[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
- А я, по-твоему, для него станцевал? - огрызается Шейн, не повышая голоса, но это риторический вопрос. Конечно, это риторический вопрос.
В последнее время они так и общаются, риторическими вопросами - по-твоему, мне не осточертело? По-твоему, я тут прохлаждаюсь, пока ты рвешь задницу на работе? По-твоему, я деньги из воздуха достаю?
Десятки, сотни риторических вопросов, которым суждено остаться риторическими - любая попытка ответить может закончиться безобразной ссорой, в которой уже не удастся следить за тоном и громкостью, и тогда Джона начнет выть, напрудит в постель и еще черт знает что.
Шейна это с ума сводит - то, что они с Эйприл даже поскандалить как следует не могут. Что он не может на нее наорать - выорать все, что накипело, избавиться от этого дерьма. Это его убьет, нет, серьезно - просто однажды это все, скопившееся в нем, обернется в какой-нибудь чертов рак и убьет его, сожрет его с потрохами. Если, конечно, что-нибудь не убьет его раньше - например, пуля, пуля из пистолета обдолбанного мексикашки, говорит он сам себе, зажимая бутылку между коленями и почесывая плечо: повязку уже сняли, но кожа по-прежнему стянута, шрам чешется и саднит, особенно сейчас, на жаре и от пота.
В наступившей после того, как Эйприл решительно вырубила радио, тишине, снова пищит геймбой - Джона вновь вернулся к игре, разом разорвав эту ниточку между собой и родителями.
Шейн не знает, не понимает, как это происходит - и, конечно, ревнует, ужасно, отвратительно ревнует к тому, что Эйприл быстрее и проще найти подход к сыну, чем ему.
Это понятно - она нянчилась с Джоной с рождения, пока Шейн зубами выгрызал себе все эти крохи - повышение, премия, новая квалификация... Эйприл была с их сыном двадцать четыре часа в сутки, а с тех пор, как его особенности - Шейн так и думает об этом, как об особенностях, просто никак не может пользоваться другими словами - стали проявляться все сильнее с возрастом, уже нечего и думать о том, чтобы отдать его в школу.
Чтобы отдать его куда-то.
Этот пассажир с ними навечно, думает Шейн, бросая на сына еще один короткий взгляд в зеркало.
И эта мысль отдается в нем болезненным уколом - не потому, что он думает, как ребенок с расстройством аутического спектра усложнил и еще усложнит жизнь им, ему и Эйприл, а потому, что это значит: у Джоны никогда не будет нормального детства. Нормальной юности. Всех этих подростковых приключений, переживаний, первой драки, первой победы, первого поражения, первой влюбленности.
Все, что у него есть - и всегда будет - это этот сраный геймбой, и Шейн думает о том, с какой радостью он вырвал бы из рук сына игрушку и забросил ее подальше в придорожные кусты вдоль И-95.
Прямо представляет себе это - представляет, как трещит пластиковый корпус под его пальцами, как на лице Джоны проступает хоть что-то кроме равнодушия.
Шейн тут же выбрасывает эти мысли из головы - однажды, с предыдущим геймбоем, он так и поступил, и до сих пор раскаивается в этом, а Эйприл, стерва-Эйприл, не устает ему об этом напоминать.
Иногда Шейну кажется, она получает от этого удовольствие - в другие моменты он в этом прямо уверен: она кончает от того, что напоминает ему, какой он херовый отец, кончает, сто процентов, потому что, наверное, только это ее и заводит, когда он, Шейн, лажает.
Ну что же, мрачно думает Шейн, отводя взгляд от сына и отворачивая пластиковую крышку на бутылке, здесь они облажались оба: как-то так причудливо сложилось, что их с Эйприл гены, смешавшись, дали вот такой результат.
Может, это потому что они с Эйприл друг другу никогда не подходили, все чаще думает Шейн - последние несколько лет эта мысль кажется ему все справедливее, все вернее.
Левой - целой - рукой он придерживает руль, правой пытается открыть долбаную крышку. Каждое движение отдается в плечо, под шрам, Шейн и не ждет, что Эйприл сделала бы это сама - но черт возьми, она могла. Могла открыть бутылку, раз он за рулем.
Наконец ему все же удается справиться с крышкой - хонду пару раз бросает по полосе, но все в пределах нормы кроме того, что из бутылки выплескивается: мокрое пятно остается на светлой рубашке над ремнем, на джинсах.
- Блядь, - комментирует это Шейн, отпивая - вода теплая, конечно, теплая, он попросил убрать бутылку под сиденье, но кто бы его послушал?
Снова несколько пронзительных тактов - интересно, эта игра, она бесконечная?
Шейн боится узнать - на самом деле, боится того, что она конечна и Джона просто доходит до конца и начинает заново. Эта мысль убивает Шейна не хуже иной раковой опухоли.
- Я же просил убрать бутылку туда, где вода не будет нагреваться, - говорит он.
Перед ними на дороге появляется огромный плакат - они покидают Джорджию. Завтра к этому времени уже должны быть в Пенсильвании, а еще через пару часов - в Нью-Йорке.
Свадьба в выходной, но они едут заранее - Эйприл сумела записаться на прием в этот новый центр, где работают с такими детьми, как Джона. Конечно, это означает лишние три дня в Нью-Йорке, в отеле, на который у них практически нет денег, учитывая все эти сопутствующие расходы, но если есть лечение - если только есть какое-то лекарство, которое сделает Джону нормальным...
Шейн злится на самого себя за эти мысли - и срывается на Эйприл.
Снова включает радио, демонстративно прибавляет громкость и начинает крутить настройку, пытаясь поймать звук почище:
- Если бы я хотел слушать эту гребаную игрушку, я бы не покупал радио в эту тачку. Так трудно подкрутить волну?

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Лесовозы давно промчались, больше нет нужды дышать выхлопными газами, и Шейн опускает стекло еще ниже, выставляет локоть под ветерок, пытается, черт возьми, получить удовольствие.
Они сто лет никуда не выбирались всей семьей - года три точно, ну да, где-то так, потому что у него есть прямо-таки идеальная точка отсчета: три года, как Эйприл ему не дает. Три года, как она сказала ему, что не собирается больше рожать ему уродов - как будто никого другого от него родить нечего и думать. Как будто это его вина - вообще все его вина. Впрочем, она это и не скрывает - не скрывает, что винит его буквально во всем. И в том, что она так и не выбралась из Мэйкона, и в том, что ее картинки никто не покупает, и в том, что Джона родился таким, каким родился. Все это его, Шейна, нахрен, вина - вот это он читает на лице жены каждый раз, когда появляется дома; ясное дело, не слишком-то такое кого заводит.
Шейн усилием воли выдергивает себя из этой херни - не так чтобы это прямо большая проблема, чего уж: он со своих двойных смен приползает полуживой, думает только о том, как бы завалиться в кровать и проспать шесть-семь часов кряду, а потом все это повторяется, потому что им вечно не хватает денег. Секс превратился в какое-то воспоминание, приятное, примерно как посещение живого концерат любимой группы или там победа в кубке штата за первенство школ - Шейн даже сам не понял, как это случилось, однако вот же, случилось, и нечего ныть.

Джона жует свой сэндвич, затем хочет чего-то еще - и тут Эйприл срывается, резко спрашивает у него, чего он хочет, но Джона только утыкается обратно в игрушку.
- Может, туалет? - делает предположение Шейн. - Старик, хочешь в туалет?
Сын не реагирует - весь сосредоточен на геймбое, как будто даже не слышал.
- Джона, хочешь в туалет? Туалет? Джона, сынок? - безрезультатно пробует добиться ответа Шейн и, наконец, бросает эти попытки, надеясь, что Джона сам оповестит их, когда ему приспичит отлить.
Хоть с этим повезло, с каким-то мрачным, вымученным весельем думает Шейн о своем одиннадцатилетнем сыне. Он хотя бы сам понимает, что пора в туалет и не делает в штаны.
Его с души воротит то, что им с Эйприл вроде как нужно радоваться этому - тому, что Джона все же иногда понимает, что они ему говорят. Сам ходит в туалет. Сам ест. Сам способен помыть руки и принять ванну, если набрать воды, посадить его туда и дать в руки мыло.
У него не выходит этому радоваться - и, если честно, он вообще не представляет, как Эйприл справляется, но, черт возьми, чем ей еще заниматься? Рисовать свои картинки, продажа которых не покрыла бы даже половину расходов на специальную медсестру-психолога, даже если бы такие предлагали свои услуги в Мэйконе?
Впереди маячит плакат - через три мили кэмпинг и закусочная быстрого обслуживания. Миловидная нарисованная официантка улыбается проезжающим тачкам с рисунка, держа перед собой кофейник и огромную тарелку с бургером, при виде которого Шейн уже не может сопротивляться запахам жратвы - куриная грудинка и свежий огурец.
- Как насчет всем перекусить? - спрашивает он у Эйприл, держащей на коленях коробку с ланчем. - Пока не испортилось на этой жаре. Возьмем по банке колы, кофе и, может, по куску пирога...
Шейн не в курсе, что его жена нашла, что новое платье слишком обтягивает ей бедра - по нему, ей можно и еще фунтов десять набрать спокойно, они только прибавят ей сексапила - и это вроде как примирительный жест с его стороны.
- А, Джона, как насчет колы?
Он помнит про их ограниченный бюджет на поездку - но уж пять баксов на три банки колы у него найдется. Шейн снова смотрит на сына в зеркало - тот по-прежнему увлечен своей игрушкой.

Хонда съезжает в карман с весьма привлекательным видом - синее небо, как с открытки, темно-зеленые густые кроны, несколько живописных грузовиков, припаркованных воле стоящего в тени дайнера, перед которым есть и столы со скамейками для тех, кто хочет насладиться погодой.
Подальше, у самой кромки асфальтового пятачка, туалет: стрелка для леди, стрелка для джентльменов, большая надпись "Цветным нельзя". У Шейна, который родился и вырос в Джорджии, эта надпись не вызывает никаких возмущений - да, борьба против сегрегации давно наизлете, все получили свой кусок прав, но это старый Юг, где традиции ценятся не меньше фамильного серебра, а залетевшая девчонка знает, что обрюхативший ее кавалер сделает ей предложение, пусть и под дулом охотничьего ружья ее папаши.
- Старик, хочешь сходить со мной за колой, размять ноги? - пробует Шейн снова, вырубая долбаное радио - опять одни хрипы. - Давай, разомнем ноги, пока мама будет разворачивать бутерброды.
Он ждет ответа - но сын не отвечает, просто не обращает на него никакого внимания.
- Джона, - зовет Шейн, разворачиваясь на сиденье, не обращая внимания на потянувший из-за неудобной позы шрам. - Джона, старик, ответь мне. Я с тобой разговариваю. Джона. Отложи эту долбаную игрушку и посмотри на меня! Джона!
Почему он разговаривает только с Эйприл, думает Шейн. Какого черта он разговаривает только с Эйприл?
Иногда Шейну кажется, что он бы что угодно отдал, если бы сын хотя бы на день стал нормальным - хотя бы день они провели на футбольном поле, или перекидывали бы друг другу бейсбольный мяч, да занимались бы чем угодно, вот абсолютно чем угодно.
- Джона! - резко зовет Шейн и совершает ошибку - наклоняется к заднему сиденью, хватает чертов геймбой и тянет. Не отбирает даже, просто закрывает экран, мешает играть - надеется, что так сыну придется обратить на него внимание.
Джона поднимает голову от игрушки, смотрит на отца как на незнакомца, а потом открывает рот - Шейн видит несколько волокон салата, застрявшего между передними зубами Джоны - и начинает вопить. Как всегда, это что-то среднее между криком и воем. Как всегда, этот низкий вой, который, кажется, рождается где-то в груди ребенка, набирает громкость не сразу, но достаточно скоро.
- Прости! - Шейн немеденно отпускает гребаную игрушку, отшатывается. - Все в порядке, старик, я не забираю! Не забираю твой геймбой! Прости, Джона, прости!
Сын все еще вопит - Шейн выскакивает из тачки, ловит несколько заинтересованных взглядов семейства с двумя девочками-близняшками, которое расположилось за ближайшим столом. Обе девчушки - лет восьми, не старше - светловолосые, одетые в одинаковые зеленые комбинезоны - синхронно наклоняют головы, переставая есть, отец, ровесник Шейна или чуть постарше, смотрит на него с любопытством, лицо матери почти скрыто за солнцезащитными очками, но Шейн не сомневается, что и она пялится на их хонду, и будет пялиться, когда Джона выйдет, а потом, когда они отойдут подальше, эта семья наверняка обменяется своими ебучими комментариями в стиле - "как им не повезло, бедолагам" и "у всех свой крест".
Это Шейну прямо под кожу шипами, все это притворное сочувствие, фальшиввое и дешевое - он зло отворачивается от семейства, сует голову в салон.
- Что тебе взять? - спрашивает у Эйприл, перекрикивая постепенно затихающий вой сына. - Нам хватит сэндвичей или лучше добавить к ним пару бургеров?

