[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Он осматривает тачку, но Эйприл этого, конечно, недостаточно - она проверяет следом, как будто он мог пропустить ребенка на заднем сиденье.
Проверяет, а потом стоит как ни в чем не бывало рядом с фордом, пока Шейн ищет ключи от багажника, смотрит и там.
Там только еще один рисунок: снова авторства его жены. На нем снова нет Джоны, на нем Чудо-стерва и этот полумужик-полукальмар - ты,это ты, говорит ему внутренний голос, но Шейн отказывает ему в праве голоса - и теперь полукальмар кончает ей на лицо, в широко открытый рот, на темные чуть вьющиеся волосы, а она стоит на коленях, раздвинув ноги и выпятив задницу с наполовину стащенными порванными трусами, удерживаемая на месте, пока другие щупальца кружатся вокруг ее тщательно прорисованной дырки.
Шейн тут же захлопывает багажник - с него, наверное, хватит. У нее гребаный талант, нужно это признать. Гребаный талант рисовать вот такое - он уверен, что ему теперь до конца жизни не избавиться от воспоминаний об этих рисунках, но хуже даже не это. Не щупальца, не откровенная прорисовка, не детальность - хуже всего то, что он ее узнает в этой нарисованной женщине. Узнает ее целиком - разве что грудь она себе чуть преувеличила, такой она у нее была только когда Джона уже вот-вот готов был появиться на свет, но это мелочи, потому что это Эйприл, в какой бы позе она себя не нарисовала, в какой бы одежде.
Узнает - ну и все остальное тоже. Хочет он ее, вот что, признается себе Шейн, возвращаясь к передним сиденьям форда.
Хочет - до сих пор хочет, несмотря ни на что, стоит ей хотя бы пару минут помолчать, не спуская с поводка свою внутреннюю суку.
И, будто услышав его мысли, Эйприл открывает рот - не для того, чтобы отсосать, конечно, нет, а для того, чтобы обнулить все, Шейном за последние полчаса сделанное, и его желание становится глуше, тусклее, как будто на лампу кто-то плотное одеяло набрасывает.
Вот так это и работает время от времени - чаще наоборот, но иногда именно так, когда она именно этими словами говорит: потому что иногда он вспоминает, какой ад она умеет устроить. Какой сукой может быть - и вспоминает те ее слова, насчет уродов.
Иногда неплохо бы подумать - так она ему и сказала, точно эти же слова бросила.
Иногда неплохо бы подумать - я не собираюсь рожать тебе еще одного урода.
- Это если бы он знал, где Джона, - хмуро огрызается Шейн. - Не похоже было, что он вообще готов болтать...
На самом деле, похоже было, что коп окончательно спятил - и Шейн старательно думает об этом, а не о том, что Эйприл права. Не о том, что, возможно, убил единственного свидетеля, знающего, где их сын.
Эйприл умеет это - умеет выставить его виноватым, какого черта он каждый раз, натыкаясь на это ее умение, удивляется как впервые?
Шейн прилаживает на бедра кобуру, снятую с копа, проверяет барабан - полностью заряжен. Шесть коробок патронов в бардачке - должно быть, этот мудила собрал все, что были в участке.
Ключ от сейфа по-прежнему не найден, но Шейн не хочет тратить время на поиски - господи, он не на охоту собрался. Вряд ли здесь под каждым кустом сбрендивший маньяк.
И все же прилаживает кобуру - без своей беретты он что-то за последние пару часов стал чувствовать себя не очень уютно. Еще это предупреждение насчет оленей - Шейн думает о чем угодно, лишь бы не думать о рисунках своей жены, но это как дурацкая шутка с белой обезьяной: стоит сказать себе "не думай о белой обезьяне", как она полностью занимает твои мысли. Так же и с рисунками - Шейн хочет знать, что это значит. Что значат эти рисунки - но чего он не знает, так это как спросить об этом.
Слушай, Эйприл, мы три года не живем как муж и жена - но я тут подумал, может, ты не против? Не против снова заняться сексом, если мы найдем душ и достаточное количество мыла?
