Три дня валил снег, не выпуская его из хижины, и вот сегодня после обеда, когда тусклое, будто закопченое солнце повисло над самым горизонтом, насадившись на острые верхушки сосен на западе, снегопад наконец-то улегся и Джерри выперся проверить капканы в надежде, что какая-то лесная живность попалась еще до начала метели и не стухла под снегом.
Приходится быть чертовски осторожным, раскапывая ловушки - несколько недель назад он сам едва не попал в собственный капкан: металлические зубья щелкнули в четверти дюйма от его пальцев, захватив только край слишком больших рукавиы, продырявив тяжелую плотную кожу. Джерри изматерился, пока вытащил рукавицу, справляясь с туго закрученной пружиной, отжимая механизм с помощью ствола карабина, а мокрые от снега пальцы моментально примерзали к металлу и приходилось отрывать руку, оставляя на капкане окровавленные ошметки кожи. Его до сих пор глубоко пробирало, стоило вспомнить - стоило подумать, что он мог поглубже в тот день руку в рукавицу сунуть, что тяжеленные ржавые челюсти капкана, способные раздробить хребет мелкому зверью, впились бы ему в пальцы, кроша кости и разрывая мышцы. Он даже не думает, что вряд ли смог бы разжать капкан, попадись в него единственной оставшейся рукой - думает только, сколько бы они протянули, если бы он не смог охотиться больше: и он, и Мэй, и маленький в ее животе.
Только об этом и думает - и эта мысль, мысль, что ей надо есть, ей и ребенку в ней надо есть, выгоняет его из промерзлой хижины каждый день, когда погода позволяет, лучше любых мотивационных тренингов. Он бы и в непогоду ходил - но однажды едва не заблудился, сбившись с пути, когда снегопад и ветер, свирепствующий здесь, так высоко в горах Глейшера, занесли его следы и оставленные метки. Проблуждал два дня, каким-то чудом вышел к ручью, где брал воду - узнал подернутую тонким ледком и поземкой прорубь, узнал еще в конце лета по просьбе Мэй наспех сколоченные мостки: она купалась здесь, говорила, вода не такая ледяная. От этого места до хижины было рукой подать, с полмили, он пробежал их, глубоко увязая в сугробах, до смерти боясь того, что могло случиться за эти два дня - и как его отпустило, когда оказалось, что ничего страшного, как отпустило, когда он толкнулся в дверь, а она была там и приподнялась навстречу под одеялами, в которые он ее закутал, чтобы согреть, уходя.
Сейчас Джерри улыбается, вспоминая об этом - отмороженные, почерневшие губы трескаются, кровят, он слизывает кровь, зачерпывает снег, чтобы остановить кровотечение, но едва чувствует прикосновение снега к вымороженному ветром лицу.
Задирает голову, когда на ветку над ним пикирует ворона - лоснящаяся, деловитая. Она поглядывает вниз блестящими глазами поворачиваясь то одним боком, то другим, как будо не понимая, почему эта падаль еще шевелится. Джерри швыряет в нее рукавицей, но промахивается - сучья тварь переступает на ветке, издевательски каркает, и тогда Джерри вспоминает о карабине, тянет его из-за плеча, находит птицу в прицел коллиматора.
Сухой выстрел не разносится далеко - снег хорошо поглощает звук.
Ворона падает на сугроб, Джерри тяжело тащится сперва за рукавицей, затем подбирает добычу - вблизи птица кажется совсем небольшой, жалкая, тощая, и после выстрела из короткоствольной винтовки от нее мало что осталось, но Джерри все равно забирает ее с собой: тянется январь и еще как минимум три месяца здесь, так высоко, будет валить снег, перекраивая его планы на охоту, а потому он, наученный голодом, собирает все, что может сгодиться в пищу, каким бы жалким улов не выглядел.
С рыбалкой у него не задалось, это правда - он охотник, а не рыбак, но сейчас, наверное, это не так важно: вся рыба давно ушла на глубину, уснула в придонье, спасаясь от зимы, а вот зверье - напротив, тоже, как и Джерри, рыщет в поисках пропитания.
Чего нет - так это Зака. Так далеко в горы Зак не лезет, разве что пару недель назад, спустившись к крайним границам территории, которую он уже считает своей, Джерри напоролся на мертвяка, застрявшего в сугробе - один хрен знает, что пригнало ходячего так высоко, но он был довольно-таки свеженьким, и одет более-менее по погоде, если не считать отсутствующих перчаток и шапки, но этого добра мертвяк мог и по дороге обронить. Хуже всего то, что Зак и правда был свеженьким - и даже шмотье свое не успел угандошить гниющими кишками. На желтом теплом свитере под расстегнутой курткой красовались два пулевых ранения - стреляли, судя по обожжеными краям, едва ли не в упор, но голову почему-то не тронули. Джерри добил его топором, а потом неделю шарился по округе, пока надвигающаяся непогода не загнала его в хижину - но так никого и не встретил, и эта мысль занозой засела, никак не избавиться - что, если кто-то, как и они с Мэй, решили перезимовать здесь, на леднике? Мало ли, кто еще сыт по горло гребаным человечеством - и Джерри, по себя судя, вовсе не хочет делить место обитания с этим "кем-то".

В предпоследнем капкане его ждет сюрприз - тощий заяц, еще живой. Не то слишком молодой, из последнего помета, не то просто слишком тупой или медлительный, потому что он не успел отгрызть себе лапу, чтобы сбежать, и становится добычей однорукого человека. Джерри туго спеленывает его автомобильным троссом, зажав слабо трепыхающееся измученное тельце подмышкой, и складывает к вороне. В последнем капкане пусто - и он возвращается, зная, что сегодня и завтра сможет накормить свою семью.