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн еще какое-то время торчит головой в тачке, разглядывая жену - как будто незнакомку увидел.
- Ага, - говорит потом спокойно - слишком даже спокойно, наверное, для него-то, взрывного и редко когда дающего себе труда сдержаться, разве что ради Джоны. - Понятно. Возьму себе что-нибудь.
Эта сука даже не извинилась, вот что у него в голове крутится. Никакого гребаного оправдания - просто: я ничего для тебя не взяла.
Все, как будто они чужие - как будто они просто соседи, причем не особенно-то ладящие между собой.
Впрочем, думает Шейн дальше, толкая тяжелую стеклянную дверь забегаловки и попадая с летней жары в жару, пропитанную запахом жареной курицы, с утра томящегося на плитке кофе, яблочного пирога с карамельной отдушкой пригоревшего сахара, так оно и есть -  в смысле, чужие, в смысле, просто соседи.
К чему притворяться - к чему он цеплялся за то, что они семья. Эйприл одним словом дала понять, что нет - больше нет, даже ради Джоны. Они его родители, все так - но друг другу никто.
Ну так и есть, говорит он себе. Так и есть, и если бы у него было время или желание - а скорее, и то, и другое - об этом подумать, он бы уже давно пришел к этому же мнению: чужие люди.
И его драгоценная сука-жена мокнула его в этот факт прямо мордой.
Вроде, мелочь - ну подумаешь, не взяла ничего для него, все равно они бы остановились где-нибудь, не помер бы он с голоду, господи, тут этих дайнеров как грибов после дождя на всей протяженности И-95 - но эта мелочь тяжело ложится на все остальное, прямо последней каплей ложится, и если у Шейна еще какие-то иллюзии были, типа того, что у них затяжной сложный период, что им просто обоим нелегко, что в какой-то момент все наладится, то сейчас от этих иллюзий только пыль остается, пыль и спитый кофе.
- Привет, милый, - хрипловато приветствует его официантка в розовом фартуке. На груди криво приколота табличка с именем - Шейн не вчитывается, не то Дарлин, не то Дороти, крашеные под блонд волосы взбиты по моде, в глазах смертельная усталость. - Что будешь? Здесь или с собой?
- С собой, - говорит Шейн, доставая бумажник. - Это пирогом пахнет?
- В точку, Шерлок, - смеется официантка - все это отработанно, механически, но все равно, все равно, блядь, она старается быть милой. Совершенно чужой человек, и старается быть с ним милой - а его жена и того не может.
- Возьму кусок, а еще блюдо от шефа, - кивает Шейн на огромный бургер на тарелке, в окружении истекающей маслом жареной картошки. - И стакан колы со льдом, самый большой.
Какого черта экономить - Джона все равно ничего не станет, его приемы пищи - это нечто из разряда высшей математики, Шейн даже уже отчаялся понять, что же делает в глазах сына еду пригодной к употреблению, а Эйприл... А Эйприл пойдет нахрен.

Джона больше не реагирует на расспросы Эйприл - кажется восковой куклой в полную величину, только пальцы живут и зрачки. Если он и знает имя матери, то не торопится поделиться с ней этим фактом, как и не повторяет больше имя отца. Вообще не разговаривает - как будто немой.
Одна из близняшек, посланная матерью выкинуть оставшийся от обеда мусор в пластиковый бак на краю небольшой парковки перед дайнером, пробегает на обратном пути мимо хонды, с любопытством заглядывает сквозь припыленные окна, улыбается, пытаясь поймать взгляд Джоны, останавливается возле двери Эйприл и улыбается еще шире.
- А мы едем в Джексонвилль. Папочке там дали работу и мамочка говорит, что это хороший шанс для всех нас, - явно повторяет девчонка услышанное от родителей, едва ли вдумываясь в смысл. - Можно мне поиграть в геймбой?
Джона не реагирует, игрушка пищит и пищит, отмечая удачные комбинации и прохождение уровней.
Девочка закладывает руки за спину, открывая пятно от кэтчупа на светло-зеленом кармашке на груди комбинезона.
- Ты был в Джексонвилле? - спрашивает она у Джоны. - Там есть детские площадки?
Ее мать, слишком занятая сборами разложенных для обеда вещей и каким-то разговором с ее сестрой, пока не обращает внимания на то, что вторая дочь не вернулась от мусорки. Отец отлучился в туалет.
- А почему он не разговаривает? - девочка теперь смотрит на Эйприл.

Шейн выходит из забегаловки, смотрит на хонду, смотрит на несколько свободных столов в импровизированной обеденной зоне на свежем воздухе, но потом решает, что соседство с суетливой мамашей с близняшками ему не по вкусу. К тому же, она уже подняла солнцезащитные очки, приминая пластиком волосы, и теперь оглядывается в поисках второй дочери.
- Сэмми! - зовет она. - Саманта, ты где?
Наверное, ребенка от нее скрывает хонда - Шейн по привычке, как будто все еще на работе, обегает цепким взглядом парковку и сразу же обнаруживает потеряшку, пока мать продолжает ее звать.
- Вон ваша дочь, у синей хонды. Разговаривает с моей женой и сыном, - вежливо говорит он мамаше, пока та не принялась истерить - по опыту Шейна, с мамашами, которые думают, что потеряли ребенка, такое случается. - Это же ваша? Выглядит точь в точь как эта.
Он кивает на ту из близняшек, что топчется рядом с сумками.
Женщина смотрит на тачку, замечает дочь и с облегчением кивает, улыбается - у нее крупные передние зубы, из-за чего она немного похожа на кролика, но в целом весьма обаятельная. Любую женщину украшает улыбка, думает Шейн.
- Да, спасибо большое, - говорит крольчиха. - Они такие непоседы, я просто с ног сбилась... Удивляюсь, что ваш мальчик даже не выходит из машины...
Улыбка Шейна становится натянутой.
Он торопливо оставляет эту счастливую мать, идет к хонде, не глядя на девчонку, все еще трущуюся возле двери Эйприл - идея поесть за одним из столов кажется ему уже не такой уж и привлекательной.
Влезает наполовину в салон - ноги на улице, зато есть удобно.
- Джона, хочешь колы, старик?
Сын играет в долбаный геймбой.
- В туалет пойдешь? Не хочу через полчаса искать, где снова съезжать, чтобы ты смог сделать свои дела, так что предлагаю здесь все успеть, - говорит Шейн, разворачивая вощеную бумажку, в которую завернут его обед.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Вопрос вернувшейс Эйприл его удивляет - что, по ее мнению, мог сказать ему Джона? Он не разговаривает - разве что на своем собственном языке, которого Шейн не понимает, ну и иногда визжит, если что-то ему не нравится, и это, если честно, особенно Шейна с ума сводит, то, что сын способен говорить, способен издавать звуки, только все это не похоже на английский и мало помогает.
Как-будто он робот с неправильной программой - вроде того компьютера, который недавно появился в кабинете шерифа: нажмешь не на ту кнопку и эта машина начинает пищать, а на экране появляется всякая тарабарщина. Вот и Джона так же - выдает всю эту тарабарщину, и Шейн понятия не имеет, где та, правильная кнопка.
Поэтому на вопрос Эйприл он реагирует раздраженно:
- Да, конечно, сладкая, - это потому что ее бесит, когда он зовет ее сладкой, и вообще бесят эти его ухватки деревенщины, парня из глубинки, хотя он такой и есть, такой и есть и она с самого начала это знала. - Мы тут поболтали немного, сначала о бейсболе, а потом о внешней политике Рейгана. Жаль, что ты не успела, было очень увлекательно.
Пока Шейн упражняется в остроумии, Джона никак не реагирует - играет себе в свой сраный геймбой, как будто разговор не о нем и не имеет к нему никакого отношения.
Как животное, тоскливо думает Шейн, заканчивая с бургером и вытряхивая из пакета в рот остатки картошки. Сворачивает всю бумагу, сует в пакет, тщательно вытирает руки и избавляется от мусора. Мамаша с двумя девчонками все еще ждут мужа из сортира - засттрял он там, что ли, обеспокоенно замечает это Шейн, вдруг преисполняясь недоверия к только что съеденному: у Эйприл наверняка с собой чертова аптечка, а в ней есть и пептобисмол, но нет ничего хуже, чем расстройство желудка в дороге.
Впрочем, сделанного уже не воротишь. Шейну остается только довериться этой забегаловке и собственным кишкам.
Женщина так на него смотрит, пока он таскается к мусорке и обратно, что никакого желания дожидаться, пока ее муж освободит туалет, у Шейна нет - ну и Джона все равно не выразил заинтересованности, так что, думает Шейн, если потребуется, остановятся где-нибудь дальше.

Он возвращается к тачке, садится за руль. Несмотря на то, что ел он практически на улице, используя водительское кресло только как сидение и открыв дверь, в салоне все равно стоит запах картофеля фри - плотный такой, жирный, если запах вообще может быть жирным.
Шейн выкручивает стекло полностью, топя его в двери, отпивает еще колы - холодной, сладкой колы, и лед бьется о пластиковую трубочку, гремит в стакане. Он снимает бумажную крышку, отпивает так, засасывая кубик льда, втыкает стакан в подстаканник между креслами, устраивается поудобнее, перекладывая бумажник из переднего кармана джинсов в карман рубашки - к приезду в Нью-Йорк, думает Шейн, задница у него будет просто отваливаться, но это в любом случае лучше, чем шестнадцать часов слушать вой Джоны, посаженного в автобус.
Все, что угодно, лишь бы не это, соглашается сам с собой Шейн, выруливая с парковки и оставляя дайнер позади.

Через пару часов им ожидаемо приходится остановиться - Джона принимается вертеться, издавать негромкие чирикающие звуки: сигнал того, что ему нужно в туалет. Шейн топит раздражение в остатках колы, смешанных с растаявшей водой - сам решил не ждать, когда освободится сортир у забегаловки, значит, нечего винить Джону. Они не проезжали никаких указателей за последние полчаса очно, и Шейн еще некоторое время гонит вперед в надежде, что вот-вот указатель появится, но нет - эта часть дороги идет через лес, наверное, ставить здесь мотель или хотя бы просто туалет экономически не выгодно.
Сворачивает на обочину, пока мимо проносятся другие тачки - поток не плотный, но машины на хайвее есть - ставит хонду на нейтралку.
- Я с ним схожу, - говорит он Эйприл - ему бы и самому не помешало бы отлить, только, в отличие от него, Джона ждать до стоянки не будет, и так весь извертелся сзади, даже играть бросил, хотя гембой по-прежнему держит при себе. - Мы быстро.
Шейн вылезает из хонды, наклоняет сиденье:
- Пошли, старик. В туалет, ага?
Джона выкарабкивается следом, помогая себе одной рукой - второй крепко прижимает к груди игрушку.
- Пошли, пошли, - торопит его Шейн, протягивая руку.
Они отходят, может, на треть мили, но шоссе уже не видно за молодой порослью - только синее пятно хонды выделяется среди кустов.
Джона недоверчиво оглядывается, никак не врубится, что от него требуется, и Шейну приходится сперва использовать все отпущенное ему красноречие, убеждая сына, что лес тоже вполне подойдет для их целей, что, впрочем, не производит на Джону ни малейшего впечатление, а затем попросту расстегнуть на сыне джинсы, спустить трусы и довериться природе.
Сын справляется, на обратном пути ведет себя возбужденно, даже не сразу утыкается в игрушку, когда заползает обратно на заднее сиденье.
- Кротток, - говорит он матери, жестикулируя. - Рокатос.
- В точку, - подтверждает Шейн, - все так.
Он понятия не имеет, о чем Джона говорит - о лесной птице, которая начала орать над их головами на обратном пути и на которую сын едва обратил внимание, о том, что впервые в жизни был в лесу, а не в парке или на заднем дворе. А может, о только что пронесшемся мимо грузовике, обдавшем крошку-хонду облаком вонючего выхлопа.
И, как подозревает Шейн, ответов на эти вопросы ему никогда не узнать: сын будто сейф, код от которого потерян и что внутри, никому не узнать.