Видит бог, Шейн согласен - согласен кожу с себя стереть под горячей водой, теперь-то, когда знает об этой болезни, видел, как ее выворачивало, как она пару раз чуть в обморок не упала, пока ключ вытаскивала. Теперь он знает - и это перестает быть капризом, очередным ее стервозным капризом, и Шейн готов признать, что это не из невозможного. Если ей это нужно, действительно нужно, то да, конечно.
И как ты думаешь, приятель, что она тебе ответит, насмешливо спрашивает то, что разговаривает с ним с утра.
Подарит зубную щетку и пообещает ждать уже готовой?
А на утро Зубная фея с Пасхальным кроликом оставят под твоей подушкой тысячу баксов новыми, хрустящими купюрами.
Кончай. Завязывай с этим - это Эйприл. Эйприл, которая заговорила о разводе. Эйприл, которая всерьез спрашивала у него, какого черта он не трахнул Кэти Леншерр.

Так что Шейн не в духе, откладывает эту проблему, тянет из-за водительского сиденья форда дробовик - к нему тоже есть пара коробок. Хороший, новенький моссберг, приятной тяжестью ложащийся в руки - и Шейн баюкает его как ребенка, забрасывает за плечо, не собираясь оставлять здесь.
Он намеревается найти исправный телефон и позвонить - но будь он проклят, если будет мотаться по этому мертвому городу безоружным.
Нет, Шейн не думает, что мертвый мудила-коп встанет и пойдет за ними - но если в этом сраном городе обитает еще какой-то спятивший маньяк, то шансов ему Шейн давать не собирается.
- Мы и утром не знали, где искать Джону, - напоминает Шейн жене. - Просто начнем по новой.
Он кидает короткий взгляд на небо - судя по солнцу, сейчас к полудню. В это время они могли бы уже подъезжать к Нью-Йорку, если бы им хватило одного завтрака.
При мысли о том, насколько самонадеянными они были, когда строили все эти планы, Шейн удивляется самому себе - а потом шагает к ближайшему к участку зданию. Нотариальная контора, написано на вывеске. Салливан и сыновья.
Ну что же, думает Шейн, разглядывая вывеску, отделанный декоративным камнем фасад, опущенные жалюзи на окнах первого этажа и веселые шторки в окнах второго, по всей видимости, жилого. Ну что же, в нотариальной конторе наверняка должен быть телефон - впрочем, и в аптеке, которая с другой стороны от участка, он наверняка есть, но Шейна нервируют неподвижные силуэты внутри аптеки. Это, скорее всего, картонная реклама - широко улыбающася мамаша с младенцем на руках, довольная памперсами, в которых ее дитя всегда сухое, бодрая старуха, демонстрирующая подвижность суставов, футболист-старшекурсник, рекламирующий отбеливающую зубную пасту.
Манекены, снова повторяет Шейн, слишком уж неподвижные.
Но все равно забирает с тела и из машины копа все оружие и идет к нотариальной конторе, поглядывая на закрытую дверь аптеки.
- Я хочу все же вызвать полицию. Ты идешь? - спрашивает ровно, не оглядываясь на жену. - Позвоню, а потом вернемся в мотель и будем ждать там. Может, Джона уже вернулся. Может, там даже нормальные копы, если хозяйка мотеля все же пошевелилась и вызвала их.
Уже понятно, что со всем этим дерьмом они опаздали на прием к врачу - и Шейн ждет, ждет, когда Эйприл обвинит его и в этом, как позже обвинит в том, что она так и не попала на свадьбу сестры...
Впрочем, с последним еще может выйти: если Джона и правда уже вернулся в их номер в "Лесной грезе", Шейн может как-то договориться, может, Эйприл и сына кто-то из местных копов и докинет в Нью-Йорк, а он останется разгрести тут, дать показания и все прочее, уважительный предлог, чтобы пропустить свадьбу этой зануды-Джулии, всегда на него смотревшей как на приблудную дворнягу в их чистеньком доме.
Все наладится, хочет верить Шейн - но не верит, не верит, поднимаясь по ступеням крыльца к дверям нотариальной конторы, стуча сперва дверным молоточком, а потом кулаком, а после просто поворачивая ручку и входя в темный длинный коридор.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Если у Эйприл и есть какой-то другой план, его она пока оставляет при себе, идет в контору.
