[icon]http://s3.uploads.ru/Suh2Y.png[/icon][nick]Antonin Dolohov[/nick][status]покровитель искусств[/status]
Ошибиться невозможно - это она. Ольга Вронская, Ольга Бонне в тот день, когда он оставил Париж.
Безусловно, старше - прошло восемь лет с их последней встречи. Безусловно, красивее - эти восемь лет пошли ей на пользу, занеся ее вон как далеко от кафешантанов послевоенного Парижа, в ложу венского театра, на премьеру русских сезонов.
В первом акте бинокль Долохова чаще направлен в ложу, где, в окружении мужчин во фраках, сидит Ольга. Его мало занимает происходящее на сцене - в конце концов, он был на генеральном прогоне, в знак расположения Валентины Кшесинской, примы, танцующей партию Одиллии, да и само "Лебединое озеро" навевает на него скуку - и в какой-то момент его спутник, известный меценат Фридрих Клаузевиц, замечает это.
- Красавица, да? - они приятельствуют с Долоховым - Антонин вхож в дом Клаузевица, на его вечеринки, балы и суаре. Они вместе играют в карты - редко против друг друга, чаще против других, и Клаузевиц охотно исполняет обязанности секунданта, когда кому-то приходит в голову, что Антонин жульничает за карточным столом. Они обмениваются любовницами, смиряя недовольство дам, если оно вдруг случается, подарками и заверениями в вечной дружбе. И сейчас Фридрих с интересом рассматривает Ольгу, заметив ее вслед за Антонином.
- Я знаком с несколькими ее спутниками. Это ложа фон Торпа. Вы познакомились в прошлом году, так? Ты выиграл у него... портсигар? - спрашивает он и тут же предлагает. - Хочешь, подойдем представиться в антракте?
- Хочу, - отвечает Антонин, не раскрывая всех карт - иногда они с Фридрихом играют и друг против друга.

В антракте, пока в ложах мелькают ливреи служащих театра, разносящих программки, подносы с бокалами шампанского, фруктами, Клаузевиц в сопровождении Долохова оставляет их ложу и направляется к ложе барона фон Торпа, где замечена прекрасная незнакомка.
Барон рад видеть обоих - несмотря на двусмысленную славу, и Фридрих Клаузевиц, и Антонин Долохов оживляют любое собрание, и это ценят, даже в аристократических кругах Вены. Наскоро обменявшись приветствиями, мужчины разворачиваются к женщине.
- Мадам, - напыщенно начинает барон. - Позвольте вам представить - мои друзья, Фридрих Клаузевиц и Антонин Долохов. Господа, маркиз де Куртене, мой деловой партнер, и его очароватльная жена, маркиза де Куртене.
Клаузевиц торопливо сгибается едва ли не пополам, целует милостиво пожалованные пальцы. Антонин равнодушно улыбается, наклоняется без спешки и ограничивается пожатием:
- Останетесь до бала, мадам? Барон фон Торп устраивает лучшие балы в Вене. - В его голосе - светская вежливость, дежурная любезность.
Маркизе де Куртене не пристало признаваться, что она знакома с Антонином Долоховым по голодным парижским ночам, по танцам за плату на разогрев публике, по пению перед пьяными буржуа.
Маркиза де Куртене - а он оставил ее всего лишь мадам Бонне, всего лишь с мечтами о квартирке на Елисейских полях.
Восемь лет подняли их обоих - и он рад, что она получила даже больше, чем хотела, когда признавалась ему в мечтах о теплых перчатках и целых чулках, пока он замазывал тушью очередную дыру на больше не поддающемся Репаро шелке.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]покровитель искусств[/status][icon]http://s3.uploads.ru/Suh2Y.png[/icon]
Долохов также ровно улыбается - маска, принятая в свете, сидит на нем как влитая. Сейчас у него есть цель, есть, к чему идти, и он постепенно поднимается, ступень за ступенью, заставляя забыть о том, кем он когда-то был, а тех, кто не хочет забыть, кто возражает против этой игры... Ну, иногда те оказываются на линии заклятья, выпущенного из его волшебной палочки.
Он не забывает о боевой и темной магии, хоть неискушенному человеку и показалось бы, что господин Долохов  - один из тех светских прожигателей жизни, не интересующихся ничем, кроме следующего бала, следующей примы, следующей карточной игры.
Как он и обещал Ольге восемь лет назад, он ушел воевать - и воюет под выбранными больше десяти лет назад знаменами, пусть эта война еще не видна, сокрыта от глаз случайного зрителя.
Но войне нужно золото, как и всегда, и он в Вене - играет, улыбается, знакомится с людьми, у которых еще больше золота. Которые еще не знают, что хотят отдать его Антонину, но это вопрос времени. Времени и стольких балов, сколько он успеет посетить до того момента, как придет время открытой игры.
- Вы правы, непростительно, - они понимают друг друга, кажется, с полуслова - полувзгляда, быть может.
И когда маркиза де Куртене выражает желание прогуляться в антракте, Долохов ничуть не удивлен.