Он рассчитывал проехать еще час, пока не начнет темнеть, но уже выдохся, стоит признать - вся эта жара, беспрестанное пиликанье геймбоя, напряженное молчание, которым они с Эйприл подменяют ругань, порядком утомили, так что когда в наступающих сумерках Шейн видит указатель на мотель "Лесная греза", то притормаживает, чтобы не проскочить съезд, а затем аккуратно сворачивает.
Мотель выглядит совсем крохотным - вытянутая одноэтажная постройка, разделенная на номера, напоминает поезд, головной вагон - администрация. Шейну приходится долго стучать по стойке прежде, чем из какого-то заднего помещения появляется заспанная старуха в криво-сидящем парике.
- Чего вам угодно? - скрипит она с непредаваемым акцентом, а выслушав, почти швыряет в Шейна ключи.
- Номер освободите до десяти. Завтрак не подаем, но в миле отсюда есть ресторанчик, в котором сносно кормят. Если захотите доставку в номер, это будет стоить дополнительную десятку вне зависимости от суммы заказа. Вон там телефон, меню в номере. Убираюсь в номерах я сама, так что лучше не гадьте, это понятно? Еще вопросы есть?
Еще вопросов нет, Шейн возвращается к тачке, по пути разглядывая одинаковые двери с номерами, выискивая их.
На стоянке, кроме хонды, всего две тачки - но больше никаких следов присутствия других людей.
Джона уже торчит возле машины.
Шейн поднимает крышку багажника, вытаскивает их потрепанный дорожный чемодан - когда-то они думали, что отправятся с ним в путешествие. Настоящий медовый месяц, все такое - Гавайи вместо недели в Атланте, от которой у них обоих остались не самые радужные воспоминания: Эйприл уже была на приличном сроке беременности, быстро уставала, была не в настроении, приходилось на всем экономить и даже деньги, подаренные ее родителями как раз на эту поездку, разлетелись, кажется, в один миг. Тогда, впрочем, они оба еще были полны энтузиазма - договорились накопить и поехать на Гавайи, когда Джона немного подрастет. Сейчас эта мысль кажется Шейну дикой: он понятия не имеет, как сын отнесется к океану, пляжам и незнакомой пище, но подозревает, что это будет нескончаемая и сводящая с ума истерика.
Но чемодан по-прежнему с ним - и вот, пригодился для поездки в Нью-Йорк.
- Джона, помоги мне, - просит Шейн ровно и разборчиво. - Старик, подержи вот эту коробку, пока я вытащу чемодан, хорошо?
"Эта коробка" - это подарок для Джулии. Какая-то там ваза времен Гражданской войны, Эйприл нашла ее каким-то чудом и загорелась. Старая, уродливая, эта ваза обошлась Шейну больше чем в три сотни, невероятная цена за такое говно, по его мнению, и невероятная дороговизна для семейства Бротигенов, но Эйприл уперлась, по настоящему уперлась, три недели, с тех самых пор, как она увидала эту вазу, почти ежедневно они скандалили насчет подарка, скандалили тихими, напряженными голосами за закрытой дверью спальни, натянув на головы одеяло, или заперевшись в ванной, как иные родители трахаются.
Скандалили так, что у Шейна потом полдня челюсть сводило и кулаки от желания врезать прямо по самодовольному лицу жены - но в итоге он сдался, сдался, и долбанная ваза, упакованная в несколько слоев бумаги и коробку, занимала большую часть багажника хонды, мешая достать вещи.
- Ты ее просто вытащи и подержи, а потом положишь обратно, - инструктирует Шейн сына, вытягивая рюкзак - понятно, что места в чемодане хватило только для вещей Эйприл. За своим рюкзаком он тянет портфель Джоны - яркий, с персонажами мультиков, они купили ему этот портфель, когда еще думали, что он будет ходить в школу, но теперь Джона никак с ним не расстанется, несмотря на облезающие края и замохрившуюся ручку из кожзама.
Шейн закидывает оба рюкзака на плечо, берется за чемодан, пока Джона, обняв коробку с вазой обеими руками, тянет ее на себя - отступает, отступает, прижав подбородком геймбой, а потом спотыкается о трещину на асфальте, падает на задницу, выпуская из рук коробку.
Она грохается об асфальт - пусть и с небольшой высоты, но Шейн явно слышит звон.
Джона сидит, раскинув ноги - на его пустом лице по-прежнему ничего не отображается: ни удивления, ни беспокойства, ни боли, хотя приложился он наверняка неплохо.
- Эй, старик, ты как? - Шейн бросает чемодан и остальное, наклоняется к сыну. - Ушибся?

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн и не ждет, что сын ответит, и помнит, что у таких детей иное восприятие реальности, в том числе и боли - но все равно пустое и равнодушное лицо Джоны его потрясает. Конечно, Джоне не пять, чтобы расплакаться, упав на задницу, но он действительно равнодушен, так равнодушен, как будто все это происходит вовсе и не с ним даже, только выворачивается из рук Шейна, когда тот помогает ему подняться.
Джона не любит прикосновений, говорил тот врач - и это, черт возьми, чертовское преуменьшение. Это все равно, что сказать, что Шейну нравится кола, или сказать, что Эйприл бывает не в духе. Джона терпеть не может, когда его трогают - сам избегает этого, любых контактов, а когда по какой-то причине контакта не избежать - жди беды, так что сейчас он выворачивается из рук отца и Шейн не настаивает: осторожно отряхивает ему штаны сзади от налипшей грязи, осматривает полученную ссадину на локте, приходя к выводу, что ничего серьезного, хватит и водой обмыть.
И все это, пока Эйприл суетится вокруг коробки, разворачивая упаковку, чтобы осмотреть свою чертову вазу.
Как будто ваза ей дороже сына, думает Шейн - а потом думает: может, так и есть.
И дороже сына, и дороже него. Второе его бы точно не удивило.
И уж что его совсем не удивляет, так это то, что она на него орет - орет, даже про Джону не думает.
Обвиняет, ясное дело, его - это прямо жизненное кредо Эйприл, во всем обвинять его.
- Может, прекратишь орать? - предлагает Шейн, поднимаясь на ноги, пока сын снова утыкается в свой геймбой - его портфель наверняка забит батарейками, потому что этого у Джоны не отнять: он не идиот, он может поменять батарейки в своей обожаемой игрушке. Не может поговорить с матерью, не может покидать с отцом мяч - но с батарейками он разобрался быстро. - Это ты упаковывала гребаную вазу, знала же, что у нас дорога почти сутки - не могла обернуть получше?
Он еще думает предложить склеить эту чертову вазу - блядь, она стоила триста долларов, ему ради этой суммы почти две недели горбатиться, если не считать, что он берет дополнительные смены и всегда готов подежурить ночью или в выходные, раз за них двойная ставка - но Эйприл решает вопрос категоричнее.
А затем возвращается и вываливает такое, что у Шейна челюсть отвисает.
А потом он выдыхает. Вдыхает и выдыхает - и пожимает плечами.
Сует нервничающему Джоне ключ от номера, который ему выдала администраторша - сын обожает ключи и отлично справляется с замками.
- Смотри, вот наш ключ, он вон от того номера. Беги, открой, хорошо, старик?
Джона смотрит на массивный ключ на ладони отца, наклоняет голову к плечу таким знакомым жестом - и забирает ключ, стараясь не прикоснуться к Шейну, даже случайно. Безошибочно определяет нужный номер, уже ковыряется возле замка.
Шейн смотрит на жену - или уже пора называть ее бывшей женой?
- Окей. Хорошая идея. Я согласен. Я, блядь, даже рад. Мне тоже все осточертело. Развод - как скажешь, сладкая, вот прямо как скажешь. Вернемся и сходим в банк, узнаем, на каких условиях можно продать дом и как быстро, а до продажи я найду, где пожить. И знаешь еще что, я не пойду с тобой на свадьбу твоей сестры. Можешь что хочешь сказать - наврать что, рассказать про развод, а можешь и правду: меня от них тошнит. От них и от тебя. От всего, и от нашего брака тоже.
Он рывком вытаскивает чемодан из багажника и с грохотом захлопывает крышку, отчего хонда вздрагивает и покачивается на рессорах.
Закидывает на плечо рюкзак, портфель Джоны на длинных лямках, хватается за чемодан, а потом смотрит на него и ухмыляется.
- И твой чемодан таскать тоже заебало. На. Сама таскай.
Шейн почти швыряет чемодан под ноги Эйприл, разворачивается, идет в номер.
Можно было бы и в Нью-Йорк не тащиться, думает он, если бы она сказала о разводе в Мариэтте.
Посадил бы ее одну в автобус и дело с концом - сэкономили бы до хрена денег и он бы сейчас укладывал Джону спать дома и вполне мог бы после пропустить бутылочку пива перед телевизором, а не предвкушал бы ночь в этом клоповнике и ранний подъем, чтобы успеть в Нью-Йорк до пробок.

Джона перешагнул порог и стоит на самом входе, разглядывая их место для ночлега, и Джерри приходится несильно подтолкнуть его, напоминая о необходимости пройти.
Пахнет пылью и сыростью - наверное, из-за того, что этот край мотеля под ветвями и солнце здесь не особенно заглядывает в окна даже днем.
Шейн с неудовольствием осматривает крохотную комнату с темно-коричневым ковролином, скидывает сумки между односпальными кроватями - их всего две.
- У них нет свободного трехместного номера, - раздраженно говорит в сторону Эйприл прежде, чем она начнет орать по этому поводу. - Поспишь одну ночь с ним, не обломаешься, для вас двоих кровати вполне хватит.
Или нет - но Шейну тесно на односпальной кровати и одному, к тому же, он сомневается, что Джона предпочтет спать с ним, а не с матерью: тут стоит признать, к ней сын привык куда больше. Ну еще бы, думает Шейн, это же она проводит с ним день за днем вместо того, чтобы рвать зад на работе, хватаясь за каждый доллар.
Теперь, когда они, наконец-то, остановились, Шейн понимает, как вымотался - эта поездочка даром не прошла, а впереди еще почти подня за рулем.
Он тяжело садится на одну из кроватей, продавленные пружины мерзко скрипят, тощий матрас проминается под его тяжестью, но Шейну все равно - лег бы и заснул, даже есть не хочется.
Ничего не хочется, и видеть Эйприл тоже - стерву-Эйприл, решившую, что сейчас самое время для развода. И какого черта она не заговорила об этом полгода назад, думает Шейн. Кэти Леншерр явно была не против продолжить их небольшой флирт и после рождественской вечеринки, где горячо поцеловала его под омелой - и Шейн заставляет себя на этой мысли и сосредоточиться. Неудачный брак - не приговор. У них с Эйприл не сладилось, давно перестало ладиться, так какого черта. Это не значит, что у него больше никогда ни с кем не сладится - или, по крайней мере, не значит, что у него больше никогда в жизни не будет секса.
Шейн смотрит на обручальное кольцо на пальце - тонкий ободок, под ним белая полоска незагорелой кожи.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Эйприл не оставила ему горячей воды - Шейн тупо выкручивает кран раковины, стоя перед ней с зубной щеткой, а потом плюет и просто умывается: неплохо было бы, конечно, сейчас постоять под душем, смывая пот, пыль и усталость, за целый гребаный день за рулем-то, но что есть - то есть. Ничего, пытается ободрить он себя. Вскоре вся горячая вода будет в его распоряжении  - когда они вернутся домой и разъедутся.
Никакого больше мозгоебства. Никаких поджатых губ. Никаких злых обвиняющих взглядов - ничего такого, на что так щедра его сука-жена.
Даже если не Кэти Леншерр - ему всего тридцать, чуть-чуть больше, неужели он не найдет себе подружку?
Нормальную подружку, с которой у него будет нормальный ребенок?
Эта мысль - такая внезапная, такая отвратительная по своей сути - все портит: Шейн вовсе не склонен винить Эйприл в том, что Джона родился вот таким, а во-вторых ему стыдно, стыдно за эту мысль, за то, что он так думает о своем сыне, о ребенке, который даже не знает, что с ним что-то не так, не понимает этого, и хвала Иисусу за это, как говорила бабка Шейна, истовая баптистка.
Стыдно, как будто этой мыслью он предает Джону - отказывается от него ради других детей, а это не так.
Шейн смотрит на себя в зеркало, поверхность которого затянута конденсатом - Эйприл не жалела горячей воды. Стирает это напыление мокрой рукой, размазывая, опять смотрит - в неверном, размытом отражении видит черты, которые каждый день видит у Джоны. Вспоминает, как тот терпеливо позволяет себя раздеть и разуть, когда Шейн укладывает его спать - это Джона-то, который в иной раз и тронуть себя не дает, закатывает истерику.
Как будто понимает, как будто ему нравится, когда Шейн его укладывает - как будто понимает, что Шейн ему отец, понимает и даже хочет этих нескольких минут, раз уж не может никак иначе показать, что знает, что они не чужие.
Наверное, если бы не это - Шейн давно бы сдался. Давно бы предложил Эйприл разойтись, а так все держался, терпел все это, эту невыносимую стерву терпел, ну и ради чего?
Ради того, чтобы она сама завела разговор о разводе?
Как она будет одна с ребенком - да еще с таким ребенком, спрашивает себя Шейн. О чем она вообще думает? Думает, где-то ее ждут молочные реки и кисельные берега?
Ладно, говорит он сам себе. Может, это просто ваза.
Просто ваза и они оба устали. Устали и наговорили друг другу лишнего. Может, вернутся домой и все войдет в привычную колею - и все эти слова о разводе останутся просто словами.
Он и не знает, в самом ли деле этого хочет - или все же хочет попробовать с кем-то еще. Мысли о Джоне все тут, и Шейн знает, что в большинстве случаев именно дети страдают от развода родителей. Может, Джона и выглядит так, как будто ему наплевать - но если это не так? Если это, черт возьми, не так - и что с ним будет, если они с Эйприл разведутся? Нарушится пусть и не самый лучший, но уже устоявшийся порядок? Вдруг это заставит сына окончательно замкнуться в себе?
Мысли тягостные, от таких не уснешь. Шейн споласкивает стоящий дном вверх на раковине стакан для зубных щеток, наполняет его холодной водой  и выпивает - становится легче.
Вытирается застиранным до кое-где марлевой толщины полотенцем - лицо, руки, шею. Забывает о снятом во время умывания и положенном на пыльную полочку под зеркалом обручальном кольце, выходит в комнату - Эйприл и Джона заняли одну кровать, судя по всему, уже спят, по крайней мере, у обоих дыхание ровное, и Эйприл даже не подстерегает его в темноте, чтобы сказать еще какую-нибудь гадость вроде того, что он неудачник.
Может, так и есть, устало думает Шейн, раздеваясь и вытягиваясь на второй кровати под скрип пружин, прямо поверх одеяла - ему все еще жарко, но, может, к утру посвежеет.
В номере пахнет сыростью, пылью и - совсем слегка, как будто для вида - лимонной полиролью. Такой, самой дешевой - они тоже покупают такую домой, с этим синтетическим лимонным запахом, который для Шейна плотно ассоциируется с нежеланием возвращаться домой.
Он с трудом засыпает - долго ворочается под скрип кровати, переворачивает подушку, пытаясь найти положение получше. Прежде у него не было проблем со сном, но, должно быть, сказывается усталость, или все эти слова, что он так и не сказал Эйприл - про то, что она делает хуже. Про то, что он не виноват, что она не смогла найти работу, где платят больше, не виноват, что их сын нуждается в постоянном присмотре, не виноват, что весь их брак похож на ночной кошмар - он просто понятия не имеет, как все исправить, потому что не понимает даже, где все пошло не туда...

