[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн упорно ковыряется в замке - знает, что бессмысленно, это все же замок от камер в полицейском участке, было бы глупо, если бы такой замок открывался усилиями неумелого взломщика и с помощью ключа от почтового ящика, но все равно продолжает упорствовать, лишь бы не сидеть без дела, лишь бы делать хоть что-нибудь в надежде, что ему придет в голову идея, как выбраться.
Ну и чтобы не смотреть на Эйприл - Шейн всерьез опасается, что если посмотрит на жену, то что-то случится. Что он больше не сможет держать себя в руках. Не сможет спокойно слушать этот ее тон, не сможет и дальше притворяться, что верит, будто у них есть шанс, когда даже Эйприл в это не верит.
Да и ради чего - может, наоборот, нужно сказать ей спасибо за то, что она первой подняла эту тему?
Может, она права: у них нет шансов друг с другом, но есть шансы с кем-то другим?
Его мысли против воли возвращаются к Кэти Леншерр - Кэти, которая не заствляла его чистить зубы в течение трех с половиной минут прежде, чем поцеловать, и которой явно нравился запах его лосьона после бритья, а может, и все остальное.
Но Эйприл уже упоминает сына и Шейн забывает о Кэти.
Да, Эйприл не считает его хорошим отцом - в общем-то, он догадывался, догадывался по ее вечному недовольству, но после того, как он нашел ее рисунок, это уже невозможно игнорировать, как бы ему не хотелось.
И в чем-то она даже права - в том, что это она, а не он проводит с Джоной день за днем, будто в камере запертая. В том, что он в самом деле скинул на нее все это - но только она не должна его в этом упрекать: Шейн не по барам таскается, не на диване перед теликом валяется. Он из сил выбивается на работе - так, по мнению Эйприл, проводит время улитка в своей раковине? - лишь бы принести пару лишних баксов, чтобы ей хватило. Берет три, четыре двойные смены - проводит дома только половину ночей на неделе, потому что за ночные часы платят больше, принимает душ в участке и отправляется в дневной патруль, закидываясь кофе и колой - но в глазах Эйприл это, кажется, ничего не стоит.
И в конце она его добивает - он не хочет отвечать, ему, в общем, уже достаточно, но вот это последнее...
Шейн в сердцах слишком резко дергает ключ в замке и слышит это - хруст и скрежет.
И ему на ладонь падает отломанная головка, блестящий зазубренный край обломанного перекрученного металла царапает кожу - но это не может сравниться с тем, что делают с ним слова жены.
- А ты? - поднимает он голову. - Ты - та мать, которую он заслуживает? Мать, которая вышвырнет из его жизни его отца? Будет жить на подачки своих родителей?!
Шейн швыряет в сторону обломок ключа, подходит к разделяющей камеры решетке, лезет в карман.
- Так нужно было вчера заговорить об этом при нем? Да, сладкая? Так нужно было наорать из-за этой гребаной вазы - купленной на деньги, которые я принес в наш дом, я, а не ты, и все благодаря своей работе и тому, что много работаю, пока ты решаешь проблемы вроде той, куда спустить мое жалованье - так нужно было наорать на меня, заговорить о разводе, а ты знаешь, как он реагирует, когда мы повышаем голос!..
Шейн взмахивает руками, расправляя листок с подобранным на шоссе рисунком, показывает Эйприл, а затем сминает его в кулаке и швыряет в Эйприл скомканный шарик.
- Значит, так ты его от меня защищаешь? Так, Чудо-стерва?!

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Смехотворность ее обвинений сперва лишает Шейна дара речи - вскрыл ее стол, только подумать! - а затем злит так, как не злили даже упреки в том, что он приносит домой мало денег. В конце концов, успевает еще подумать Шейн прежде, чем взбеситься окончательно, это, наверное, нормально: он и в самом деле не так уж много зарабатывает, не так много для семьи, в которой растет ребенок с особенными потребностями, чья мать еще не потеряла надежду на чудо и росла в совсем другой обстановке, так что здесь она в каком-то смысле даже права, хотя эта тема - тема его вздорного характера, мешающего выстроить карьеру, его вечного отсутствия дома в попытке заработать лишние пару сотен, все это - уже избита и заезжена, и почти не бесит его, пусть и цепляет по-прежнему.