Шейн проходит дальше по коридору, который, наверное, должны были превратить в приемную несколько стульев, приставленных к деревянному основанию лестницы на второй этаж. Впрочем, едва ли в таком маленьком городке в нотариальной конторе в самом деле собиралась очередь - стулья выглядят достаточно новыми, только обивка немного потускнела, как будто их поставили здесь лет двадцать назад, но с тех пор почти не использовали.
На первом этаже несколько дверей - две неприметны и заперты, третью Эйприл берет на себя. Дальше, в конце коридора, где обычно располагается кухня, что-то вроде зала переговоров или совещаний, Шейн, работник не умственного труда, не знает, как назвать это правильно. Здесь нет двери, в углу комнаты небольшой стол, наверное, для секретаря, посредине широкий стол и несколько стульев куда новее, чем в прихожей.
На глянцевой поверхности стола толстый слой пыли, но воняет здесь не пылью. Шейн торкается в еще одну небольшую дверь из этого зала - там совсем крошечная комнатушка, заставленная набитыми папками и коробками стеллажами. Остро пахнет гниющей бумагой, лампочка под потолком на голом проводе, которую Шейн включил, потянув за шнурок у двери, дает немного тусклого, рассеянного света. Над верхними полками стеллажей паук соткал роскошную паутину.
Шейн несколько раз чихает, закрывая рот и нос рукой, чтобы не слишком шуметь, задом выходит из этого кошмарного угла и едва не спотыкается, когда замечает женские ноги, выглядывающие из-за секретарского стола.
От входа из было не видно, зато теперь Шейн обходит стол, рассматривает труп женщины лет пятидесяти, убитой выстрелом в голову - в центре лба красуется аккуратная дыра, зато под головой целая лужа из застывшей крови с вкраплениями костей и мозга. Ее глаза открыты, помутнели, по глазному яблоку деловито идет крупная муха. Разложение, уже взявшееся за дело, пятнает ее ноги и кисти рук, выглядывающие из рукавов блузки, лицо будто оплыло. Замечает Шейн и пустую гильзу рядом - кто-то не собирался убирать улики.
В печатной машинке на столе, за которым. видимо, и работала женщина, торчит лист бумаги. Шейн, подчиняясь какому-то порыву, дергает за край, вытаскивая его из-под каретки - печатная машинка отвечает на это самоуправство дребезжанием и лязганием - и вчитывается в несколько оборванных строк.
Повторяется только одно слово - ТЭКС. Несколько строчек, заполненных лишь этими четырьмя буквами, составленными в одной и той же последовательности.
Тэкс.

На второй этаж идти не хочется, Шейн возвращается в кабинет нотариуса: в нотариальной конторе Салливан и сыновья работал некий Э. Нельсон. Быть может, зять кого-то из Салливанов, не оставивших по мужской линии наследников.
Ты тоже не оставил.
Это звучит совсем не в его голове - Шейн подозрительно косится на Эйприл, которая кладет трубку и поворачивается к нему. Она это сказала?
Голос был не ее.
- Мы не умерли, - возражает он быстрее, чем успевает подумать о сказанном.
Это привычка - Эйприл говорит да, он говорит нет. Привычка, вот и все, но сейчас Шейн и в самом деле не согласен.
- Может, ты и в самом деле так думаешь, но лично я совершенно точно жив. И я собираюсь позвонить копам, вернуться в мотель и начать искать своего сына, с чьей-либо помощью или без нее, пока ты торчишь в ванной.
Он берет трубку, еще хранящую тепло ладони Эйприл, мрачно смотрит на нотариуса, который отвечает ему не менее мрачным взглядом. Хорошо бы проветрить тут, думает Шейн, поднося трубку к уху - там тишина. Та самая тишина, которую он слышал по телефону в участке - тишина, в которой, тем не менее, что-то есть. Что-то, что вот-вот может его окликнуть. Позвать по имени. Напомнить, что Шейн сделал - там, в маленькой вьетконговской деревушке, до которой еще не добрался огонь.
У Шейна пересыхает в горле, он слушает эту тишину, боясь до усрачки и одновременно желая услышать сержанта Скотта. Но в трубке ничего - и тогда он медленно, чтобы не показать своего состояния, опускает трубку на рычаги.