Когда Эйприл его будит, ему кажется, что он и не спал - но все же это не так, просто все эти тревожные мысли его не отпускали, и он ни хрена не отдохнул, просыпается таким же вымотанным и усталым, каким вошел в этот номер.
И таким же грязным, черт возьми.
- Посмотри в ванной, - говорит он жене - потому что так просто не бывает. Джона не может пропасть - он не выходит без них, нелепо предполагать, что окружающий мир вдруг заинтересовал его настолько, что он проснулся и пошел исследовать его в одиночестве.
- В смысле, пропал? - все же просыпается окончательно Шейн, садится на кровати - Эйприл стоит рядом, в одной старой вытянутой майке, которая ей едва зад прикрывает, и понятно, что ни хрена это не какая-то ее дебильная шутка.
И все же Шейн оглядывается, как будто Джона может спрятаться под кроватью или за тумбочкой и вот-вот выскочит из своего укрытия со смехом. Другой ребенок - возможно, но не Джона. Конечно, не Джона, и номер не настолько роскошный, чтобы нужно было в самом деле переворачивать все вверх дном: нечего переворачивать. Две кровати, тумбочка между ними, куда Шейн все же заглядывает чисто из какой-то совершенно безумной надежды. Пустой шкаф,  между распахнутых дверок которого виден чемодан. Пустая ванная комната - только сверчок в складках шторки душа.
Шейн даже под кровати заглядывает - при свете тусклой лампочки Джоны по-прежнему нет.
Зато дверь номера не заперта - хотя Шейн отлично помнит, как проверил, заперлись ли они, прежде чем отправился в ванную.
Не заперта - значит, Джона ушел.
Сам оделся - на кособоком стуле висит курточка, но не видно ни джинсов, ни кроссовок, ни майки, и даже носков нет. Джона самостоятельно оделся, полностью оделся сам - и ушел.
- Я думал, он не умеет одеваться сам, - заторможенно роняет Шейн, вставая на пороге номера и оглядывая парковку. Сына нигде не видно - Шейн делает несколько шагов по холодному с ночи асфальту, чуть влажному, будто лоб в испарине, и босые ступни реагируют на это мурашками по спине.
Заглядывает за припаркованную хонду.
- Джона! - зовет, сперва не очень громко, но достаточно, чтобы ребенок, заигравшийся у домика администрации, услышал. - Джона! Возвращайся!
Тоже глупая мысль - даже если услышит, не факт, что вернется.
- Джона! Джона, старик, иди сюда!
В соседнем номере кто-то недовольно ворчит, просит Шейна заткнуться - Шейну наплевать.
Он возвращается в номер, подхватывает джинсы, влезает в них почти на бегу - и через минуту уже стучится в дверь администрации.
Из-за двери слышится полный недовольства шум, но вчерашняя старуха, на сей раз без парика, но с сигаретой в беззубых - наверное, снимает протез на ночь - деснах все же открывает дверь.
- Ну чего? Выезд в десять, если хотели выехать пораньше, надо было предупреждать вчера, - ворчит она, глубоко затягиваясь.
- Мой сын, - говорит Шейн. - Мальчик, одиннадцатилетний мальчик, вы его не видели? Мы с женой проснулись, а его нет в номере, он к вам не заходил?
Старуха стряхивает пепел с сигареты, с любопытством смотрит на звездообразный шрам на груди Шейна, на три пальца ниже ключицы - это входное отверстие, аккуратное, даже красивое в некотором смысле, выходное - куда хуже, несмотря на старания хирурга.
- Такой невысокий для своих лет, темные волосы, порядком отросшие, одет в синюю футболку? - спрашивает старуха.
Шейн торопливо кивает: по описанию это Джона.
- Да, точно. Это он! Где вы его видели? Он у вас? - Шейн кидает взгляд за спину старухи, в порядком захламленное помещение.
- Нет, - разбивает его надежды ведьма; Шейну кажется, с удовольствием. - Его здесь нет. Но я его видела. Пораньше, может, часа два назад. Выходила кормить Мистера Черча и видела вашего парня. Сидел вон там, на бордюре, с какими-то листками в руках. Рисовал, что ли - листы такие, как для рисования.   Я окликнула его, а он мне помахал, но ничего не ответил...
Что-то не вяжется, думает Шейн. Джона - помахал незнакомке?
- Вы уверены, что это был именно этот мальчик?
- Абсолютно, - подтверждает старуха. - Я на зрение не жалуюсь, хорошо его рассмотрела. Похож на ваше описание. Рядом с ним еще игрушка лежала, эта, на батарейках, мои внуки за такую постоянно дерутся...
- Геймбой, - говорит Шейн, думая, что могло заставить Джону выйти из номера - и где он сейчас. - А потом? Не видели, куда он потом пошел?
Старуха кивает на дорогу, ведущую в лес. Ее мясистые подбородки мягко качаются, вызывая у Шейна ассоциации с пудингом.
- Вон туда.
- И вы отпустили? Отпустили ребенка в лес? - злится Шейн, а старуха просто пожимает плечами.
- Ему лет десять на вид - погуляет, да и вернется. Проснулся пораньше и заскучал, вот и все. У нас тут спокойные края, да и до охотничьего сезона еще далеко. Может, играет в освоение фронтиров. Мальчишки все такие, непоседы да и только.
- Нет, - говорит Шейн. - Не этот. Он... Особенный. Мой сын особенный. Он не выходит один из дома. У него... расстройство.

- Эйприл! - возвращается он к жене. - Владелица мотеля говорит, что видела, как Джона шел в ту сторону - со своей игрушкой. Я хочу пройтись в ту сторону, а ты пойди к шоссе, вдруг он потом решил посмотреть на машины. Старуха сказала, он сначала сидел на парковке, это часа два назад было, а потом шел по дороге - черт, за два часа он мог обратно в Джорджию дойти...
Несмотря на слова старухи, Шейн знает - даже в самых спокойных краях нет-нет да происходят дурные вещи, по настоящему дурные вещи, и не хочет, чтобы с его сыном случилась одна из таких вещей.
Мир изменился, непоправимо изменился - даже дети больше не в безопасности, думает помощник шерифа Бротиген, натягивая вчерашнюю майку, даже не вспоминая, что вчера вывернул ее наизнанку, надеясь, что запах немного выветрится.
- Я пробегусь следом, встречаемся здесь. Если через, - Шейн медлит, - час не вернусь, звони в полицию. Пусть лучше они найдут его  в двух милях возле какого-нибудь ручья, чем мы потеряем еще время, поняла? Сделаешь? Вызовешь полицию?
Шейн коп - и хорошо знает, как в случае пропажи человека важны первые сорок восемь часов, а когда пропадает ребенок, этот срок уменьшается вдвое.
И как стремительно тают шансы найти исчезнувшего - живым - когда первые двадцать четыре часа истекают. К тому же, вокруг лес - лес, в котором городской ребенок, ребенок, блядь, с аутическим расстройством, может запросто потеряться.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
К его удивлению, Эйприл не спорит - это Эйприл-то, которая редко когда воздерживается, чтобы не сказать ему пару ласковых. Но не сейчас, сейчас она кивает, торопливо натягивает джинсы, как будто до его возвращения ей это даже в голову не приходило - как будто (и эта мысль нравится Шейну, необоснованно, нелепо нравится) ждала, что он вернется с Джоной.
Не спорит, соглашается, повторяет, что он ей велел - а потом, и тут Шейн бросает на жену удивленный взгляд, просто не может сдержаться, просит господа сохранить им сына.
Искренне, с такой любовью, что Шейна это цепляет, прямо всерьез цепляет, и отвлекает от того, что Эйприл пыталась до него донести: Джона взял портфель и геймбой, в смысле, ушел с вещами.
Понимает Шейн это уже много позже, когда, обувшись и вылетев из номера, он отмахал уже порядка полмили в направлении, указанном владелицей мотеля, все дальше углубляясь в лес прочь от федерального шоссе.
Здесь тихо - даже выросшему в тихой провинциальной Мариэтте Шейну эта тишина кажется совсем уж напрягающей. Разве в лесу не должны петь всякие птицы, шелестеть листва, трещать ветви под копытами оленей и все такое прочее? Но здесь тихо, совсем тихо, Шейн все дальше уходит по этой дороге, прислушиваясь и время от времени зовя сына. Эхо возвращает ему собственный голос с искажением, будто кто-то насмешничает в кустах вдоль дороги, передразнивает голос Шейна, следит... Глупость, конечно, да и Шейн не из пугливых, но это ощущение, что за ним следят, становится все сильнее с каждым шагом, не отпускает, холодным потом выступает на спине и шее.
Что его сильнее всего напрягает, так это то, что нет никакой причины для дискомфорта - это всего лишь лес, совершенно пустой лес, но откуда ему знать, каким должен быть виргинский лес, он никогда в жизни не забирался так далеко от дома - но дискомфорт есть, Шейн будто в облаве участвует. Каково здесь было идти Джоне, задается он вопросом. Чувствовал ли сын то же, что чувствует он, Шейн?
И если да - то что заставило его идти дальше?
У самого Шейна все сильнее желание - да что там, очень сильное, едва контролируемое желание - вернуться обратно. Вернуться обратно в мотель, собрать вещи, сесть в тачку...
Он давит это желание удивляясь сам себе: вернуться обратно и что же, бросить Джону здесь?
И Джону, и Эйприл, шепчет что-то внутри него. Оставить их обоих здесь, вернуться в Мариэтту и забыть обо всем - пригласить выпить Кэти Леншерр, трахнуть ее в их с Эйприл постели, перевернув на живот...
Эта мысль - его собственная мысль - удивляет Шейна даже сильнее, чем нежелание быть на этой дороге: не так у них с Кэти далеко зашло, чтобы всерьез размышлять о том, как бы ее трахнуть, да и сама по себе эта мысль отдает полным безумием, мысль бросить Эйприл и Джону на полпути в Нью-Йорк.
Шейн останавливается, вытирает со лба выступивший пот - он идет быстро, чертовски быстро, куда быстрее, чем ходит Джона, как далеко сын мог бы уйти?
На обочине что-то белеет.
Шейн сходит с выцветшей, едва проглядывающей желтым на светло-сером, покрытом трещинам асфальте, разделительной линии, по которой идет, инстинктивно, не раздумывая держась подальше от леса, обступающего дорогу густым подлеском, подходит ближе, наклоняясь.
Это листок бумаги - дешевенькой бумаги из детских альбомов для рисования, каких полно у них дома. Уже наклонившись, Шейн замирает, будто не решаясь поднять лист - а потом стряхивает это нелепое оцепенение, поднимает, озираясь, все еще уверенный, что за ним наблюдают, наблюдают и сейчас бесшумно покатываются от смеха, наслаждаясь его замешательством.
Затем переворачивает лист чистой стороной вниз и смотрит.
Прямо посреди листа, отчетливо, будто в учебнике по криминалистике, над которым Шейн сидит весь этот год, урывками, тратя каждую свободную минуту в надежде сдать на детектива и получить лишние сто долларов в неделю, отпечаток ребристой подошвы кроссовка. Детского, судя по размеру, даже не женского - и что самое примечательное, Шейн отлично узнает рисунок на отпечатке. Это чертовы рибоки - рождественский подарок для Джоны, из самой Атланты.
Этот отпечаток его поражает - это странно, ведь он и ищет сына, так что же такого в том, что находит его следы?
Слишком нарочито, отвечает сам себе Шейн.
Слишком нарочито, как будто этот лист оставили здесь специально для него, как будто кто-то ждал, что он пойдет здесь.
Чувство, что за ним наблюдают, становится еще острее, внутренности сжимаются в холодный тяжелый ком, как будто он проглотил булыжник.
Шейн сглатывает, дышит ровно, и теперь до него доходит, что это за лист.
Это рисунок - рисунок Эйприл, он сто лет не видел, что она рисует, но все равно тут же узнает ее стиль. Только не узнает то, что нарисовано: страница неравномерно разделена на несколько частей, как комикс, в первом поле симпатичная женщина, в которой Шейн угадывает жену, вытягивает вперед руку, как будто защищая мальчика своим телом. На втором рисунке мужчина - темноволосый, с жесткими, будто рублеными чертами квадратного заросшего щетиной лица, одетый в длинный плащ, хохочет, обещая, что все равно доберется до ее сокровища. На последней картинке женщина гордо отвечает, что такому не бывать - а мальчик, в котором нельзя не узнать Джону, выглядывает из-за ее спины, прижимая к груди гейбой.
Шейн стоит, как громом пораженный - вот так Эйприл видит их брак?
Медленно - ему, черт возьми, нужно об этом подумать, а еще подумать, что этот рисунок здесь делает - он складывает лист вчетверо, сует в задний карман и снова пускается в путь по дороге.
Впереди сквозь кусты смутно различим дорожный знак. Шейн напрягает зрение и снов останавливается: это указатель. Такой, старомодный, нередкий на второстепенных шоссе внутри штатов, и на этом две надписи: Безнадега и Восемь миль. Указатель выцветший, когда-то темно-зеленый, но сейчас похож на застиранную тряпку. В названии городка несколько дыр. Шейн подходит ближе, чтобы проверить свою догадку, останавливается почти под чуть покосившимся знаком, поднимает голову.
Так и есть - это пулевые отверстия.
Кто-то расстрелял указатель - причем очень давно.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
От расстрелянного указателя ведет тропа - прочь от асфальта, через кустарник и подлесок, просто узкая тропка, едва заметная. В какой бы части Виргинии они не застряли, здесь явно не широко распространены вылазки в лес отрядом бойскаутов.
Шейн пытается припомнить, видел ли на карте это название - Безнадега - поблизости от И-95, но ничего подобного не припоминает. Впрочем, это его не удивляет: судя по состоянию асфальта и самого указателя, выцветшего, покореженного, с дырами от пуль в металлическом щите, Безнадега вполне может быть одним из этих городов-призраков, постепенно пришедших в упадок и опустевших после одного из экономических кризисов и теперь исчезнувших с карт и сохранившихся лишь в памяти старожилов.
Мог ли Джона отправиться туда, привлеченный этим ореолом тайны вокруг заброшенного города с таким экзотическим названием?
Шейн понимает, что цепляется за эфемерную надежду - его сын не такой, как другие мальчишки его возраста. Его внимание редко привлекают приключенческие истории, он равнодушен к тому, что для другого мальчика стало бы непреодолимым соблазном, однако никаких других вариантов у Шейна нет: либо эта тропа, либо город.
Он сходит с асфальта, ступает на тропу.
Густая трава мягко приминается под кроссовками, оставляя на их грязной поверхности влажные полосы - роса еще не высохла в тени кустарника.
Шейн пялится под ноги, пытаясь разглядеть следы сына - он не рейнджер, но все же и не какой-нибудь белый воротничок из офиса, высматривает примятую траву, сломанные ветки или нитки на кустах, однако пока никаких следов. Против воли, Шейн все думает о том листке, который он подобрал на асфальте неподалеку - это был след, след, который убедил его, что Джона был здесь, но чем дальше он углубляется в лес, тем сильнее ему кажется, что он идет по дорожке из хлебных крошек, выложенной для него кем-то, чьи намерения ему совсем неочевидны.
Кем-то, но не Джоной.
Тропа не становится ни уже, ни шире - лес по-прежнему молчалив, слышно только дыхание Шейна и шелест приминаемой травы, становящейся все реже в тени деревьев, да где-то над ухом пищит комарье. Разве в лесу не должно быть шумнее, задается тупым вопросом Шейн. Разве здесь не должны быть всякие птицы, может, даже звери?
Олени, почему-то приходит ему в голову, но да - олени.