Но теперь Эйприл с легкостью прибавляет к этому еще другое - то, что он якобы обшаривает ее стол.
И когда бы, хочет спросить Шейн, мне это делать, если по твоим же словам меня почти не бывает дома?
Вставать ночью или заезжать с дежурства домой, погдгадывая, пока ты в долбаном супермаркете?
- Что за чушь! - рявкает он. - Что за бред ты несешь!
Это ссора - причем нормальная ссора, ссора на повышенных тонах, какие случаются между нормальными людьми. Джоны нет поблизости - прямо сейчас Джоны нет поблизости, и Шейн очень старается не чувствовать облегчение по этому поводу, из-за того, что может, наконец-то, орать, может орать на Эйприл, а не разговаривать тем ровным ненатуральным голосом, как гребаный робот - и это ужасно, ужасно то, что он все-таки чувствует это чертово облегчение, чувствует что-то, похожее на азарт...
на возбуждение, нет, серьезно, сексуальное возбуждение
... и из-за этого он бесится еще сильнее, из-за этого и из-за того, что его жена, по ходу, готова обвинить его в чем угодно, вообще в чем угодно, и ее рисунок тому доказательство, и ее слова тому доказательство.
Он берется за прутья между их камерами так крепко, что пальцы белеют - как будто вообразил себя долбаным Суперменом и уверен, что сейчас сможет расплавить или попросту раздвинуть металлическую решетку, и хорошо, наверное, что не может, потому что сейчас он как никогда близок к тому, чтобы ударить Эйприл. Согрести ее в охапку, перекинуть через колено и выпороть, как следует прикладывая ладонь к ее заду - просто чтобы она перестала нести чушь и поняла, что с ним этот номер - обвинять его во всем, делать вечным козлом отпущения - не пройдет...
а потом трахнуть
- Ты настраиваешь против меня Джону - и даже не находишь в себе смелости, чтобы признаться? Прячешься за нелепыми обвинениями, рисуя для него вот это?!
Шейн трясет решетку, мотает головой, не отпуская Эйприл взглядом.
- Чего ты добиваешься этими рисунками? Чего хочешь? Как будто все и так не идет к тому, что он перестанет узнавать нас через пару лет! Ты же вместе со мной слушала того врача - неужели нужно отнять его у меня заранее, чтобы он был только твоим?!

У него нашлось бы, что еще сказать - все эти недо-ссоры ровным тоном не давали сказать и половины того, чего Шейну на самом деле хотелось бы сказать жене, и насчет того, что она могла бы не смотреть на него как на дебила, когда он лажал с сыном, а все же попытаться найти слова и объяснить, что нужно делать, чтобы Джона согласился поесть, или одеться, или выйти на улицу, давая ей это чертово время полежать в ванной, порисовать эти ебаные комиксы или заскочить в парикмахерскую. Могла бы попытаться - могла бы хоть раз оценить то, что он делает, что готов сделать, но ведь нет - нет, потому что Эйприл Берри всегда была слишком хороша. Для него, для их дешевого дома, за который платить еще восемь лет, для вечеров с пивом перед телеком - а последние три года даже для секса.
Ей прямо нравится упиваться своими страданиями, чертовой мученице - и Шейн за это готов ее отдельно возненавидеть, потому что она все время - все, блядь, время, каждый гребаный раз! - делает виноватым его.
- Не дашь добраться до него, да?! - орет Шейн - чертов рисунок его прямо крепко задел. - Пусть растет, думая, что его отец мудак?! Как, может, росла ты?!