А завтра выйдет опять, может, повезет и он добудет что-то существеннее, чем заяц и вонючая птица.
Впрочем, для них двоих не так уж мало - их двое осталось, ну и маленький у нее в животе. О Ларри и Саре он старательно не думает, зная, что иначе не вывезет - сломается. Сядет в снег и будет сидеть, пока не стемнеет, а потом пустит пулю в лоб - он почти дошел до этого, осенью, когда все и случилось. Похоронил их обоих за хижиной, предварительно разбив головы, а затем сунул ствол в рот, остро чувствуя запах оружейной смазки, положил палец на спусковой крючок - сделал бы это, если бы не Мэй. Сделал бы, если бы она не вышла к хижине, продираясь сквозь кусты, босая, вся в крови, в разодранной одежде.
С тех пор он старается не оставлять их надолго - ее и маленького, и она тоже этого не хочет, так что Джерри несколько раз даже бросал идти по следу, чтобы вернуться в хижину до темноты и лечь с ней. Это важно - он знает, насколько для нее это важно, но и для него тоже, так что заяц и птица - они протянут еще день.

Когда до хижины остается не больше полумили, его что-то настораживает - наверное, срабатывает пресловутое чутье. Он меняет направление, обходит хижину с подветренной стороны, стараясь держаться деревьев, и замирает, услышав голоса.
Трое - их трое, они торчат на пороге, в проеме распахнутой двери в хижину.
- ... что, может, хочешь ее натянуть? - смех, громкий смех, все трое ржут, заходясь этим смехом.
Джерри снова стягивает с плеча винтовку, зубами стаскивает рукавицу, проверяет магазин, находит устойчивое для стрельбы положение.
Выстрел - и тот, кто стоит чуть пониже, на единственной ступеньке, теряет равновесие, падает в проем, задевая своего приятеля. Тот выкрикивает что-то - и Джерри стреляет ему прямо в раскрытую пасть, оптика карабина дает отличное приближение, а коллиматор кладет выстрел точно в цель. Незнакомца отбрасывает, на стену хижины за ним выплескивается кровь и ошметки мозга. Третий - оставшийся - тянет из кобуры на поясе пушку, но Джерри засаживает в него еще три патрона - локоть, бедро, колено другой ноги.
Мужик падает, вопит от боли, вопли перемежаются ругательствами. Джерри выходит из своего укрытия в кустарнике, идет к хижине, держа карабин в свободно опущенной руке.
Раненый замечает его, вскидывается, ползет к своему мертвому приятелю еще шустрее - Джерри оказывается быстрее, наступает ему на вытянутую руку, которой тот подтягивается по снегу, пинком переворачивает на спину и бьет прикладом для установления контакта.
- Стой! Стой! - вопит мужик. - Все в порядке! Мы ищем выживших!.. Спасатели!
Джерри упирает ему дуло в лоб, наступает на грудь.
- Женщина в хижине. Что вы, ебаные ублюдки, с ней сделали?
- Что? - не врубается мужик. - О чем ты? Там никого, только падаль...
Джерри снова бьет прикладом, бьет, не жалея сил - мужик быстро вырубается, но Джерри продолжает, выбивая зубы, глаз, превращая лицо в кровавую маску, останавливаясь, только когда всерьез думает, что мужик уже не дышит.
Но нет, дышит. Это хорошо.
На теле того, к кому полз этот раненый, срабатывает рация. Джерри выбивает батарейки, выкидывает замолкнувший пластик в снег, долго крошит тяжелыми ботинками.
Надо бы заняться телами, оттащить подальше, проследить, откуда они пришли, но солнце почти село, а ночи он проводит с Мэй, так они договорились давным давно и Джерри верен своему обещанию.
Он втаскивает бессознательного мужика в темную хижину - свет им не нужен, думает Джерри, нахуй свет. Он знает ее наощупь, лучше всего знает ее руками, так что в хижине всегда темно. И холодно.
Мэй давно обеспокоенно шевелится в своем углу, привлеченная шумом и выстрелами. Она приподнимается, дергает натянутую цепь, неразборчиво ворчит. Джерри швыряет в угол мешок с зайцем и вороной - это хорошо, снова думает тупо. Хорошо, значит, заяц ему. Можно будет нажраться, до отвала нажраться.
Мэй опять стонет, напоминая о себе.
- Да, детка, - хрипит Джерри - у него не так много практики разговора, только с ней, а она уже не тот собеседник, каким была когда-то. - Я вернулся и принес кое-что тебе.
С ее плеч сваливается вонючее одеяло, как он не старается, оно никак не держится. Она тянет руки, обмотанные клейкой лентой на манер клешней, раскрывает рот, и когда Джерри подходит ближе и гладит ее по голове, пытается ухватить его за руку, вытягивает высохшую шею в пятнах, вытягивает сморщенный язык, покрытый белесым налетом.
Джерри целует ее, она приходит в возбуждение, почувствовав свежую кровь, смыкает сухие губы, обтянувшие лишенную зубов челюсть, обхватывает его за плечи, стонет ему в рот - это почти как раньше, почти как раньше, и ему очень легко думать, что все и впрямь как раньше, и он гладит ее тугой живот, под темной в пятнах кожей которого ворочается их маленький, гладит ее по высохшей груди, избегая касаться глубокого укуса возле правого плеча, целует и гладит, и она подается к нему, как будто хочет вжаться в него, стать с ним единым телом, разделить с ним все, кожей к коже, как будто хочет любить его, трогать его, сожрать его...
- Сейчас, детка, - обещает Джерри, отпуская ее и дотягиваясь до ножа на бедре, когда раненый начинает шевелиться, подавая признаки жизни. - Сейчас я тебя накормлю. Тебя и маленького.