- Куда ты звонила? - спрашивает у Эйприл. - Ты с кем-то разговаривала, я слышал - куда ты смогла позвонить?
Потому что он, кажется, никуда позвонить не может - разве что тому, с кем не хочет разговаривать.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Он не гонит, как свихнувшийся коп, который привез их из "Лесной грезы", но все жев какой-то момент понимает, что они едут слишком долго. У Шейна хорошее чувство времени, он редко теряется, а потому начинает думать о том, что они заблудились, примерно за полчаса до того, как об этом заговаривает Эйприл.
Форд бежит хорошо, старый, но в неплохом состоянии, и бак заправлен под завязку, разве что попахивает скверно - Шейн выкручивает стекло вниз на максимум и вскоре притерпливается к запаху. Дорога совершенно пуста - серая лента шоссе вьется через лес, почти не меняющийся с тех пор, как они покинули Безнадегу. В тот момент Шейн ощутил что-то вроде короткой вспышки радости - но с тех пор это чувство постепенно сгладилось, сменилось тревогой: между Безнадегой и мотелей было миль двадцать, как ему показалось, даже на скорости в сорок миль в час они уже должны были вернуться к "Лесной грезе", но вокруг по-прежнему лес, и Шейн готов поклястья, что они не добрались даже до расстрелянного указателя.
И хотя ему совсем не нравится соглашаться с Эйприл, она права - они давно должны были добраться до места.
- Если ты не обратила внимания, мы не проехали ни одной развилки - где, по твоему, я мог свернуть не туда? - огрызается Шейн, игнорируя - заставляя себя игнорировать - то, как звучит голос жены: нервно, высоко, на грани истерики.
Эйприл не истеричка - сука, да, первостатейная стерва, и, как выяснилось, малость чокнутая на микробах и чистоте, но не истеричка, так что Шейн не ожидает от нее этого, не ожидает и поэтому пропускает первые признаки.
- Здесь одна дорога, вот это второстепенное шоссе, стоит выехать из города, и все. Я следил за дорогой еще на пути в этот сраный городишко, здесь только одна дорога.
Он тоже говорит взвинченно и раздраженно - потому что прямо сейчас Эйприл могла бы не вести себя как стерва-жена из анекдотов. Могла бы не пилить его тем, что он, по ее мнению, не там свернул. Он, черт возьми, не мог свернуть не туда - хотя бы потому, что на этой дороге не было ни одного поворота.
Совершенно некстати ему вспоминается та тропа, по которой он пошел от указателя, спустившись с асфальта. Тропа, которая в конечном итоге привела его ровно туда же, откуда он начал путь. Шейн тогда успокоил себя тем же, подумал, что в какой-то момент свернул и не заметил, хотя прекрасно знал, что никуда не сворачивал. Знает он это и сейчас - и теперь куда меньше настроен убеждать себя, что где-то пропустил развилку.
Ни хрена он не пропустил.
- Может, сядешь за руль и попробуешь лучше? - предлагает Шейн, потому что иногда это единственный способ заткнуть Эйприл. - Вернешься назад и привезешь нас к мотелю, если так уверена, что я не могу с этим справиться.
Неудачник, назвало его радио в участке. Никчемный неудачник.
Наверное, так и есть - ему почти тридцать три и он все еще помощник шерифа, даже на детектива никак не может сдать, постоянно что-то мешает, и единственным его достижением является пурпурное сердце, которое он привез из Вьетнама.
Медаль за то, что дал какому-то узкоглазому обсосу подстрелить себя в задницу - чем не история для первой полосы.
Ничего удивительного, что Эйприл считает его неудачником, считает, что он любое дело может проебать - Шейн злится из-за того, что у нее есть основания так думать, особенно после этой чертовой вазы, господи, зачем он только попросил подержать коробку Джону.