Будто в ответ на его вопли оживает радио - обыкновенное дешевое радио в пластиком, покрытом царапинами корпусе, стоящее на металлическом сейфе, где копы Безнадеги хранят оружие, сдавая смену, согласно устава.
Сначала по участку разносятся хрипы и шипение, как если бы кто-то пытался поймать волну, но затем сквозь этот шум пробивается голос - молодой, почти детский, полный какого-то странного ликования, от которого у Шейна вдруг продирает морозом по спине.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Она требует, чтобы он замолчал - но Шейн уже и так молчит, из-за этого чертвого радио, самостоятельно включившегося.
На лице Эйприл, сперва резко выцветшего, стоило ему упомянуть отца - а он не хотел, думает Шейн, почти ничего не знающий, но достаточно наблюдательный, чтобы с едва ли не с первой встречи понять, что Говард Берри тот еще мудак - появляется та самая маска, с которой она говорит о родителях, и она так поспешно отшатывается от решетки, как будто не хочет даже одним с Шейном воздухом дышать.
Он не успевает сказать, что не хотел - да и вряд ли в самом деле сказал бы: между ними военные действия, это не предполагает извинений за сказанное, и Эйприл уж точно не станет ни за единое слово извиняться, ни за единое слово, ни за этот гребаный рисунок.
Но чертово радио сбивает с мысли: во-первых, оно орет просто оглушительно, невероятно громко для маленького помещения полицейского участка, а во-вторых, Шейн тоже слышит их фамилию и имена, слышит, как Эйприл говорит "да", и диктор, кем бы он ни был, где бы он ни был, теперь просит, чтобы Шейн сказал "да".
Шейн собирается промолчать - ему интуитивно кажется, что нужно промолчать, не подавать вида, будто он слышит, слушает эту передачу, а он доверяет своей интуиции - но Эйприл все портит: смотрит на него с просьбой, едва заметно качает головой. Она, которая уже подтвердила, что слушает, теперь хочет, чтобы он соскочил - ну и Шейн, чисто ради удовольствия поступить ей наперекор, меняет прежнее решение.
- Да, - говорит он громко, глядя ей в лицо. - Я слышу.

Она сует ему через решетку другой листок, хранящий следы многочисленных сгибов, как будто кто-то хотел его спрятать. Шейн разворачивает его, думая, что увидит еще одну страницу комикса подстать той, которая уже валяется на полу камеры Эйприл, но ошибается. То есть, это определенно рисунок Эйприл и определенно имеет отношения к тому рисунку, что Шейн уже видел - но он совсем другой. Совсем про другое. На нем нет Чудо-мальчика. На нем только Чудо-женщина - Чудо-стерва, как зовет ее Шейн про себя - и ее враг, мужик в военном мундире, который Шейн на прошлом рисунке принял за пальто. Они оба выписаны достаточно крупно, занимают всю страницу, и Шейн переворачивает листок, который сперва держал вверх ногами.
Чудо-стерва с лицом Эйприл в центре, нарисована с нарочитым реализмом вздернутой в воздух: Шейна будто током бьет, когда до него доходит, что именно рисует его жена.
Он с трудом собирает картинку целиком: намеренно зачерненные соски, мокрые губы Чудо-Эйприл, растянутые чем-то вроде щупальца, хозяйничающего у нее во рту, закатившиеся глаза. Другие дырки, тоже растянутые, выставленные напоказ на рисунке, другие щупальца, дущащие ее, обвивающие ее широко разведенные ноги, заведенные за спину руки.
Это секс - она рисует секс, тупо думает Шейн. Не просто секс, но секс.
И затем смотрит на того, из-под чьего расстегнутого мундира тянутся все эти щупальца, которые, как сейчас врубается Шейн, вовсе не щупальца.
Члены. Эйприл рисует себя - их обоих она рисует, говорит что-то в его голове холодно и зло. Она рисует их обоих, занимающихся самым грязным сексом, который Шейн только может представить.

