный ублюдок!
Над эстакадой проносится волчий вой.
Клифф, занесший винтовку да еще одного удара, замирает, негр еще толкается в Мэйдэй но тоже начинает озираться вокруг, когда к одному волчьему голосу присоединяется другой, потом третий.
- Что за черт, - испуганно бормочет он, отлипает от Мэйдэй, встает, торопливо убирая хозяйство, потому что вой все ближе, и пинает ее в живот.
- Я еще с тобой не закончил, дырка дешевая.
Мэй тяжело дышит, сгибается от боли – волки? Волки здесь? Сейчас?
[nick]Мэй Кейн[/nick][status]Мэйдэй[/status][icon]http://d.radikal.ru/d16/1910/02/80ae625f82b1.png[/icon]