По обе стороны от маркизы они с Клаузевицем смотрятся будто почетный эскорт. Заложив руки за спину, Антонин неторопливо шагает сквозь блеск бриллиантов и глаз, приветливо кивая знакомым, все с той же ровной улыбкой. Его присутствие в театре едва ли кого-то удивляет - они с госпожой Кшесинской появляются вместе последние четыре месяца - но вот то, что он прогуливается в антракте по украшенному фойе, а не отправился в гримерку засвидетельствовать свое восхищение...
- Два года, мадам, - в ней все отточенно-идеально - красота, не яркая, но обращающая на себя внимание, запоминающаяся, каждое движение, тщательно подобранные украшения и платье, каждая интонация. Это волнует, заставляет его смотреть на нее чуть дольше, чуть внимательнее, ища ту женщину, которую знал он. Заставляет гадать, здесь ли она еще, или похоронена вместе с тем, от чего так хотела сбежать. Он бы не удивился второму - Ольга была из тех, кто мог принимать жесткие, жестокие решения, из тех, кто умел забывать то, что хотел забыть. Долохов не обиделся бы, окажись он в числе того, о чем она хотела забыть, в числе того, о чем она забыла - они никогда не давали друг другу никаких клятв, свято чтя свободу друг друга, уважая различия между собой - а еще больше уважая сходство.
- Я редко где-то задерживаюсь надолго, но Вена стоит того. Вена, балет и балы, которые устраивает барон фон Торп, - пустая светская болтовня легко маскирует интерес в его взгляде - впрочем, и Клаузевиц смотрит на маркизу де Куртене с интересом, и это едва ли кого-то удивит: красивая женщина в компании ценителей женской красоты. Ничего, что позволило бы заподозрить, что интерес Антонина совсем другого рода.
- Надеюсь, вы любите балет.
- О, мы тут живем балетом... Мадам, не забудьте настоять, чтобы Антонин представил вам на балу у барона госпожу Кшесинскую - это она сегодня танцует Одиллию... Не правда ли, дивно хороша? Ну же, Антонин, ты наверняка можешь похвалить госпожу Кшесинскую намного лучше меня - вы с ней друг в друге души не чаете, - используя балет как предлог, чтобы перехватить инициативу и избавиться от соперника за внимание маркизы де Куртене в лице Долохова, замечает Фридрих.
Долохов снова улыбается, изображая непонимание. Ему становится смешно - во-первых, из-за того, что Ольге наверняка плевать на его увлечение Кшесинской или любой другой женщиной в мире, а во-вторых, из-за того, что, будь на месте Ольги любая другая женщина, Клаузевиц только повысил бы шансы Долохова на успех: ничто так высоко не ценится скучающей женщиной, как возможность заполучить мужчину другой.
- Госпожа Кшесинская великолепно танцует. Отдается танцу полностью и это не может не восхищать, - как о само собой разумеющемся, говорит Антонин. - В конце концов, танец - это искусство, которое доступно не всем. Вы согласны, мадам?
Клаузевиц, у которого, по меткому замечанию Кшесинской, обе ноги левые, сконфуженно замолкает.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]покровитель искусств[/status][icon]http://s3.uploads.ru/Suh2Y.png[/icon]
Пока Фридрих разливается соловьем, Долохов молчит, по-прежнему слегка улыбаясь. Определенно, Ольга отвечала ему, а не Клаузевицу, и ее одновременно остроумное и в то же время исключительно пусто-светское замечание значит куда больше для Антонина, который видит в нем и другой смысл.
Она помнит - и дает ему знать это.
Помнит его, и хотя они оба ничем не подают вида, это волнует - будто пароль и отзыв, тайный шифр из той жизни, которую они прожили вместе, которая сейчас в прошлом, но сязывает их ничуть не меньше, чем восемь лет назад.
- Раньше. Я не хочу ждать, - быстро проговаривает Долохов, когда стремящаяся вновь занять свои места публика яркой волной разбивается о двери зала. Второй звонок напоминает о необходимости вернуться в ложу.
- Мне жаль, мадам, что прогулка не помогла, - громче говорит он, когда Клаузевиц оказывается рядом. - Надеюсь, мигрень не испортит вам впечатление от вечера. Второй акт куда увлекательнее, с этим согласны все критики.
Второй акт куда увлекательнее, особенно если она сумеет сбежать.