У них было это. Им нравилось делать это друг с другом, очень нравилось - и Шейн даже сейчас знает, что дело было не только в том, что он два года американок не видел. Не только в том, что ему не довелось перед отправкой в Штаты завалиться в бордель для солдат в Сайгоне. Вообще не в этом.
Дело было в том, что Эйприл, несмотря на свою невинность, от которой, впрочем, избавилась в их первую же встречу, стоило Шейну как следует разогнаться, не была невинной психологически. Она хотела секса, хотела не меньше, чем Шейн - и они совпали в этом, совпали как долбаный паззл, и два месяца провели, трахаясь в любом укромном углу, в машине, в квартире, которую Шейн одалживал у приятеля... Где угодно - и практически как угодно, и после свадьбы, когда у нее уже был заметен живот и начались первые проблемы, продолжали, заканчивая ссоры в постели, и даже после рождения Джоны он ее хотел, все еще хотел, а она хотела его, и у них это все еще было - реже, много реже, и ребенок, тем более такой, как Джона, внес свои коррективы, и они больше не могли поссориться из-за прокисшего молока, распаляя друг друга, чтобы потом помириться прямо на кухонном столе или на полу в гостиной, но все равно было.
А потом закончилось.

Он сворачивает рисунок в такой же плотный четырехугольник, какой передала ему Эйприл. Сворачивает, не глядя на нее, сует в карман - не знает, что и думать. Не знает, как спросить - эй, что это? Почему ты рисуешь это?
Рисунок уже в его кармане, а Шейн все никак не может перестать об этом думать - не может выбросить его из головы, шокированный.
Шокированный - но не только. Совсем не только, и поэтому не смотрит на Эйприл, уверенный, что стоит ей на него взглянуть, и она сразу поймет, о чем он думает.
Поймет, что он бы даже сейчас ее трахнул - если бы они были в одной камере. Даже если бы она сопротивлялась. Даже зная, что чертов коп может вернуться в любой момент. Даже помня, что их сын пропал. Все равно бы трахнул - на полу, наплевав на ее боязнь микробов, на то, что она не хочет. Наплевав на то, что это было бы изнасилованием.
Уверенность в этом настолько сильна, что Шейн тоже отступает от решетки, как будто не убежден в ее крепости, заставляет себя встряхнуться, услышав голос матери Эйприл - вот это уже настолько невероятно, что странным образом заставляет Шейна поверить в происходящее.
- Эй! - кричит он, подходя к той решетке, которая отгораживает камеру от участка. - Эй, ты, из радио! Ты слышишь? Видишь нас? Ты должен нам помочь! Должен помочь нам выбраться! Я полицейский, это похищение!..
Мальчишеский смех, усиленный динамиком радио, разносится по участку.
- Сейчас вам обоим может помочь только Эйприл, офицер Бротиген! Ключ от камер в желудке ее молчаливого соседа! Ей нужно только забрать его оттуда! Вскрыть тело и забрать ключ - и вы оба сможете выйти!
Вот теперь Шейн смотрит на Эйприл.
- Его значок, - говорит он, сам удивляясь тому, что говорит это. - Нагрудный значок помощника шерифа. У него острая кромка. Можно еще немного заточить об стену. Ты сможешь. Сделай это. Мы должны выйти отсюда.
- Ну разве не прекрасно? - обращается радио-ведущий к остальной части своей аудитории. - Шейн Бротиген верит в свою жену! Верит, что она справится - и по предварительным данным, голоса распределились следующим образом: один голос - за то, что Эйприл сможет достатоь ключ, и три голоса  - против. Эйприл, хотите узнать, кто проголосовал против? Хотите узнать, кто считает, что вы умрете в этой камере, потому что, друзья мои, Тэкс уже возвращается и и у вас совсем мало времени? Хотите узнать, кто считает, что вы никчемная дура, спустившая свою жизнь в унитаз?