Он даже брак не смог сохранить - терпел столько лет, что сейчас подумать страшно, терпел все ее заебы, три года без секса, постоянные жалобы на нехватку денег, совершенно дикую стратегию трат - сколько она тратила на чистящие и дезинфецирующие средства, наверное, не меньше какой-нибудь больницы - терпел вечное недовольство, выслушивал все дерьмо, что она на него выливала, жрал полной ложкой, и все это напрасно, все мимо, потому что Эйприл хочет развода, сказала об этом вчера, подтвердила сегодня и с этой своей гадостной интонацией спросила, что мешало ему трахать Кэти Леншерр.
Может, и у нее был кто-то на стороне, в сердцах думает Шейн, выжимая газ. Стрелка спидометра подбирается к пятидесяти милям, затем к шестидесяти.
Почему бы и нет - его же вечно не было дома. Она могла трахаться с утра до вечера, пока Джона все равно увлечен своим гребаным геймбоем.
Могла дать всему городу.
Дать так, как на своих рисунках - во всех этих позах, в любое отверстие.
Может, все дерьмо - то, как она следила, дважды ли он намылил себя в душе, то, как следила, где снял грязные носки и не трогал ли свою одежду после душа, то, как вскакивала с кровати, пока он еще не врубался, на каком свете, пока еще снимал резинку, а она уже тянула из-под него простынь, чтобы оттащить в стиралку и прыгнуть в душ - все это было только для него, а с другими она вела себя совсем иначе? Вела себя как раньше, когда они только познакомились, только поженились?
Шейн давит эти мысли, зная, что это просто загоны - Джона принимался орать, едва на пороге их дома появлялся кто-либо, кроме родителей, это мешало им с поиском няньки, и даже предки Эйприл иногда удостаивались исстепленного воя. Любое чужое лицо в доме приводило Джону в истерику, как и случаи, когда ему казалось, что Эйприл оставила его одного - у нее попросту не вышло бы устраивать себе секс-марафоны. Он был уверен в этом - он и сейчас уверен в этом.
Ну, почти.
Чертов олень выскакивает перед самым фордом - Шейн как в замедленной съемке выворачивает руль, одновременно прибавляя газу, чтобы их не выбросило с асфальта, успевает заметить блеск рыжевато-коричневой шерсти на боках оленя, его влажные глаза...
Каким-то гребаным чудом форд все же объезжает тварь, а не идет юзом, чтобы свалиться в кусты.
Олень неторопливо поворачивается, чтобы осмотреть объехавший его форд, а затем изящным прыжком скрывается в лесу. Шейн давит на тормоз, сбрасывая скорость, пока тачка совсем не останавливается на пустом шоссе.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Эйприл вопит, вопит, что они никогда не выберутся, навсегда застряли где-то здесь, потеряв сына, потеряв брак, потеряв все - вопит, пока Шейн. по-прежнему крепко, до ломоты сжимая пальцы на рулевом колесе, слепо вглядывается в лобовое стекло.
Вопит, вопит - и он все же поворачивает к ней голову и она затыкается.
Но не совсем.
Я же тебе говорила.
Да, блядь, она ему до хрена всего говорила - шагу ступить не давала, во всем подряд обвиняла.
Да, думает Шейн. Тебе надо выйти. Надо уже оставить меня в покое, отъебаться.
И когда она выходит, он опускает руку на ключ зажигания - к нему прицеплен нелепый брелок с Микки-Маусом, и этот Микки-Маус, наверное, окончательно убеждает Шейна, что он все же тронулся.
Тронулся настолько, чтобы сейчас завести форд и уехать - пусть даже ему и правда никогда не вернуться в мотель, плевать, главное, уехать от нее, оставить ее здесь, на дороге, пусть ищет верный по ее мнению поворот. Пусть что хочет делает - найдет того оленя или вернется в Безнадегу и будет мертвым копам говорить в участке, что делать, что они уже сделали не так.
Пусть ебет мозги им, пилит их - а он уедет.

Шейн выходит из форда, обходит его спереди, останавливается перед Эйприл, будто без сил сидящей на асфальте, прижимающей к груди ссаженую руку.
Ему в спину бьет солнце, длинная тень падает на Эйприл, рассекает тачку, теряется в траве на той стороне шоссе.
- Вернись в тачку, - говорит Шейн пусто и ровно - так, будто сзади сидит Джона и он не хочет его напугать. - Встань и сядь обратно в тачку.