Проводив Ольгу в ложу барона фон Торпа, Долохов и Клаузевиц возвращаются к себе - Клаузевиц снова берется за бинокль.
- Она и сама могла бы танцевать, - неожиданно замечает Фридрих, пока Антонин жестом зовет капельдинера.
- Ты считаешь? - равнодушно спрашивает он, надписывая салфетку и вкладывая в подставленную ладонь несколько золотых монет - в театре свои правила. В записке всего лишь несколько слов: каждое слово оценено в монету.
- Ты будто ослеп. Посмотри на эти плечи, на то, как она наклоняет голову, когда слушает, как поворачивается, как движется. В ней пластика прирожденной артистки, Антонин, - Клаузевиц настолько увлечен красавицей маркизой, что забывает о происходящем на сцене.
Долохов отпускает капельдинера, бросает на Фридриха насмешливый взгляд.
- Послушать тебя, то ты жалеешь, что она всего лишь маркиза, а не танцовшица.
Фридриху нравится шутка, он негромко смеется, наконец-то опуская бинокль, отвечает в тон.
- А ты не жалеешь? Будь она танцовшицей, многое было бы возможным.
Он, разумеется, прав: маркиза де Куртене, супруга гостя барона фон Торпа, птица другого полета, нежели расхваленная Валентина Кшесинская или иные дивы, загорающиеся раз в несколько сезонов на театральном небосклоне Вены, Штутгарта, Загреба...
Долохов не отвечает, но вскоре меняет тему.
- Я уеду. Хочу кое-кого навестить, пока Кшесинская на сцене. Пошли ей цветов от моего имени, поужинай с ней, если хочешь.
Фридрих кивает и в его глазах загорается жадный огонь - очаровательная балерина давно не выходит из его мыслей. И она куда доступнее, чем прелестная маркиза де Куртене. Синица в руках - вполне достойный принцип.
Капельдинер вносит в ложу барона фон Торпа шампанское. Пока мужчины наблюдают за сценой и вполголоса продолжают обсуждать средиземноморский проект барона, поднос оказывается возле женщины - фужеры, ведерко со льдом, перевернутая записка.