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
К его удивлению, Эйприл и в самом деле собирается это сделать: дотягивается до нагрудного значка бедного Дикона Крамера, неуверенно елозит им об стену. натачивая. У Шейна миллион комментариев вроде - держи крепче, не гладь стену, а резче, резче об нее води краем, но он их благополучно глотает:
- Да, так. Именно так, только переворачивай, типа, как карандаш точишь.
Мерзкий голос - голос шкодливого пацана, наслаждающегося своим хулиганством, в Мариэтте Шейн знал таких всех по именам и не церемонился - из радио никак не дает передохнуть, собраться с мыслями. Шейн подходит обратно, к решетке, разделяющей их с Эйприл камеры, чтобы лучше видеть, что она делает, но радио сложно игнорировать, особенно сложно становится, когда подключается Джулия.
Шейн с ней едва знаком - ровно настолько, насколько можно быть знакомым с одной из семьи, которая тебя ненавидит, но его действительно удивляет, что в голосе Джулии столько злорадства. Это же не только он, Шейн, попал в переделку, но и Эйприл тоже - Эйприл и племянник Джулии, так какого та так злорадствует?
Перестань, советует он сам себе. Это не Джулия. Не настоящая Джулия - ей просто неоткуда тут взяться, неоткуда взяться в этом сраном радио в Безнадеге.
А что тогда, тут же спрашивает он сам себя.
Галлюцинация? Безумие?
То, что Эйприл тоже это слышит, его немного успокаивает - слишком многие парни, вернувшиеся, как и Шейн в свое время, из-за семнадцатой параллели, не вывезли. Слышали голоса погибших, слышали голоса тех, кого сами убили - не могли спать, потому что им снился горящий напалм, масляной пленкой липнущий к детям, старикам и женщинам, чья деревня оказалась в зоне авиа-удара. Снились затопленные рисовые поля, юркие коричневые змеи, плавающие между рядов, чей укус убивал за тро мучительных суток и от которого не было лекарства. Снилось, как идущий впереди тебя товарищ вдргу, нелепо взмахивая руками, проваливался в одну из этих ям-ловушек и повисал на проткнувших его насквозь заостренных кольях, чьи острия были смазаны грязью и дерьмом и обещали заражение крови, если раненого даже удавалось достать живым.
Шейн нет, Шейн считает себя счастливчиком - ему не приходят эти воспоминания во снах, он благополучно проходит эти психологические тесты, устраиваемые каждый год полицейским департаментом Джорджии, у него нет проблем с галлюцинациями и голосами...
Не было. Не было до тех пор, пока он не оказался заперт в камере в Безнадеге.

Он тупо хмыкает, когда Эйприл, подняв голову к потолку, будто в церкви, сообщает Джулии, что у ее мужа крохотный хер - хмыкает, а потом думает, откуда она знает. И думает, давно ли она начала употреблять такие слова.
Мать Эйприл - это голос Шейн знает даже лучше, чем голос Джулии, миссис Берри иногда им звонит, иногда даже натыкается на Шейна - возмущенно кудахчет.
- Она просто завидует, мама! - плаксиво говорит Джулия. - Завидует, потому что сама хотела стать женой Дэвида...
Ага, врубается Шейн - все эти мелкие детали, слова Джулии, нервозность Эйприл при сборах, гребаное платье, которое она берегла как зеницу ока, доверив мужу вытаскивать свою драгоценную вазу, все это складывается в единую картинку. выкидывая на поверхность порядком потускневшее воспоминание двенадцатилетней давности: Дэвидом звали парня, с которым Эйприл была в том баре, где Шейн ее, называя вещи своими словами, снял.
И этот супер-успешный жених Джулии - и есть тот самый Дэвид.
Могла бы и сказать, думает Шейн зло - могла бы сказать заранее, чтобы я не чувствовал себя придурком на свадьбе, как-то подготовился к встрече с человеком, чью подружку увел. Увел и сразу же трахнул, напоминает ему тот же злой холодный голос - ему же и принадлежащий. Наверное, таким голосом мог бы разговаривать Шейн-из-комикса, Шейн-с-несколькими-членами, трахающий-Чудо-стерву-Шейн.