Она будто не слышит - будто не слышит, а вот у него, напротив, все еще в ушах стоит ее пронзительный, дикий крик, сходящий в хрип. Крик агонии, смертельного ужаса. Даже лес будто примолк, впечатленно уступая сцену примадонне, и Шейну тоже не особенно хочется открывать рот, как будто после крика Эйприл больше ничего не должно быть.
Он наклоняется, тянет ее за плечи, заводит руки ей подмышки, чтобы поднять на ноги.
- Давай, вставай. Вставай, ты сидишь прямо на дороге, ты понимаешь?
От нее пахнет дешевым мылом, а под этим запахом - потом и страхом. К удивлению Шейна, это его успокаивает - как успокаивает прикосновение к ее плечам, ее тяжесть, когда он тянет ее на ноги.
Она реальна - они оба реальны и вполне себе живы. Она не голос из телефонной трубки, не мертвец из Безнадеги. Шейн больше не думает о том, чтобы ее оставить здесь - напротив, сейчас он чувствует облегчение из-за того, что не один здесь. Из-за того, что делит все это - пусть даже с ней.
И это облегчение прорывается: Шейн сгребает ее в охапку, за плечи, в неуклюжем, таком нелепом объятии, которое выходит тем более неуклюжим из-за того, что Шейн даже вспомнить не может, когда касался ее в последний раз. Не случайно задевал, передавая что либо или проходя по коридору, а вот так - с одной единственной целью, коснуться.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Это глупо, конечно, стоять вот так посреди пустого шоссе, возле форда, принадлежащего муртвому копу, но Шейну уже не кажется это глупостью - как будто уверенность Эйприл в том, что они никогда не выберутся с этой дороги, никогда не найдут Джону, никогда не смогут никуда вернуться, ни в мотель, ни в Мариэтту, передается и ему. А раз так - раз им все равно не выбраться, то к чему и стараться.
И Шейн перестает стараться, стоит возле тачки, по-прежнему обнимая дрожащую Эйприл, которая пытается ему что-то рассказать, а сам даже не врубается, о чем она. Что значит - она с собой говорила? Что это значит, кто не даст им вернуться?
Те, кто специально отвлекали ее, заставляли усомниться, что она сможет достать ключ, приходит ему в голову самый естественный - и настолько же ненормальный - ответ.
Шейн не понимает, о чем она - просто держит ее, не прижимая даже к себе, просто держит рядом, давая опору: невозможно было смотреть, как она сидела на асфальте, спиной опираясь о замызганную заднюю дверь тачки, покрытую пылью и дорожной грязью. Это Эйприл-то, которая в их хонду не садилась, не протерев сиденье парой своих долбаных салфеток и не скорчив мину, усмотрев пылинку на приборной панели.
Но когда она спрашивает у него, что делать, это поражает Шейна еще больше - то есть, как, у Эйприл нет своего мнения? Нет ответа? Нет готового решения?
Она в самом деле спрашивает у него?
Спрашивает у него, уткнувшись ему в плечо - и Шейн обнимает ее крепче, надеясь, что сможет найти ответ. Надеясь, что сможет найти слова, которые сейчас оказались бы кстати, и спина Эйприл под его ладонью вздрагивает, раз, другой, и тут уж он не может не отстраниться, чтобы взглянуть ей в лицо.
Она плачет - недоуменно размазывает по щекам мокрые дорожки, смотрит на блестящие пальцы так, как будто не понимает, как с ней могло такое случиться, с таким искренним недоумением, неподдельным удивлением, что Шейн ничего с собой поделать не может, когда она выглядит настолько уязвимой, настолько лишенной своего вечного недовольного вида, служащего ей броней.
- Тише, сладкая, перестань. Конечно, мы найдем Джону. Найдем Джону, а затем подумаем о том, что делать со всем остальным.
У нее поехала крыша, думает Шейн - поехала крыша и поэтому ей кажется, что она говорила по телефону с самой собой.
А тебе кажется, что ты слышал голос Эндрю Скотта - у тебя тоже поехала крыша?
Шейн выкидывает эти обе мысли из головы, стирает большим пальцем влагу с подбородка Эйприл - господи, он ее плачущей вообще никогда не видел, то есть, совсем никогда.