Долохов ждет в тени, образованной третьей колонной. Мраморная лестница пуста - никто не уходит с "Лебединого озера" на втором действии.
Даже вереница экипажей отсутствует: лакеи и кучеры предпочитают дремать в тихих улочках вокруг театра, расположившись кто на козлах, а кто и самой коляске.
Ольга появляется вскоре, похожая на золотистую лилию, Антонин выбрасывает недокуренную сигарету, улыбается ей как раньше.
- Я знаю отличное место. Там танцуют танго. Тебя никто не узнает.
Никто не узнает маркизу де Куртене - там просто никто не ждет ее, это другой мир - но Ольгу Вронскую там примут.
Они аппарируют подальше от театра - подальше от тех, кем сейчас являются.
Иногда прошлое возвращается, пусть и ненадолго, пусть и вопреки ожиданиям - и расставание кажется не точкой, а запятой.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]покровитель искусств[/status][icon]http://s3.uploads.ru/Suh2Y.png[/icon]
- Да, - просто отвечает он, глядя в ответ - под фонарем ее глаза, кажется, смотрят ему в самую душу. - Я нашел.
Он нашел - и в его жизни появилось это нечто, нечто незыблемое, нечто настоящее.
- И ты нашла, не так ли? - спрашивает Долохов, переводя этот - слишком настоящий  - разговор в плоскость дружеской иронии. - Маркиза де Куртене - тебе к лицу.
Он останавливается между двумя фонарями - отсюда уже слышна музыка, хотя дома по обе стороны старой брусчатки темны и тихи - запускает обе руки ей в прическу, быстро и умело нашаривая шпильки и булавки, удерживающие на месте тяжелую волну волос, перья, украсившие ее этим вечером для похода на прославленный балет.
Теперь она кажется моложе, больше похожей на саму себя, и Антонин обхватывает ее виски ладонями, целует в подчеркнутые скулы, в кончик носа. Нельзя сказать, что ему ее не хватало - они попрощались, прекрасно сознавая, что больше никогда не встретятся, и было бы сущей глупостью позволять себе скучать, тосковать или вспоминать. Прошлому нельзя давать слишком много воли - разве что иногда, когда оно само вторгается в течение настоящего, не позволяя сопротивляться.
- Барон займет твоего мужа... На сколько? После балета они отправятся ужинать? - если так, ужин наверняка затянется - барон явно положил глаз на все, чем маркиз де Куртене мог быть ему полезен, а после ужина, вернувшись к себе, решится ли барон беспокоить давно уснувшую жену, пожаловавшуюся вечером на мигрень и даже покинувшую из-за этого театр?

Они выворачивают на другую улочку, идут на звуки танго, и все вокруг преображается: здесь куда больше света, музыка много громче. Этот клуб, как его называют, пока мало известен в Вене - и его не самое очевидное месторасположение и легкие чары отвлечения внимания этому только способствуют. Здесь ценят анонимность, сюда очень хочет попасть Фридрих Клаузевиц - по слухам, здесь самые красивые, самые горячие женщины.
Долохов знаком с владельцем - и ссудил немало на открытие, а потому не торопится приводить сюда Клаузевица, оберегая этот островок, где его никто не знает. Позже, когда этот клуб получит известность, которой заслуживает, Антонин перестанет здесь появляться и еще позже позволит кому-нибудь показать ему это место: эта привычка маскировать свои связи становится постепенно второй натурой, начавшись как развлечение, но Антонин относится к ней серьезно. Все, что он сейчас делает, он намеренно перевирает, обучаясь искусству обмана во всем, вдохновляясь зеркальным лабиринтом - чем противоречивее будут сведения о нем, тем проще ему будет выбрать вариант, подходящий под ситуацию.
В каком-то смысле, он путает следы - от того, кем он был, не должно остаться и памяти, и кто знает, сколько раз еще ему придется менять маску.

Швейцар, совершенно неожидаемый на этой узкой улочке, открывает перед ними дверь, и музыка подхватывает, будя воспоминания, растекаясь по венам.
- Ты больше не танцуешь? - спрашивает Долохов, ведя Ольгу дальше - туда, где музыка диктует свои правила. Правила, которые они знают наизусть. - Или просто не танго?
У нее неподходящее платье, обувь - но какое это имеет значение. Они больше не должны танцевать для других.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]покровитель искусств[/status][icon]http://s3.uploads.ru/Suh2Y.png[/icon]
Он разглядывает ее не таясь - не так, как смотрел в театре, без подчеркнутого, отрепетированного светского равнодушия.
И под его этим взглядом ей, кажется, становится неудобно. Ольга отодвигается дальше, как будто хочет увеличить расстояние между ними, глубже в тень - подальше от его взгляда.
Это неожиданно для него - он еще не знает, что изменился, это никогда не заметно, разве что со стороны. Не знает и того, что у него изменился взгляд - в Париже она запомнила его равнодушным: после бегства из Берлина, после Дитриха Мейера и Джейн Гамильтон, после его собственного провала он научился так смотреть - равнодушно, со скукой или насмешкой. Для карьеры тангольеро это оказалось удачей: контраст холодного, обращенного к себе взгляда и танго, равнодушие на лице танец, но сейчас он больше не тангольеро.
И больше не равнодушен.
И это сейчас становится открытием: она его изучает.