Он хочет предложить миссис Берри заткнуться, но Эйприл берет это на себя - и очень спокойно зовет мать старой сукой, а потом говорит то, что наверняка никогда не сказала бы при Шейне, да и при ком бы то ни было, не будь они в отчаянном положении.

- Видишь его пупок? - отмирает Шейн - едва ли у этого мертвеца удастся найти талию. - Отступи примерно на ладонь вверх, а потом на два-три пальца вправо - твое право. Желудок большой, должна попасть. Придется пошарить как следует, но ты справишься.
Клянусь, думает Шейн горячо, если ты справишься, я больше никогда не скажу ни слова насчет того, что ты потратила всю горячую воду, в третий раз за день принимая душ, или накупила несколько флаконов с Листерином.
Он говорит громко - громко и очень уверенно, практически командует, так, как разговаривал с ними сержант в учебке, и этот тон ему частенько пригождается уже здесь, когда нужно успокоить жертву ограбления, чтобы добиться подробного рассказа о случившемся, или усмирить распоясавшихся хулиганов возле бара.
- После того, как разрежешь кожу, будет слой жира, он скользкий, постарайся не порезаться, и не потеряй значок. Потом труднее - брюшная полость, слой мяса и мышц, это как мешок, в котором внутренние органы... Желудок почти сразу за ним. Мне не видно за тобой, Эйприл, подвинься немного - если много крови, то, может, попробовать вынуть из этого парня его желудок? Не должно быть много, он же мертв, но ты можешь задеть какую-нибудь вену или аорту, и тогда все пять литров выльются прямо ему в брюхо...

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
- Это не Кэти, - вместо ответа на вопрос говорит Шейн Эйприл, когда она оборачивается к нему от трупа - оборачивается лишь на минуту, чтобы спросить, правда ли, что он целовался с Кэти Леншерр.
Это не ответ - и он это знает, и Эйприл тоже это знает, и в то же время они оба знают, что это все равно что ответ.
Потому что да - он целовался с Кэти.
Один гребаный раз, под той омелой, на рождественской вечеринке в участке - вечеринке, где был слишком крепкий пунш и где Шейн позволил этому поцелую затянуться. Ничего больше, он женат - только это, но Шейн с тех пор хранит это воспоминание, никак не выкинет из головы, и вчера вечером, когда Эйприл заговорила о разводе, он же в первую очередь о Кэти подумал - о том, что сможет встречаться с ней, потому что она не будет против.
Ей понравилось - радио-ведущий мог бы и не требовать этого признания, это Шейн и так знал, что Кэти понравилось, а иногда думал о том, что ей бы и все остальное понравилось, потому что она именно так на него иногда и смотрела, с этим обещанием. Обещанием, которое сейчас озвучивает - что он может ее трахать, как ему захочется, как угодно.
Все с ней сделать.
Шейн гонит нелепые мысли из головы, заставляет себя сосредоточиться на том, что не имеет отношения к этому безумию - пока Эйприл орет на радио и велит Кэти завалить свой грязный рот, кому-то придется сохранять трезвую голову.
На самом деле Эйприл уже продержалась куда дольше, чем Шейн от нее ждал - и когда она возвращается к кромсанию тема мертвого полицейского, Шейн стискивает пальцы на решетке, отчаянно жалея, что не может оказаться на ее месте, сделать это сам, потому что в любой момент ждет...
И дожидается - Эйприл говорит, что не может.
Шейн дышит ртом, даже не представляя, как воняет там, перед Эйприл, от источника этого смрада, прислоняется лбом к решетке, не зная, что сделать, не зная, какая слова найти, чтобы она продолжала. Чтобы попыталась еще раз.
Вторые попытки не для Эйприл Бротиген, как прекрасно известно Шейну - она либо делает все с первого раза, либо вычеркивает неудавшееся из своей жизни.
Так, как вычеркнула попытки найти няню для Джоны.
Так, как вычеркнула предложение Шейна завести еще одного ребенка.