- Ты в своем уме, сладкая, просто выдался очень плохой день. Давай, соберись. Мы обязательно придумаем, как отсюда выбраться. Садись в тачку. Поедем обратно и попробуем снова, должно быть, я и правда где-то пропустил развилку и сейчас мы просто колесим по всей этой глуши вместо того, чтобы возвращаться к мотелю. Хорошо? Давай, перестань плакать, Эйприл. Мы и так потеряли полдня, Джона наверняка уже вернулся и не знает, где мы и что с нами, представляешь, что с ним творится?
Все это правильные слова, Шейн говорит это все автоматически - такой удачный коллаж из всего, что он говорил обеспокоенным матерям, потерявшим своих детей на прогулке, отцам, которые обращались с заявлением о том, что их шестнадцатилетний сын не вернулся ночевать, даже пожилым миленьким леди, чей кот пропал без вести  - и как Шейн не старается, это так и звучит. Как будто он и сам до конца не верит, что это поможет.
Зато близость Эйприл действует на него неожиданно остро - он думает о рисунке, лежащем в его кармане, и о другом рисунке, который будто специально был оставлен в багажнике форда. О том, что она сама это рисовала - и это мысль его возбуждает: мысль о том, что в ее голове рождались все эти картинки, настолько вопиюще непристойные, попадающие под статью о порнографии, что их едва ли взяло печатать хоть одно издание. Мысль о том, что она рисовала себя - и его, и секс, хотя между ними ничего не было уже три года, ничего не даже отдаленно похожего, да и до того, до того, как они окончательно похоронили это в неглубокой могиле в саду их брака, все давно перестало быть таким. Откровенным, подыскивает он слово, а найдя его, откладывает в мозгу.
- Ты давно рисуешь? Себя и меня, в смысле. Давно? - спрашивает он вместо того, чтобы еще раз пообещать ей, что все будет в порядке, и засунуть в форд.
Спрашивает, прижимая ближе к тачке, слушая ее сбитое слезами дыхание - то, как она дышит ртом, сухо всхлипывает, вздрагивает.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Три года.
Три года - это как они перестали заниматься сексом. Совсем перестали, просто ложились в одну кровать, да и того сколько было - когда он возвращался до полуночи, чтобы она еще не спала?
Он держит ее за плечи - вроде как уже можно и не держать, отпустить, отстраниться и вернуться за руль, попробовать и в самом деле поискать развилку или другую дорогу, хоть что нибудь, но Шейн продолжает держать Эйприл за плечи, совсем близко к себе, ей голову приходится задирать, чтобы с ним разговаривать, и ищет слова, чтобы сказать, что да. Что он тоже думал о ней - в этом смысле думал о ней, практически только о ней и думал, если уж на то пошло, потому что все эти красотки на красочных календарях или журнальных обложках - они не в счет.
Что он думал о ней и хочет ее, хочет попытаться как-то все наладить, их совместную жизнь и постельные дела тоже, конечно, потому что когда у них было все хорошо - а у них было все хорошо, Шейн до сих пор в это верит, что у них было все хорошо - у них был секс. И они могли ссориться до криков - а потом мирились, мирились где придется, и, может, у Джоны теперь есть его геймбой, от которого его не оторвать, и, может, они могли бы находить немного времени для себя, хотя бы постарались.
Понятно, что Шейну, чтобы все это сформулировать, требуется время - и Эйприл ему этого времени не дает: говорит о Кэти. О том, что с Кэти получится.
И кривит сердито губы.
Шейн даже не сразу понимает, о чем она - не без усилия выстраивает эту цепочку: секс - Кэти.
И злится, по-настоящему злится, всерьез, куда сильнее, чем когда она сказала, что он проехал развилку - к такому он уже привык, она вечно была им недовольна, вечно считала, что он все делает не так, а вот это что-то новенькое. То, что она так откровенно показывает, насколько ей наплевать, с кем он трахаться будет.
С Кэти ли, еще с кем - лишь бы не с ней.
Но она еще кое-что делает - она ему на губы смотрит, не в глаза. И Шейн думает - ну было же. Было же кое-что, в чем она была им довольна - очень даже довольна, бросила своего богатенького кавалера, прыгнула к Шейну в койку на первом свидании, даже то, что она девственницей была, ее не остановило.