Тропа ведет его все дальше. Шейн сетует, что не захватил из номера часы - они так и лежат под тощей подушкой, куда он положил их перед тем, как пойти в ванную. Утром, разбуженный Эйприл, он, конечно, и вовсе забыл о часах, едва оделся, чтобы выскочить на поиски сына, но теперь он хотел бы знать, сколько уже идет по этой узкой тропе среди притихшего леса. Десять минут? Двадцать? Больше?
От этого ощущения безвременья Шейну не по себе - а он еще считал себя толстокожим. Все дело в тишине, убеждает он себя, в тишине и беспокойстве за Джону - но помимо часов ему не хватает беретты, оставленной в рюкзаке. Не то чтобы здесь ему что-то угрожает, здесь попросту никого нет, кроме него, но ему было бы спокойнее, будет у него пушка с собой.
Ничего такого - просто спокойнее.
Он едва успевает додумать эту мысль, как вдруг за серыми стволами деревьев мелькает что-то светлое - Шейн касается пустого бедра, как будто надеется обнаружить там кобуру, глупо усмехается, как будто его кто-то мог застать за этим действием, и, отводя от лица гибкие зеленые ветви разросшегося кустарника, выходит. Здесь тропа становится чуть шире - это не поляна, скорее, намек на поляну, и посреди тропы стоит детская кроватка, перегораживая путь.
Шейн подходит ближе, удивляясь этому - что здесь делает кроватка?
Она пуста - он почти ждет, что там будет лежать младенец, но кроватка пуста, аккуратно застелена, пуховое светло-желтое одеяльце тщательно сложено и разглажено, крошечная подушка в головах. По ней с манерной неторопливостью ползет огромный жук, его хитиновый панцирь отливает перламутровой зеленью, но кроме этого насекомого ничто не выдает, что кроватка появилась здесь не перед самым приходом Шейна, такой новой и чистенькой она выглядит, разве что роса осела на одеялке и деревянных бортах.
Кроватка дорогая - Шейн понятия не имеет, сколько она стоит, но точно знает, что она очень дорогая, из натурального светлого дерева, как следует обработана, нет нигде штампа массового производителя. Может, она ручной работы, но все это нисколько не отвечает на вопрос, почему эта кроватка брошена в лесу.
Шейн оглядывается и ему кажется, что впереди он видит силуэт: кто-то уходит прочь, дальше по тропе. Кажется, женщина - женщина в длинном светлом не то платье, не то пальто.
- Мэм! - окликает ее Шейн, огибая кроватку. - Мэм, постойте, мэм, я ищу своего сына... Вы не видели мальчика? Одиннадцать лет, невысокий, темные волосы?..
Женщина продолжает удаляться, почти теряется за деревьями, и Шейн срывается с места, намереваясь догнать ее.
Она как в воду канула - он едва не бежит по тропе, спотыкаясь о корни и сучья в густой траве, но никак не может догнать незнакомку, только по-прежнему впереди мелькает белый силуэт.
Тропа становится едва проходимой - камни, сучья, старые корни кустарника ммешают ему, цепляются за одежду; Шейн не смотрит под ноги, чтобы не упустить из вида женщину в белом, и спотыкается об пень, торчащий посреди травы, катится по склону оврага, цепляясь за камни.
Пока встает, пока выбирается из этого оврага - бабы уже не видно. Прихрамывая, Шейн торопится дальше, продолжая ее звать - все так же бессмысленно.
Он продолжает идти по тропе, уверенный, что рано или поздно догонит незнакомку: любая тропа введет куда-то и, возможно, там он найдет и Джону, и когда впереди сквозь стволы деревьев видит просвет, ускоряет шаг, тяжело хромая
И выходит к асфальтовой дороге - выбирается из леса прямо под растрелянным указателем на Безнадегу, с той же надписью о восьми милях до города.
Это тот же указатель, уверен Шейн - невозможно допустить, что здесь два одинаковых указателя, с одинаковыми дырами от выстрелов в ржавом металлическом щите. Куда проще допустить, что это он, Шейн, случайно повернул назад по тропе, не заметив этого, может, пока разглядывал кроватку, может, когда споткнулся, если бы не одно но: Шейн уверен, что не поворачивал. Уверен, что так и шел прямо - у него с детства будто компас в голове, он никогда не теряет выбранного направления, однако прямо сейчас, сбитый с толку, стоит на том же месте, откуда спустился на эту тропу.
Пока он пытается понять, как так вообще получилось, издалека нарастает шум мотора - со стороны Безнадеги из-за поворота появляется полицейская тачка с броской надписью "управление шерифа" на боку.
- Эй! - Шейн торопится взобраться на дорогу, размахивает руками - разумеется, он рад появлению полиции, привык считать всех копов братьями, думает, что теперь все наладится, Джону найдут. - Эй! Стой! Остановись!
Тачка - потрепанный форд - даже не притормаживает, проносится мимо, обдавая выскочившего на асфальт Шейна мелкими камешкам из-под колес. Шейн замечает только грузный профиль здоровяка за рулем - коп и впрямь настолько крупный мужик, что кажется, будто едва втиснулся в кабину.
- Твою мать! - раздраженно бросает Шейн, когда полицейский форд удаляется, не затормозив и не остановившись. - Сука!
Коп не мог его не заметить - ладно, думает Шейн, должно быть, тот и в самом деле торопился. Может, час прошел, пока он плутал по лесу, и Эйприл уже вызвала полицию? Заняться пропажей ребенка куда важнее, чем подбирать на шоссе бродяг, пытается успокоить себя Шейн, думая, что кое-что еще показалось ему странным.
Коп на него даже не посмотрел. Даже головы не повернул, вот что.
Хромая, Шейн прется по шоссе обратно, к мотелю.

Когда он возвращается, форд уже припаркован рядом с их хондой, а дверь номера, в котором они ночевали, открыта. Старуху не видно, Джону тоже.
Шейн входит в номер и здоровяк в форме, стоящий посреди небольшой комнаты, которая на контрасте кажется еще меньше, оборачивается, неторопливо касается полей шляпы, которая плотно сидит на его голове.
- Сэр, вы, я так полагаю, мистер Бротиген? Отец пропавшего мальчика?
- Да, - буркает Шейн, который все еще злится из-за того, что коп не притормозил на дороге - эта прогулка обратно уже вовсе не принесла никакого удовольствия. - Почему вы не остановились? Там, в миле отсюда, когда я выскочил на шоссе? Джона не вернулся?
Коп смотрит на него абсолютно равнодушно. У него круглое, какое-то младенческое лицо, розовое из-за экземы, проступившей не то из-за жары, не то из-за чего-то еще, светло-серые глаза кажутся слюдяными лужицами, глубоко утопленными в ярко-розовую плоть. Неожиданно маленький для такого крупного мужика рот крепко сжат.
- Должно быть, не заметил вас, сэр. Где, говорите, мы пересекались? - каждое слово похоже на камешек, который коп выпускает изо рта, опасаясь выплюнуть и остальные.
Шейн хмыкает.
- Ну конечно! Ты едва не сбил меня, приятель! Там, под указателем на Безнадегу. Теперь в памяти прояснилось?
Коп равнодушно пожимает плечами, поворачивается к Эйприл.
- Почему вы думаете, что ваш сын пропал, миссис Бротиген? Он мог просто решить поиграть в лесу.