Так, как собирается вычеркнуть их брак.
Примеров этого куда больше, намного больше, Шейну все и не упомнить - и он думает, что чертов радио-ведущий наверняка знал об этом. Наверняка был третьим, кто голосовал за то, что Эйприл не сможет - в то время как он, Шейн, оказался одним-единственным дураком, единственным, кто поверил, что у них есть шансы, когда не верила даже ее мать, ее сестра.
И, наверное, и сама Эйприл тоже.
И хотя ведущий говорит с сожалением. под этим сожалением Шейн слышит все то же скрытое ликование - потому что Эйприл сдалась.
- Можешь! - орет он, когда радио обращается к нему - орет, чтобы перекричать этот гребаный голос. - Можешь! К херам это все, они специально это делают  - я не знаю, кто это, но, клянусь, я узнаю! Эйприл, слышишь, я узнаю и заставлю этих мудаков ответить за это, по полной ответить, но сейчас ты должна доделать то, что начала! Ты еще не проиграла, они специально сбивают тебя, специально, потому что ты уже близко! Почти достала этот гребаный ключ, тебе осталось всего ничего! Блядь, Эйприл, давай же! Я бы поменялся с тобой местами, сладкая, ей-богу, поменялся бы, чтобы сделать это самому, но сейчас придется тебе - и ты сможешь! Они бы не дергали тебя, если бы ты не могла, не стали бы и париться, понимаешь? Давай, посмотри на меня, послушай меня - ты сможешь. Ты почти сделала это! Сунь руку в эту дерьмо, нащупай ключ и мы будем свободны! Сладкая, давай же!
Радио тоже орет - Шейн не слушает: не слушает эту какофонию из голосов матери Эйприл, Кэти, Джулии и бог знает кого еще. 
Не слушает и смотрит на Эйприл - на бледную Эйприл по локоть в крови и какой-то слизи из тела мертвеца, Эйприл, которая сейчас выглядит совершенно безумно, прямо на себя не похожую Эйприл.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн обтирает ключ, отданный ему Эйприл, о плечо, чтоб не скользил в руках, снова вминается в решетку, дотягивась до замка в центре металлического щита, приваренного к прутьям. Ему приходится как следует плечом и лицом вжаться между прутьями, чтобы сперва выковырять из ячейки замочной скважины обломок того ключа, что сломался, а потом, очень осторожно, чтобы не выронить - кто знает, куда он может отлететь и смогу ли они достать его - вставить ключ в замок.
Он сосредотачивается на этом так, что едва не пропускает первый вопрос Эйприл, а потом прикидывается, будто не слышал - чего она добивается? Все же слышала - и про омелу тоже слышала, просто дурацкая рождественская традиция и слишком крепкий пунш, ничего такого. На самом деле, Шейн думает - какого хрена ей это важно. Зачем она спрашивает - ревнует?
Эта мысль чем-то в нем отзывается - чем-то, чему он пока не может подобрать название. Чем-то вроде смеси удивления, удовольствия и, может, надежды - слишком сложно и Шейн не любит головоломки вроде этой, и не хочет, но не может не признавать, что вся его жизнь с Эйприл - одни сплошные головоломки.
Зато второй вопрос так просто проигнорировать у него не выходит - ни у кого бы не вышло, уверяет сам себя Шейн.
Даже гребаное радио молчит, когда Шейн с шумом втягивает в себя воздух, пропитанный смрадом и пылью.
Значит - вот так? Ей настолько наплевать, что она интересуется, почему он не переспал с Кэти? Ждет ответа? Какого, интересно - ждет, чтобы он напомнил ей, что женат?
Шейн думает, что знает, как поступит Эйприл в этом случае - немедленно повторит про развод. В этом ей нет равных - бить она умеет, подгадывает момент, все так, так что Шейн решает сыграть на опережение. В кои-то веки выбить мяч на ее половину поля, а не играть только в защите.