Долохов ждет, не торопит - расслабленно откинувшись на спинку стула, он отворачивается и курит, глядя на сцену, позволяя Ольге изучать себя, привыкать.
Когда она заговаривает, то улыбается - без сердечности, но с предвкушением. Может быть, хищно.
И только затем снова разворачивается к ней.
- Мужчина, которого ты можешь узнать, - он флиртует с ней - флирт стал его лучшим оружием, стал самой расхожей маской. Флирт позволяет ему много смотреть, мало говорить, открывает перед ним те двери, которые иначе остались бы запертыми. Флирт приглушает исходящую от него опасность, пидает ей куда более невинный оттенок, как будто превращает его в хищника, которому интересна только охота - но не убийство.
В этом смысле Ольга уникальна - зная его в прошлом, она наверняка может подметить больше изменений, и ему интересно, насколько эта его новая манера, флирт, который может не вести никуда, а может закончиться постелью, подействует на нее.
Наверное, это не совсем честно - но он не считает ее беспечной дурочкой или наивной глупышкой. Если в ней и было что-то от этого, то до Парижа - до их негласного соглашения, до Леоны, до первой ночи.
- А ты? - с женщиной нужно разговаривать о ней и только о ней - это он усвоил. - Кто теперь ты? И чего ты хочешь теперь?
Почти инстинктивно, он знает - такие как он, такие как она... Им всегда мало. Всегда нужно больше.

Официант приносит бутылку - без этикетки, с глубоко вогнанной пробкой, издающей хлопок при открытии. Здесь нет меню, нет привычной возможности выбора - здесь пьют то, что сегодня в кладовке. Танцуют танго. Спят с тем, с кем уходят отсюда.
- Твое здоровье, - судя по бокалам, либо бренди, либо коньяк.
Антонин отпивает, ставит бокал обратно - ему нет нужды пить.
- Если я попрошу, ты станцуешь со мной?
В прошлый - последний - раз просила она. Сейчас - его очередь.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]покровитель искусств[/status][icon]http://s3.uploads.ru/Suh2Y.png[/icon]
Она говорит ему не больше, чем он ей - сейчас, несмотря на то, что здесь нет лишних ушей, нет  лишних глаз, они не откровенны друг с другом. Встретившись спустя восемь лет, не так-то просто взять снова прежний тон - а иногда и невозможно вовсе.
Или не нужно - если они изменились куда сильнее, чем оба думают.