Шейн садится на кровать, вспоминает о часах - откидывает подушку, чтобы забрать часы, но на тощем матрасе рядом с часами лежит его беретта.
Он понятия не имеет, как пушка оказалась у него под подушкой - точно помнит, что завернул ее в одежду на дне рюкзака, но вот же она, лежит прямо на простыне. Могла ли Эйпри положить беретту ему под подушку, тупо думает Шейн. Шансов мало - едва ли она вообще была в курсе, что он взял с собой оружие.
- Сэр! - вот теперь голос копа звучит куда тверже. - Сэр! Немедленно встаньте и отойдите от кровати! Держите руки так, чтобы я их видел! Это ваше оружие, сэр?
Шейн делает, как сказано - держит ладони развернутыми к копу, видит, как тот схватился за рукоятку своей пушки, и с трудом давит нервный смешок.
- Спокойно! Нет, серьезно, приятель, спокойно! У меня есть разрешение! Есть удостверение - я полицейский. Помощник шерифа из Джорджии, округ Кинг. Все в порядке, правда. Мы по одну сторону. Сейчас я медленно наклонюсь за сумкой и достану бумажник, ок? И ты убедишься, что я свой - что я из хороших ребят.
Коп кивает, но руку от пушки не убирает.
- Пожалуйста, сэр, подтвердите свои слова. Мэм, встаньте туда же, чтобы я видел вас обоих.
Шейн наклоняется, вытаскивает рюкзак из-под кровати, стараясь не обращать внимания на то, как у него повлажнели ладони - это просто нервная реакция, подумаешь, кто угодно начнет нервничать, когда на него наставили ствол, особенно если два месяца назад его подстрелили в дурной перестрелке.
- Минуту, офицер, - говорит он, перерывая рюкзак - бумажника нет. Ощупывает карманы джинсов - пусто. На тумбочке при кровати тоже пусто.
Шейн старается рассуждать здраво - оставить бумажник в закусочной он не мог, он точно помнит, как убирал сдачу, значит, наверное, бросил в хонде и забыл забрать вечером, на фоне усталости и воплей Эйприл из-за чертовой вазы.
Он выпрямляется от рюкзака, поворачивается к копу, улыбается, очень надеяясь, что улыбка не кажется натянутой.
- Слушай, приятель, я, наверное, оставил бумажник и значок в машине. Синяя хонда, ты ее наверняка видел - там. Давай я схожу и принесу, ок?
Коп указательным пальцем отстегивает ремешок на кобуре - Шейн смотрит на это, не веря своим глазам: этот здоровяк что, правда готов пристрелить его?
- Не надо, приятель, - говорит Шейн. - Это просто моя забывчивость. Давай выйдем к машине и я тебе покажу все бумажки. Не надо пугать мою жену, мы и так изрядно взвинчены.
- Оба, выходите из номера, - роняет коп. - Да, мэм, вы тоже. Я не оставлю вас в номере. Идите к машине и да поможет вам Тэкс.
Тэкс? - удивляется мысленно Шейн, пересекая номер. Здоровяк сказал "Тэкс"? Что это значит?
Но он быстро забывает об этих мыслях, когда не может найти ни свое чертово удостоверение, ни разрешение на ношение и в машине тоже. Бумажник валяется на сиденье, но нужных бумаг нет - а коп теряет терпение.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Когда коп говорит, что задерживает их, Эйпри смотрит на Шейна - Шейну кажется, что со злостью, и, черт возьми, у нее есть основания смотреть на него недовольно.
Шейн еще далек от мысли, что у них реальные проблемы - вся эта буколическая обстановка, лес, пустой мотель, потому что даже тех двух автомобилей, что вчера здесь стояли больше нет, как будто остальные постояльцы освободили сцену для главных действующих персонажей, старуха, стоящая на пороге дома администратора, все это выглядит слишком мирно, слишком безобидно.
- Окей, - говорит Шейн, поднимая обе ладони вверх - сигнал на всеобщем языке жестов, обозначающий, что он безобиден. - Окей, приятель, только не горячись. Никаких проблем. Доберемся в участок, вы там сделаете телефонный звонок и займемся по-насттоящему важным - пропажей одиннадцатилетнего пацана!.. Пожалуйста, приятель, пусть моя жена останется здесь, хорошо? Она тебе не нужна, пушка моя, другого оружия у нас нет. Пусть она останется здесь, на случай, если Джона вернется? Она верно сказала, у него расстройство аутического спектра, он аутист. Любая непонятная ситуация может поставить его в тупик. Если он вернется и не найдет никого из нас... Приятель, ты же знаешь, о чем я. Ему всего одиннадцать. Я поеду с тобой, но пусть она останется.
На последних словах он указывает на Эйприл.
- Через час мы вместе посмеемся над всем этим, я куплю тебе кофе за беспокойство, кофе и, - Шейн окидывает взглядом всю здоровую комплекцию копа - тот не жирный, но реально здоровый, просто огромный, огромная голова как круг сыра, руки как окорока, широченные плечи, натянувшие оливковую ткань форменной куртки, грудная клетка как у рэгбиста в защите, самый крупный мужик из всех, кого Шейн видел, а у себя в участке он и сам считался не мелким, но куда он со своими шестью футами против этого местного копа, который даже по скромной прикидке выше его на голову? - обед в любом месте на выбор, но если Джона вернется, когда нас обоих здесь не будет, перепугается и уйдет снова и на этот раз окончательно потеряется, это будет уже не так смешно. Ты же знаешь - я знаю, и ты знаешь - что важны первые часы. При пропаже людей самые важные - это первые часы, а мы потратим их на выяснение, кто я такой... Серьезно, приятель, я не против, ты все правильно делаешь, это мой косяк, с документами, ума не приложу, куда я дел значок и разрешение, но пусть жена остается и ждет ребенка здесь. Забери ключи от нашей тачки, она никуда не денется - с ней целый чемодан со шмотками...
- Хватит! - неожиданно рявкает коп, обрывая настойчивые просьбы Шейна и снова кладя руку на кобуру.
Шейн ловит в этом что-то неправильное - может, то, что, несмотря на грозный тон, по лицу копа не заметно, что тот хоть немного раздражен?
Коп смутно напоминает Шейну кого-то, но он пока не может сказать, кого.
- Оба в мою машину, живо! На заднее сиденье! Я не буду повторять дважды!
Это уже ни в какие ворота - Шейну кажется, что коп его даже не слушал.
- Я тебе еще раз говорю! Оставь Эйприл здесь! Мой сын может вернуться в любой момент, а нас обоих не будет, понимаешь ты это, сукин сын, или нет?! - взрывается Шейн, подскакивая ближе, бросая любые попытки выглядеть безобидным - его прямо с ума сводит, как этот придурок не может врубиться, что их главная заботе сейчас, это исчезновение Джоны, а не беретта Шейна.
Он не думает, что коп в него выстрелит - тот и не стреляет: с какой-то змеиной скоростью перехватывает Шейна в полунэльсоне, пинком под охромевшее в лесу колено заставляет потерять равновесие, провозит лицом по крыше своего потрепанного форда. Все это чертовски быстро - на самом деле, очень быстро, но даже хотя Шейн и понимает, что происходит, он не может вывернуться из хватки: эта огромная туша прижимает его к форду, как будто железнодорожным составом придавило. А затем Шейн слышит щелчок и чувствует прикосновение металла к своим запястьям, завернутым за спину.
Здоровый сукин сын нацепил на него наручники! Наручники, блядь!
Коп одной рукой продолжает удерживать Шейна - тот хотел бы думать, что просто не успел воспользоваться ситуацией, но дело в другом, не не успел, а не смог, не смог даже дернуться - а второй распахивает заднюю дверь форда и заталкивает Шейна в тачку, как мог бы затолкать в комнату расшалившегося ребенка.
Шейн валится боком на сиденье - скованные за спиной руки не особенно дают удержаться ровно - приподнимается, пока коп засовывает в форд еще и Эйприл.
Это стандартная патрульная машина - ее заднее сиденье отделено от передних мелкоячеистой решеткой, а на дверях нет ручек.
Я арестован, думает Шейн с каким-то нелепым всплеском безумного веселья, отплевываясь от пыли с крыши форда. Я, твою мать, реально арестован.
- Сидите здесь, мышки, - говорит коп, наклоняясь возле окна в двери водителя, на котором стекло опущено. Для того, чтобы заглянуть в салон, здоровяку приходится сложиться пополам, и его огромное розовое лицо на миг заслоняет все.
- Я скоро вернусь. Сидите тихо-тихо, мышки, чтобы не привлечь оленей. Тэкс!
Он уходит обратно в номер Бротигенов - Шейн смотрит в раскрытую дверь номера, чтобы не смотреть на Эйприл, выпрямляется на сиденье, почесывая ссаженную щеку о плечо.
- Звонок в округ Кинг решит проблему. Права в бумажнике, ему просто нужно убедиться, что я коп. Он позвонит и отпустит нас... Но Богом клянусь, если из-за его паранойи с Джоной что-то случится, я его живым закопаю! - мрачно обещает Шейн, гипнотизируя взглядом темный проем раскрытой двери в их с Эйприл номер.
Старуха предпочла скрыться у себя, на стоянке пусто - только хонда Бротигенов с раскрытой дверью сиротливо стоит в паре футов, да птицы вопят над мотелем.
Джоны нет и Шейн не может не думать о том, а что, если они его не найдут. Если никогда больше не увидят сына.
И эта мысль вызывает в нем слишком много такого, в чем он не хочет признаваться даже себе.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Форд выезжает с парковки. На мгновение в окне домика администрации появляется лицо старухи и тут же пропадает, мотель кажется не просто пустым, а каким-то брошенным: их номер с распахнутой дверью, хонда. Как будто кто-то бежал отсюда, подгоняемый страхом.
Значит, Безнадега - от названия веет дурной историей, но Шейн не считает, что сейчас самое время, чтобы расспрашивать копа о том, почему его городок так называется. Или о том, кто расстрелял щит-указатель на шоссе.
Может, потом, когда они наконец-то прояснят всю эту ситуацию, разберутся во всем и начнут уже, наконец, искать Джону - но не раньше.
Он все еще думает, что скоро это произойдет - прояснение ситуации.
Потому что это же нормально, так и должно быть - они разберутся и все пойдет как должно.
Только одно мешает Шейну как следует проникнуться этой мыслью: слова Эйприл.
Она сказала - бросила ему упреком - что это он положил беретту под подушку. Достал из сумки и переложил, как будто в самом деле боялся, что в том мотеле, "Лесной грезе", на них кто-то нападет.
Но этого не было. Он не делал этого - того, в чем она его обвиняет. Не перекладывал ствол из сумки, да и с чего бы ему это делать, Шейн не параноик, не дебил, знает правила обращения с оружием, никогда не оставляет патроны в магазине, когда приходит домой, никогда не кладет пушку там, где ее может найти Джона.
Никогда - значит никогда.
И вчера вечером, ночью или сегодня утром тоже.
И он готов поклясться, что когда утром проснулся, беретты не было под подушкой - он бы почувствовал, может, вообще бы уснуть не смог, не такие уж хорошие подушки в этой дыре, даже если бы и возомнил себя техасским рейнджером, не расстающимся со стволом.
Как беретта перекочевала к нему под подушку? Ее кто-то переложил, причем после того, как Шейн ушел из номера на поиски сына - кто-то покопался в его вещах, вытащил ствол из-под всех вещей и пристроил под подушку.
Это дикая мысль - Шейн отдает себе отчет, что она похожа на одно из тех оправданий, которые иногда пытаются скормить ему взятые за жопу уроды: я не виноват, офицер, меня подставили, я впервые вижу эту травку, кто-то подкинул ее мне, честное слово, - но это единственная мысль, которая может хоть как-то объяснить то, что случилось, потому что сам Шейн пушку не трогал.
Кто-то другой сделал это - пока Шейн кружил по той тропе.
- Я этого не делал, - говорит он жене, отворачиваясь от стекла, за которым все пытался разглядеть Джону из проносящегося форда: здоровяк покрышек не жалеет, гонит на третьей, как будто уверен, что дорога совершенно свободна до самого города. В салоне тачки резко пахнет потом и чем-то еще - чем-то тухлым, как может пахнуть сэндвич с тунцом, оставленный надолго на солнце. Несмотря на то, что Шейн едва ли ужинал и не завтракал, этот запах отбивает даже намек на мысль о еде.
Эйприл смотрит на Шейна с недоумением.
- Не клал пушку под подушку, вообще не доставал. - Поясняет Шейн, говоря тихим, ровным голосом - тем самым, которым говорил при Джоне, когда Эйприл в очередной раз пыталась выебать ему мозг. Почему-то ему кажется, что сейчас этот тон уместен.
Коп бросает форд в поворот, непристегнутых пассажиров сзади кидает в одну сторону, затем в другую - Шейну сложно сохранять равновесие с руками за спиной, так что он тяжело валится на Эйприл, прижимая ее к двери.
- Если это не делал я и не делала ты, значит, сделал кто-то еще. Вспомни, ты запирала номер, когда пошла искать Джону?
Нелепо предполагать, что старухе зачем-то понадобилось это делать - едва ли она рассчитывала поживиться имуществом Бротигенов, которые точно не выглядят Рокфеллерами, случайно завернувшими к ней на огонек в поисках приключений - но кто еще мог знать, что один из номеров сдан?
Кто угодно, обрывает себя Шейн - они вдоволь пошумели на парковке и вечером, и утром, да и у владелицы мотеля наверняка есть мастер-ключ от всех номеров.
Выпрямляясь, Шейн бросает взгляд вперед, за сетку - на приборной панеле форда закреплена рация, какие часто можно увидеть в полицейских автомобилях, только вот пользы от нее сейчас нет: тугая спираль провода вырвана из гнезда, подскакивает на каждом камне на дороге.
Сломанная рация, слишком тесная форма, абсолютное нежелание прислушаться к тому, что и он, и Эйприл говорили о пропавшем ребенке... Шейн думает, что этот коп вполне может оказаться вовсе не полицейским.
Да, он держится как коп, и разговаривает как коп, на нем форма и он приехал в полицейской тачке - но кроме этого есть и другое. Теперь Шейн понимает, что ему показалось неправильным в глазах этого патрульного: он почти не моргал.
Однажды, несколько лет назад, во Вьетнаме, Шейн уже видел такое. Их прислали в качестве подкрепления взводу, третьи сутки удерживающему какую-то безымянную, залитую кровью высоту посреди джунглей, вертушка торопливо высадила их посреди травяного поля и тут же взмыла в небо, а к ним вышел сержант Эндрю Скотт, голый по пояс, с болтающейся на шее леской с нанизанными на нее сморщенными отрезанными ушами вьетконговцев. Он тоже почти не моргал - и что бы ни делал, смеялся, орал на тебя или перерезал горло десятилетней девчонке, пытавшейся спрятаться от американских солдат в разграбленной деревне, взгляд у него был именно такой: отстраненный, как будто он смотрит сквозь тебя, на что-то за твоей спиной.
Это воспоминание необыкновенно яркое, как будто не прошло двенадцать лет, настолько яркое, что Шейну сразу же становится совсем не жарко в тачке. Он с усилием выкидывает из головы образ сержанта, сосредотачивается на текущем моменте.
- Ты вызвала полицию? - спрашивает у жены.
- Эй, мышата, - окликает их коп - в зеркале заднего вида его глаза кажутся принадлежащими совсем другому человеку, человеку из прошлого Шейна. - я велел вам сидеть тихо!