Заставляя себя успокоиться, он проворачивает ключ в замке, едва дотягиваясь до него пальцами - раз, другой. Запор проворачивается в механизме, и Шейн толкает скрипящую дверь, выходит из камеры, переходит к камере Эйприл.
Она ждет ответа - правда, так и выглядит, и Шейн смотрит на нее, на ключ, на замок, но все же открывает и ее камеру.
- Пересплю, - говорит спокойно - представляет себе Кэти, почему бы и нет. Она очень симпатичная - даже в каком-то смысле ему нравится, и нравится, как она смеется над его шутками, запрокидывая голову и показывая белые зубы и крепкую грудь, и что спрашивает, как он провел выходные, и даже пару раз пересказывала ему острые моменты игры, в нарушение всех правил работы диспетчера, когда он был на дежурстве и мотался по штату, пропуская главные встречи сезона.
Словом, нравится именно тем, чем отличается от Эйприл, так почему нет. Почему нет, если его стерве-жене наплевать и они вот-вот разведутся.
- Вернемся домой и пересплю. И мне все равно, что ты будешь знать об этом, - заканчивает Шейн под скрип решетки.

Он в первую очередь суется к телу шерифа за столом, вытаскивает из кобуры револьвер, отщелкивает барабан - пусто. Ни единого патрона, вообще.
Хлопает по нагрудным карманам трупа, оглядывается в поисках коробки с патронами - знает, что врдя ли патроны должны стоять на виду, но все равно ищет. Затем торопливо выдвигает все два ящика стола шерифа, но и там ничего - а между тем, Шейну нужна пушка.
Он уже дважды имел дело с этим здоровенным ублюдком, знает, что без пушки все снова окончится хреново - а дать ему уйти Шейн ненамерен. Если он - Тэкс, так назвал его ведущий этой безумной передачи, снова это словечко, ничего Шейну не говорящее, просто что-то крутится на кончике языка, что-то, больше напоминающее привкус, слабое послевкусие, ничего конкретного - возвращается, с Джоной или без, Шейн собирается с ним покончить. Для начала прострелить ему колено и затолкать в одну из камер, из которых они с Эйприл едва выбрались, а может - и Шейн больше склоняется к этому варианту - прострелить ему голову. Если как следует все здесь обследовать, наверняка хватит свидетельств против этого копа - в том, что это он убил своих коллег, Шейн уже не сомневается и пока не думает, как они с Эйприл будут объяснять вскрытого мужика в третьей камере, как будут объяснять, почему им пришло в голову покопаться у него во внутренностях...
Взгляд Шейна падает на телефон на столе - он торопливо поднимает трубку, кладет пустой и потому бесполезный револьвер на столешницу рядом.
- Эйприл, выйди наружу, следи, не приближается ли форд того психа - я попробую вызвать подкрепление и найти оружие, - Шейн так и говорит "подкрепление", как будто они с Эйприл на патрулировании и напоролись на банду или ввязались в преследование преступников. И уж точно он не собирается возвращаться в мотель - если лже-коп нашел Джону, как и угрожал, Шейн не хочет давать ему ни однйо лишней минуты с сыном.
В телефонной трубке тихо - хотя Шейн точно помнит, как этот телефон звонил.
- Что за нахер, - он с силой несколько раз бьет по рычагу, но в трубке по-прежнему ни звука - нет ни сигнала, ни пищания обрыва линии. Просто мертвая тишина.
А потом в этой тишине кто-то зовет Шейна по имени.
- Блядь! - Шейн отбрасывает трубку, будто та в его руках превратилась в змею. Трубка стукается о стол, черный потрепанный пластик трескается, она скользит дальше, сваливается на пол и повисает на растянутом проводе.
Шейн опускает взгляд на дрожащие руки, стискивает кулаки, чтобы унять эту дрожь - на миг ему показалось, что в трубке он услышал голос сержанта Эндрю Скотта, давно, хвала Господу, мертвого, оставшегося там же, где он убил столько беззащитных жертв.