Долохов прищуривается, продолжая улыбаться, рассматривая ее безупречно-светскую улыбку. Она не пьет как раньше - она вообще не та, что раньше. Красивее, старше, умудреннее, приходит ему на ум.
Он бы не поверил, расскажи ему кто о ней - той, парижской - но кто ему может рассказать о ней больше, чем он уже знает.
Пара на сцене хороша - может быть не так хороша, как они, но лишь немногим хуже.
Антонин прячет улыбку за бокалом - она не приняла его подачи, легко дала понять, что игры ее больше не интересуют - или, по крайней мере, с ним.
Если маркиза де Куртене и осталась в театре, то кто сейчас был с ним?
- Что случилось с мсье Бонне? - мсье Бонне и его желанием пригреть двадцатилетнюю девушку, которая никого не знала в Париже, которая зарабатывала на хлеб пением и танцами. - Прошло восемь лет, у тебя есть титул, а ты хочешь того же - уверенности в завтрашнем дне? Неужели тебе ее не хватает?
Другая мысль приходит ему в голову, он снова ставит бокал.
- Или ты передумала? То, о чем я говорил тогда - это больше не мечты. Это реальность, и с каждым годом наши силы только растут. Победа недалеко - не в этом году, не в следующем, но уже реальна. Нас поддерживает все больше магов по всему миру, и эти люди - им есть, что предложить, они занимают высокие посты, богаты, знатны. Присоединись к нам. С деньгами твоего мужа победа станет ближе.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]покровитель искусств[/status][icon]http://s3.uploads.ru/Suh2Y.png[/icon]Он стряхнул прошлое, как грязь с сапогов - а вот для Ольги, очевидно, все не так просто. Долохов слушает молча, каждое слово.
Ее желание абсолютной свободы, даже независимости в глубине души ему чуждо: она будто кошка, не хочет даже призрака зависимости, он к пятьдесят четвертому понял, что должен найти Тома.
у них разные представления о свободе - свободе от и свободе для - и Долохов, пожалуй, понимает, но не может принять.
Если она в самом деле кошка, то он, должно быть, пес - и эта мысль заставляет его улыбнуться, приходится ему по душе: его отец любил собак, в роду разводили собак, русских борзых, и не было в России любителей охоты, обходившихся без щенков от дома Антонина...
Он не проводит очевидные параллели: эта от собак впитанная верность привела его отца и старшего брата на смерть к Гриндевальду, она же толкает его под руку того, кто ищет верности - и кто знает, чем все закончится.
Долохов верит в свою удачу - все еще верит - и верит в звезду Тома. Золото, женщины, кураж, даже танго - это лишь конфетти. Даже не вкус победы, а так, путь к ней.

- А о чем мечтаешь ты, ты мне так и не ответила, Оля. Решать самой, с кем танцевать, с кем спать? Знать, что все, что у тебя есть, принадлежит только тебе? - серьезно спрашивает он, выпуская дым в сторону, откладывает сигарету и берет ее за обе руки, наклоняясь над столом. - Если этого - то... С ролью вдовы ты знакома. Хочешь, маркиз умрет? Хочешь, умрет тут, в Австрии, на дуэли за твою честь, а хочешь, в Париже, убитый при ограблении? Или, напротив, тихо скончается от... Да выбери что захочешь.
Он улыбается - азартно, хищно: его всегда развлекают такие вещи - планирование, воплощение замысла. Успех.
Ему уже приходилось убивать - и не только на дуэли, совсем нет. Приходилось и иначе - исподтишка и в открытую, не ради чести, но ради денег. Ради мечты.
И он может убить ради ее мечты.
- Хочешь? Все его станет твоим, по-настоящему твоим, и тебе ничего не будет это стоить. Ни золота, ни танца, ни ночи - я сделаю это просто так. Хочешь?

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]покровитель искусств[/status][icon]http://s3.uploads.ru/Suh2Y.png[/icon]
Антонин кивает с пониманием, улыбается  - уже более пристойно, больше похоже на ту маску, что ввела его в высшее общество Вены, хотя намек остается. В блеске глаз, в слишком пристальном взгляде - от этого ему не избавиться до самой смерти, вкус риска слишком сладок.
- Как знаешь, - легко говорит он, так легко, будто речь шла о каком-то пустяке - завтрашней конной прогулке, породистом шенке в подарок или танце. Хотя, пожалуй, откажись Ольга танцевать с ним, это вызвало бы больший эффект. - Ты знаешь, где меня искать, если понадобится.
И в самом деле, он, пожалуй, хочет дать ей понять, что больше не бродяга - по крайней мере, что больше его путь не лежит по задворкам, и хотя он по-прежнему с легкостью меняет отели, меняет бальные залы и тех, кто вводит его то в одну, то в другую компанию, он больше не бежит. И больше не скрывается.
И хотя Долохов не настаивает - к чему настаивать, у них было хорошее прощание, и эта встреча - не обязательно начало чего-то нового - но все же не хочет, чтобы их пути разошлись снова и окончательно. Пожелай она смерти маркиза де Куртене, ей это в самом деле не стоило бы ни золота, ни танца, ни ночи - разве что ответной услуги, а такие как Ольга о своих долгах не забывают: расплата за эту ошибку может быть слишком горька.