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн еще не готов пойти дальше в своих умозаключениях, останавливается на том, что Эйприл полицию не вызывала - что-то другое привело копа в "Лесную грезу" этим утром, а не сообщение о пропаже маленького мальчика.
Что-то другое, но в мотель коп гнал точно так же - и сейчас Шейн жалеет, что коп не остановился, когда Шейн выскочил на дорогу. Жалеет, потому что тогда, возможно, он смог бы почувствовать неладное заранее - что-то заподозрить, понять, как следует разглядеть этот застывший немигающий взгляд, и тогда не дал бы этому здоровяку посадить себя и Эйприл в машину. Вообще не дал бы ему к ней - к ним обоим - приблизиться.
Эйпри хочет выяснить, как коп оказался у мотеля, спрашивает - ничего особенного, просто спрашивает о том, кто вызвал патрульного. Минутой раньше она вела себя куда стервознее, требуя сбавить скорость и вести аккуратнее - но срывается коп почему-то именно сейчас, и как срывается.
Эйприл, едва ли хоть раз слышавшая по отношению к себе настолько грубое обращение, тут же замолкает - замолкает и даже отодвигается от решетки, как будто хочет вжаться в сиденье, или вжаться в Шейна, куда угодно, чтобы спастись от этой дикой, ничем не обусловленной ярости.
Зато на Шейна вопль копа действует совсем иначе. Он даже не ожидает от себя, что способен так рассвирепеть из-за пары грубостей в адрес женщины, которую со вчерашнего вечера уже пора привыкать называть бывшей женой. Женщины, которая не спит с ним, потому что не хочет рисковать родить еще одного урода - как будто даже мысли не допускает, что от него могут быть нормальные дети. Женщины, которая его, что уж скрывать, ненавидит - ненавидит настолько, что готова на все, чтобы отравить ему каждый миг дома своими придирками, жалобами, претензиями и нытьем.
И то, что коп позволяет себе так разговаривать именно с этой женщиной, бесит Шейна настолько, что он, едва соображая, что делает, подается вперед, отталкиваясь от сиденья, вминается в сетку коленями, лбом, подбородком, не чувствуя соприкосновения с теплым металлом, нагретым в салоне.
- Еще раз назовешь ее так, - тихо и внятно говорит Шейн, обычно глотающий добрую треть произносимого в чисто южной манере, - и пожалеешь. На говно изойдешь. Разъебу тебя, как бог черепаху, в наручниках или нет.
Он смотрит прямо на профиль копа, сидящего за рулем - поэтому видит, как тот шмыгает носом, как все ярче проступают пятна экземы на его лице.
Шейн ждет - любой реакции, и когда коп резко давит на тормоза, заставляя форд встать, Шейн подбирается, готовый к драке, уверенный, что на светлом асфальте покрышки форда оставили яркий тормозной путь.
Все замирает, только черная спираль провода от рации подпрыгивает на торпеде.
Коп медленно поворачивается голову, и Шейна вновь обдает этим запахом - тухлятиной.
Под мышками у копа на светлой форме расплываются темные пятна пота, он смотрит в лицо Шейну все тем же пустым, лишенным выражения взглядом.
Из правой ноздри медленно вытекает яркая струйка крови. Коп высовывает язык, покрытый белым налетом, и слизывает кровь - все так же пусто глядя на Шейна.
Это выглядит настолько отвратительно, что Шейн отклоняется от сетки, инстинктивно желая, чтобы между ним и этим копом была дистанция, и чем больше, тем лучше. Сержант Эндрю Скотт смотрит на Шейна через глаза копа, сейчас кажущиеся дырами в полотне реальности, но кроме Эндрю Скотта, понимает Шейн, там есть кто-то еще. Что-то еще. Что-то еще смотрит через глаза копа, и под этим взглядом Шейн теряет добрую половину своей злости.
И хотя он все еще готов драться - готов, даже понимая, сейчас понимая, что этой драки ему не пережить, понимая с такой ясностью, как мог бы понять, что дело к дождю, подняв голову и увидев небо, затянутое тучами - коп, будто прочитав это понимание на лице Шейна, этим и удовлетворяется.
Разворачивается обратно на сиденье, поворачивает ключ в замке зажигания, заводя заглохший при слишком резком торможении двигатель, и снова трогает форд с места.
Шейн выдыхает - только теперь до него доходит, что он не дышал все это время - облизывает пересохшие губы, чувствуя солоноватый вкус металла сетки.
Опускает взгляд, смотрит на фигурку Супермена, которую Эйприл по-прежнему держит зажатой в кулаке.
Наклоняется к жене.
- Когда приедем, я отвлеку его, а ты сбежишь. Не жди и не оглядывайся. Я с ним справлюсь, но ты не тормози.
Шейн уже не ждет, что в конце пути их в самом деле ожидает офис шерифа в Безнадеге - скорее уж, какой-то съезд с шоссе, лесная дорога, уводящая в тупик, к заброшенной шахте или лесопилке, но тем сильнее его удивление, когда форд въезжает в город.
Совсем небольшой - Безнадега, 8 тысяч жителей, гласит щит на въезде, опять восьмерка - но настоящий город. На улицах пусто, но, быть может, дело в том, что сейчас разгар буднего дня, а местные ребятишки играют в лесу.
Шейн присматривается к магазинам и домам вдоль главной улицы, по которой тащится форд - ему кажется, что кое-где за пыльными стеклами и опущенными ставнями он видит людей, наблюдающих за тачкой, но никто не выходит на улицу, чтобы посмотреть поближе, с каким уловом прибыл патрульный.
Тачка минует ратушу, пересекает что-то типа главной площади. Напротив ратуши стоит доска объявлений наверняка прошлого века - массивные столбы, потемневшее от времени и непогоды дерево, наверняка по твердости уже сравнявшееся с железом. Вместо объявлений о ближайших аукционах, ярмарках и раундов в бинго - и всем прочим, чем живут маленькие городки - к доске прибит олень.
Здоровенная туша истекла кровью, под ним буквально лужа, и когда форд проезжает мимо, это беспокоит рой мух, снимающихся с насиженных мест.
Шейн провожает оленя взглядом.
Да что здесь, блядь, происходит.

Коп тормозит тачку возле полицейского участка, паркуется неуклюже, неумело, въезжая передними колесами на бордюр, выходит из форда, качающегося на рессорах.
Вот оно, понимает Шейн.
- Эй. Эй ты, скот, так как насчет разговора, - рычит он, маскируя под этим наглым, провокационным тоном то, что против воли будит в нем этот здоровяк - не тем, что он громадина, просто ебаная громадина, и не тем, что один раз он уже смял Шейна на раз, а тем, как смотрит. - Я к тебе обращаюсь, слышь, мудила? Давай, давай разберемся...
- Помолчите, офицер Бротиген, - говорит коп, и Шейн и правда охреневает - от того, как невозмутимо звучит голос этого мудилы, пятнадцать минут назад орущего на Эйприл, и от того, что он зовет Шейна офицером.
Офицером, блядь.
Как будто знает, что Шейн и правда коп. Как будто все это недоразумение со значком и правда всего лишь недоразумение.
Или как будто видел его значок, приходит Шейну в голову.
Коп открывает дверь со стороны Эйприл.
- Миссис Бротиген, выходите.
Только что руку не подает.
Следом кивает Шейну.
- Офицер.

В полицейском участке душно и жарко - Шейн сперва не понимает, в чем дело, потому что отчетливо слышит гул вентилятора, а затем врубается, что это шумит не вентилятор.
За центральным столом - наверняка шерифским - откинувшись в кресле, сидит мужчина в полицейской форме, безвольно раскинув руки. Его лицо прикрыто широкополой шляпой в стиле Медвежонка Смоуки - такую же шляпу носит и мудила, привезший сюда Бротигенов - но клякса крови на стене за его головой, подсохшая вместе с ошметками мозгов и костей, а также лужа загустевшей темной крови под креслом указывают, что шериф Безнадеги едва ли встанет поприветствовать гостей.
На другой стороне три небольших камеры - две свободны, а вот в третьей, крайней слева, лежит заботливо оттащенный туда, судя по кровавым следам на полу, труп. Его лицо так же прикрыто шляпой - и, судя по форме на нем, сейчас покрытой кровавыми пятнами, раньше он тоже был полицейским.
Мухи вьются вокруг обоих трупов, их-то жужжание Шейн в первый момент и принял за гудение вентилятора.
- Эйприл, давай! - орет он, разворачиваясь и, вкладывая в движение всю силу, врезается плечом в грудь копа, так, что зубы лязгают.
В груди копа что-то булькает, лопается, Шейн слышит этот звук и его едва не выворачивает, но на самого копа это почти не производит впечатления. Он стремительно хватает Эйприл за волосы на затылке, как кошку за шкирку, приходит в голову Шейна неуместное сравнение, а второй рукой бьет Шейна в лицо.
Это, блядь, супер удар - как будто этот мудила отлил себе кулак из чугуна и для смеха обернул в кожу.
Шейн налетает на стену, неудобно выворачивая плечо, а коп хватает его за шею, обхватывает горло своей здоровой пятерней, сжимает, и Шейн задыхается, задыхается, но все равно пинает его по голени, переходит к запрещенным приемам, да блядь, не время для честной игры, бьет его коленом в пах, уверенный, что вот сейчас-то мудак их отпустит, отпустит, чтобы проверить, на месте ли его бубенцы и не стекают ли они, часом, в ботинки...
Хрен там: коп будто и не чувствует, прикладывает Шейна об решетку так, что Шейн на время дезориентирован, вталкивает в камеру, захлопывает решетчатую дверь. Эйприл отправляется в центральную камеру - прямо таки Хиллтон. Щелкают замки.
Небольшое помещение участка наполняет резкая вонь аммиака.
Шейн переворачивается на полу камеры, промаргивается, пытаясь избавиться от головокружения, смотрит на копа - у того в паху ширится мокрое пятно, потеки ползут вниз по светлой ткани форменных брюк, но тому будто и дела нет.
Он оглядывает обе камеры, показывает на ладони связку ключей, улыбается, как ребенок, нашедший сокровище.
- Я же говорил, добро пожаловать в Безнадегу. Тэкс!
Улыбка у него такая широкая, что кажется - шеки вот-вот лопнут. Такую улыбку вырезают на хэллоуинских тыквах, и Шейн думает, что зубов у копа - если он вообще коп - как-то слишком много. Слишком много для человека.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн снова с опаской встряхивает головой, чтобы перед глазами прояснилось, морщится - перед глазами проясняется, зато весь затылок охватывает тупая ноющая боль.
- В порядке, - едва раскрывая рот, отвечает он Эйприл, изрядно удивленный искренним беспокойством в ее голосе - как будто ей не положить на то, нормально с ним или нет, но удивление быстро проходит: Шейн соображает, что его стерва-жена настолько не хочет остаться одна в этом полицейском участке, превращенном в морг, что готова терпеть даже его, Шейна, присутствие рядом. Да что там, он ее в этом понимает: глупо, но ему тоже легче от того, что он угодил во все это дерьмо не один.
Коп смеется, и Шейн не понимает, что его так насмешило - а потом он думает о другом: откуда тот знает, что Эйприл рисует? Она что, успела рассказать ему об этом, пока делилась описанием Джоны?
Само по себе это может ничего не значить - он не присутствовал при всем разговоре Эйприл и этого мудака, так что Шейн сосредотачивается на другом. На том, что коп сказал прежде, чем засмеяться.
Добро подаловать в Безнадегу - а потом велел сидеть тихо.
И снова назвал их мышатами.
А еще он сказал, что с ними не все в порядке - что ни с кем не все в порядке, напоминает что-то внутрит Шейна, и, черт возьми, Шейн готов согласиться.
Ни с кем из них не все в порядке - причем дело даже не в этом копе.
Он неуклюже поднимается, опираясь на койку - на койке только тощий матрас, почти плоская подушка, да и едва ли в Безнадеге сильно пользовались спросом эти камеры, разве что, может, перепившего на выходных пьяницу оставить проспаться.
Руки за спиной сильно мешают - Шейн вытирает о плечо разбитый рот, глотает кровь. Губы саднят, вроде пара зубов качаются, но ничего серьезнее, и нос не сломан - не то чтобы Шейн не пережил еще один перелом, просто терпеть не может это ощущение, ну и ртом дышать удовольствия мало.
- Чего ты от нас хочешь? - спрашивает, не особенно ожидая ответа, скорее, просто чтобы еще немного задержать копа, попробовать понять, что не так.
Все не так, это ясно как день, но должно же быть что-то конкретное - что-то, что сможет сделать ситуацию чуть более нормальной.
Но в глубине души Шейн знает ответ - и коп на него смотрит, отсмеявшись, с той же своей широченной улыбкой огородного пугала, только что не подмигивает заговорщицки: брось, Шейн, ты знаешь, чего.
Ты знаешь, чего я хочу от твоей сисястой жены, читается по масляной улыбке копа - все этого от нее хотят, не так ли? И ты тоже, только тебе не обломится, тебе она не дает, но если ты хочешь - если ты по настоящему хочешь, офицер Бротиген - то все возможно. Здесь, в Безнадеге, все возможно.
Я подержу ее для тебя - подержу, пока ты будешь трахать ее так, как вздумается, так, как она никогда не давала, ты же этого хочешь.
Это настолько четко звучит в его голове, что Шейну кажется, что коп и правда произнес все это дерьмо вслух - и он переводит взгляд на сжавшуюся у дальней стены камеры Эйприл, а потом снова трясет головой, избавляясь от наваждения.
Это не его мысли, вся эта грязь - не его мысли и не его желания, просто какая-то чушь.
Коп ему все же подмигивает.
Стоит себе перед камерами, по расцарапанному лицу змеятся ярко-красные полосы, подсыхающие кровью, глаза блестят как у закинувшегося наркомана, он улыбается, держа ключ от камеры зажатым между зубами - очень непристойно, как кажется Шейну - и даже не обращает внимания на то, что обоссался, вообще не реагирует, и подмигивает ему, как будто дает понять, что да, можно устроить. Все это можно устроить.
Сплевывает ключ на ладонь, сует его в нагрудный карман, который и так топорщится - что там еще за трофеи, против воли думает Шейн, следя за каждым движением этого не-копа.
Почему-то думает о смятых окровавленных трусах - таких обыкновенных женских трусах, продающихся в каждом дешевом супермаркете с небольшой скидкой, вроде тех, которые покупает и носит Эйприл.
О трусах, которые коп снял с трупа.
- Будьте хорошими мышатами, - говорит коп. - Сидите тихо, пока я ищу вашего мальчика. А потом мы поиграем все вместе.
Шейн холодеет при этих словах - он думал, что коп забыл про Джону, но нет, тот помнит и, очевидно, собирается добраться до него.
- Слушай сюда, - ковыляет к решетке Шейн, - слушай сюда, урод. Если ты обидишь моего мальчика... Если с его головы или головы моей жены упадет хотя бы волос, урод...
- Тшшш! - шипит коп, поднимая вверх обе руки - подмышками у него темные мокрые пятна, рубашка расползается по швам на боках и в прорехах проглядывает белая майка.
- Тшшш! Или олени придут за вами, когда меня не будет - и это вы пожалеете, офицер Бротиген! Вы пожалеете! Так что берите пример с Билли Сандерса, - коп тычет пальцем в камеру по соседству с той, где запер Эйприл, - и с шефа Граймза, и все будет хорошо!
Шейн прислоняется лбом к решетке, выдыхает, сплевывает тягучую слюну с кровью прямо на пол - и коп оказывается перед ним, на его лице больше нет улыбки.
- Нельзя! - орет он. - Нельзя! Нельзя, или я заставлю тебя вылизать этот пол, офицер! Клянусь, заставлю, Тэкс! Веришь мне? Ты мне веришь?!
Он выкрикивает все это прямо в лицо Шейну, на последних словах в его груди чнова что-то булькает и он принимается кашлять - Шейн едва успевает отшатнуться, чтобы кровь и мокрота изо рта копа не попала на него.
Коп кашляет так, будто пытается что-то отхаркнуть, но не выходит - сгибается пополам, упираясь ладонями в колени, кашляет надсадно, затем его рвет чем-то, что больше всего напоминает землю вперемешку с кровью.
Он поднимает голову, мутно глядя на Шейна. Изо рта у него тянется эта жижа, пачкает рубашку на груди, подбородок.
- Ты мне веришь? - хрипит коп - то, что он развел здесь куда большую грязь, чем Шейн, вряд ли его действительно волнует.  - Веришшшь?
Шейн кивает - почти против воли.
Коп выпрямляется, покачиваясь, снова улыбается, разворачивается и, насвистывая, выходит из дверей участка, будто герой какого-то дерьмового вестерна.
Выдыхая, Шейн прислушивается. Гудят мухи, но сквозь этот звук он слышит и то, как заводится мотор: коп уезжает.
Уезжает искать Джону и сейчас Шейн готов молить кого угодно, даже этого упоминаемого копом Тэкса, чтобы его мальчик не был найден.
Не этим... существом.
Он заставляет себя собраться.
Оглядывается, отмечает оружейный шкаф за столом шерифа, телефон на столе, кобуру на поясе мертвеца, из которой торчит забрызганная кровью рукоятка револьвера.
Шейн позволяет себе подумать, с каким удовольствием разрядил бы барабан этого револьвера в лицо копа - и от этой мысли ему становится лучше, хотя он не из самых кровожадных парней в этом мире.
Но сейчас - да, он не позволил бы этому не-копу и пары слов сказать, просто стрелял бы ему в лицо, пока не стер эту улыбку.
Продолжает осмотр, привалившись к решетке, долго смотрит в камеру по соседству с камерой Эйприл - на ее единственного неподвижного обитателя, Билла Сандерса, кажется, так назвал его коп-мудак.
- Сладкая, - сейчас Шейн не вкладывает в это прозвище оскорбление, вообще ничего не вкладывает, - сможешь дотянуться до вон того парня? Дотянуться и подвинуть его ближе, чтобы обшарить карманы?
Судя по всему, Эйприл собирается послать Шейна к черту.
- Ключи, - поясняет Шейн. - Полиция использует всего три модели наручников - и у каждой модели стандартные ключи. Подходят к одной паре, подойдут и к другой. Сколько шансов на то, что все в этом сраном участке используют наручники одной и той же модели? Девять из десяти, так что давай, сладкая, перебори свой врожденный аристократизм и достань ключи. Я не собираюсь сидеть здесь на жопе и ждать, когда этот мудак найдет моего сына.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Он не видит в своей просьбе ничего уж такого - в смысле, им же надо как-то выбраться отсюда, а наручники на Шейне им только мешают; ему кажется, он даже думать не может, пока на нем браслеты - однако Эйприл всю передергивает, а потом, когда она вытаскивает из кармана мертвеца ключи и швыряет их через всю камеру к Шейну, ее тошнит.
В смысле, она действительно блюет, блюет и давится слезами, скорчившись в углу камеры, и против воли Шейн чувствует жалость.
К ней - к тому, что ей, судя по всему, сейчас совсем не сладко, настолько не сладко, что и представить тяжело.
Шейн знает, что у его жены какой-то пунктик на этот счет - насчет заразы и всего такого, бывало, она не пускала его в кровать, пока он не проведет в душе как минимум сорок минут, даже если он притаскивался с двойной смены, не помня себя от усталости и не помышляя о сексе или чем-то таком, вообще ни о чем не помышляя кроме того, чтобы завалиться спать. В их доме всегда пахло дезинфицирующими средствами, не переводились санитайзеры и влажные салфетки, Эйприл тратила на все эти штуки столько, сколько не тратила на еду, губки для мытья посуды менялись еженедельно, мусор выносился дважды в день в двойных пакетах... Но Шейн думал, что это что-то безобидное -  предпочитал так думать, легко было забыть о фанатизме, с каким Эйприл драила все, что ее окружало, легко было забыть о том, о чем он хотел забыть, пропадая на работе - но сейчас он так не думает.
Ни хрена это не безобидное, ни хрена это не легкая блажь - и сейчас Шейн это видит.
Видит это и Билл Сандерс, и шеф Граймс - но Шейн понимает, что от них он помощи не дождется, а, вот незадача, прямо сейчас ему нужно, чтобы Эйприл прекратила рыдать и жаться в углу над лужей собственной рвоты, прекратила повторять, что это отвратительно.
Ладно, возможно, у его жены проблемы куда серьезнее, чем он привык считать, вот что он думает.
- Эйприл, - зовет, глядя, как она исступленно трет лицо, а затем и руки краем кофты. - Эйприл, послушай... Да послушай ты меня! Прекрати дрожать, как побитая, возьми себя в руки! Выберемся отсюда и сможешь хоть час пролежать в ванне с антисептиком, но сейчас помоги мне! Помоги мне, блядь, как, по-твоему, я смогу сам расстегнуть наручники?
Среди нескольких ключей, которые она выгребла из кармана мертвого полицейского, Шейн сразу же выделяет взглядом ключ от наручников - хвала небесам, мертвец носил с собой ключи.
Только с таким же успехом ключ мог бы валяться и на столе шерифа - самому Шейну наручники не снять.
И он в самом деле не понимает - не понимает, почему Эйприл так перекосило. Да, пришлось притронуться к трупу, но это же не смертельно.
- Никакой заразы, - это все жалость, вот что. - Ты говорила про заразу, но зря боишься - он явно убит, вон та дыра стала смертельной, даже кровью особо не истек, никаких вирусов. Мы не в эпизоде гребаной Сумеречной зоны.
Впрочем, в последнем Шейн уже не так уверен - из-за этого лже-копа.
Потому что лже-коп - уж он точно мог бы претендовать на победу в номинации "монстр недели".
Шейн гонит эту мысль, подходит вплотную к решетке, носком ботинка легко отправляя ключ на сторону Эйприл между прутьями.
- Подними ключ и расстегни браслеты, Эйприл. Сладкая, пожалуйста.
Пожалуйста, говорит Шейн, а ведь они одни. Здесь нет Джоны, ради которого они они еще стараются, притворяются, что их брак не дышит на ладан, что они не раздражают друг друга до головной боли, и вроде бы нет никакой причины для этого, но он все равно произносит это гребаное "пожалуйста", надеясь, что это ее как-то взбодрит, если хоть что-то может ее сейчас взбодрить.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
По мнению Шейна, у них есть проблемы посерьезнее, чем гипотетические болезни мертвого Билла Сандерса - в конце концов, во-первых, что бы там ни было, это вряд ли убьет их в ближайшее время, в отличие от лже-копа, а во-вторых, будучи здоровым, прямо таки образцово здоровым мужиком, Шейн мало верит во все эти микробы и вирусы: от всего есть таблетки, а если вдруг по каким-то причинам таблетки не помогут, то можно сходить в больницу и получить укол.
Куда больше Шейн по понятным причинам озабочен теми болячками, которые у людей в головах - он знает, специалисты, которым они показывали Джону, твердили в один голос, что его мальчик не псих, просто болен, и от этой болезни лекарства пока нет, а теперь, выходит, у его жены тоже в голове что-то не на месте, раз она твердит ему о перчатках, хотя понятно, что если они не свалят отсюда до возвращения копа, то запросто разделят судьбу его застреленных коллег.
Шейн выкидывает из головы мысли о том, как коп блевал посреди участка - блевал кровью, разве здоровые люди блюют кровью? Выкидывает мысли о его горячем смрадном дыхании, об ярко-розовой экземе на лице.
Ничего. Они свалят отсюда и, возможно, он попросит у Эйприл пару ее влажных антибактериальных салфеток. Потом напьется. Точно, напьется - продезинфицирует себя не только снаружи, но и изнутри, но только после того, как они - все трое, разумеется - оставят Безнадегу, оставят это все как дурной сон.

Разминая запястье - сукин сын застегнул на нем браслеты как можно туже, даже цепочки оставил не больше пары дюймов, еще пара часов и Шейн бы перестал чувствовать руки, потому-то так дергался насчет наручников - он оборачивается, когда Эйприл делает свое признание.
Что это, хочет спросить Шейн, но не спрашивает - потому что это звучит гадко. Звучит как какая-то чертова болезнь - болезнь, от которой нет лечения, а если и есть, то оно крайне ненадежное и чертовски дорогое, куда дороже, чем покрывает страховка Шейна, куда дороже, чем они могут себе позволить, особенно сейчас, когда большая часть сбережений ушла на эту поездку и покупку гребаной вазы в подарок.
Звучит как одна из этих болезней головы - может, болезнь, при которой ты постепенно начинаешь ненавидеть своего мужа. Или при которой считаешь - в уме Шейна оживают воспоминания о картинке, рисунке Эйприл, который он подобрал на дороге, когда искал Джону - что твой муж желает тебе и сыну зла. Или болезнь, при которой ты все свои силы тратишь на то, чтобы быть стервой - настоящей, первоклассной стервой. Стервой на десять баллов, как говорили в детстве Шейна.
Но это всего лишь боязнь микробов.
- Что? - тупо переспрашивает Шейн.
Паническая боязнь микробов, повторяет он про себя, пытаясь понять - пытаясь понять, что это значит.
Упавшие на пол наручники там и валяются, Эйприл, конечно, не стала их трогать.
Шейн смотрит на жену через прутья решетки, решая, что ему с этим делать, какое отношение имеет это к тому, что происходит. К их настоящим проблемам, а не выдуманным.
- Считаешь, сейчас самое время? - спрашивает резко - он злится, и злится всерьез. Не на Эйприл, но ей со стороны едва ли понятно, что он злится из-за того, что это, очевидно, еще одна вещь, которую он не может поправить, такая же, как заболевание сына.
- Я, по-твоему, врач? Или мне нужно было оставаться в наручниках и ждать, пока этот мудак не вернется и не убьет нас обоих, или что похуже, потому что тебе невмоготу дотронуться до трупа?