Рваный ритм фламенко дробится, отражается от бриллиантов на шее Ольги. Мускус и миндаль сопровождают приближение танцовщицы, Долохов чуть поворачивает голову, когда широкая, сильная ладонь ложится на его плечо жестом не то собственницы, не то охотницы.
- Hoy no, - по-испански говорит он, качнув головой. Ногти танцовщицы, ппокрытые алым лаком, сжимаются, царапая ткань в желании причинить боль, широкие черные брови сдвигаются - здесь женщинам отказывают редко. Ей, быть может, никогда.
Она резко дергает головой, цветок. воткнутый в узел волос на затылке, отламывается, падает на пол, прямо под каблук. Кастаньеты неуклонно отмеряют время танца, черно-красная юбка взлетает с каждым движением бедер, приковывая к себе всеобщее внимание.
Долохов допивает коньяк, поднимается.
- Здесь не знают настоящего танго, - его голос едва слышен в разошедшемся фламенко, готовом вот-вот оборваться заключительным аккордом. - Давай это исправим.

Расшевелить завороженную фламенко публику не сложно - тем, кто первыми выходят из зала, всегда наибольший почет, и пока Антонин договаривается с музыкантами, Ольгу разглядывают: жадно, восторженно, с предвкушением.
И с узнаванием.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]покровитель искусств[/status][icon]http://s3.uploads.ru/Suh2Y.png[/icon]
Несмотря на его слова, несмотря на то, что он и сам думает, что это будет всего лишь напоказ, все меняется, едва музыканты берут первые такты. Не потому что он разучился врать в лицо, изображая то, чего нет, и уж точно не потому, что Ольга сейчас его не привлекает - просто все иначе. И дело не в ее платье, не в бриллиантах, не в том, что сейчас им никто не заплатит... А может быть, как раз в последнем.
Сейчас он танцует не ради зала - не ради золота и не ради восхищения. Даже не ради того, чтобы вспомнить Париж - он его и не забывал.
Сейчас Антонин танцует для себя, ради собственного удовольствия, и в его движениях нет показной манерности, нет желания показать себя или поразить чье-либо воображение, но это - эта новая реальность, которая наслаивается на прошлое - его волнует.
Долохов хочет ответить, что он и не забывал, но, несмотря на то, что это правда, это кажется ему слишком банальным - слишком отдает светской пустотой, теми масками, под которыми они познакомились заново в ложе барона фон Торпа.
В музыке, в их движениях, в руке ольги в его руке куда больше правды - они не торопятся, как не торопит их и музыка, и приглушенный свет единственного софита заставляет их тени так же неторопливо скользить по темно-красному заднику сцены, на фоне которого темное золото ольгиного платья кажется еще ярче, преображаясь из величественного парадного одеяния императрицы в легкий костюм актрисы.

Ольга так же угадывает каждое его движение. Полуприкрыв глаза, чтобы свет не мешал, Антонин для разминки проходится про самым простым элементам, соединяя их в предсказуемые фигуры, а затем, когда музыка бросает Ольгу к нему, перестает думать о том, какое впечатление они могут произвести.
Им больше нет нужды танцевать - разве что друг для друга, разве что вместо разговора, вместо всех этих "а помнишь".
Кафешантанной певичке и тангольеро нет места в озвученном, но им и не нужно говорить, чтобы понять друг друга.
Чтобы снова ощутить эту общность - и то, что отделяло их от всех остальных.
- Проведи ночь у меня, со мной, - говорит Долохов, когда колено Ольги скользит по его бедру. Это кажется ему настолько же естественным, насколько казалось восемь лет назад - это ни к чему их обоих не обязывает, ничего общего не имеет с увлечением. Это способ дать понять, что они не чужие друг другу, по-прежнему не чужие. Легкая пауза в расставании, которое они с таким шиком отметили.