Горячая штучка, говорили о ней его друзья - после свадьбы перестали, но глаза закатывали исправно, собирали пальцы щепотью, чмокали звучно воздух - жена Шейна горячая штучка, это точно, Малышу повезло, это точно, миссис Бротиген просто улет.
Она и была горячей штучкой - это потом Шейн решил, что в ней это выгорело под грузом всех этих проблем, вечных проблем с деньгами, с Джоной, с тем, что его постоянно нет дома и ей самой приходится справляться с кучей вопросов от текущего крана до оторвавшейся вешалки в прихожей, потому что он решает чужие проблемы за не такое уж большое жалование, еще и шеей своей рискуя. Он решил, что в ней это перегорело - но вот же ее рисунки, очень горячие, очень грязные, ни хрена не прискучившее исполнение супружеского долга, так может, он ошибся?
Шейн встряхивает ее за плечи, так, что у нее зубы стучат.
- И что эта херня должна значить? - зло спрашивает он. - При чем тут Кэти? Я не сплю с ней. Я вообще ни с кем не сплю, и не собирался - я, черт возьми, женат, и Кэти это прекрасно знает, только тебе, кажется, на это насрать, тебе одной. Хватит про Кэти - какого черта ты добиваешься? Я о нас хочу поговорить, неужели не ясно? О нас и о том, что ты про развод сказала! Блядь, Эйприл, так же тоже нельзя - мы двенадцать лет женаты, а теперь ты вот так запросто развода хочешь?
Может, ему кажется, что она его оттолкнуть пытается, вывернуться из рук, может, правда пытается - только Шейн уже разошелся и не намерен ее отпускать: знает, что будет - она просто замолчит, сядет в тачку и будет отмалчиваться до конца дня, пока все его попытки не разобьются в крошево об эту стену холодного раздражения. Так что нет, он не собирается давать ей такой возможности - но и не собирается давать шанса вывалить на него еще ведро дерьма.
В этом Эйприл мастерица - даже сейчас, когда он спрашивал об одном, она не преминула уколоть его бедной Кэти Леншерр, ни в чем не виноватой, даже перед Эйприл ни в чем не виноватой, не считать же всерьез тот поцелуй пол омелой - у кого такого не было, ничего не значащего эпизода.
Шейн топит мысль о том, что сам слишком часто вспоминал этот поцелуй, не хочет думать, почему так, но все равно думает, и винит в этой Эйприл, конечно, и не хочет слышать, что она еще для него приготовила - хочет заставить ее замолчать, во что бы то ни стало, пока она еще что-нибудь не сказала, пока еще один гвоздь в крышку их брака не загнала, повторив, что развода хочет, так что сгребает ее за плечи грубее, чем, возможно, стоило, целует в открытый рот - без ласки, без вопроса.
Зато так, как они в тот первый их вечер в баре целовались - она потянулась за стаканом, а он перехватил ее движение и поцеловал, раздвигая ее губы, находя ее язык своим, оставляя вкус пива и виски. Без спешки, без вопроса - и дальше все понеслось под уклон, когда она ему ответила, и положила руку на плечо, и не возражала, когда он тяжело гладил ее бедро, забираясь все выше под короткую юбку, которая оставалась на ней, даже когда трусы валялись где-то за подушкой.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Она не отстраняется, она отвечает, откидывается на тачку, расставляет ноги, чтобы он мог еще ближе притереться - без всяких там глупостей вроде того, что их здесь кто увидеть может, или еще чего. Без всякой ерунды насчет сорокаминутного душа такой температуры даже летом, что ему иногда казалось - кожа слезет как при ожоге. Без всей этой ерунды с чистыми простынями.
Шейн мнет грудь поверх тонкой растянутой майки, в которой она обычно только спала, задевает торчащий сосок, пропускает между пальцами, сжимает через ткань, приходя во все большее возбуждение от этого - от того, что между ними наконец-то что-то кроме ругани, что-то нормальное...
Секс. Наконец-то секс между ними, вот в чем дело, говорит он сам себе, потираясь между ее ног бедрами, еще сильнее ее к тачке прижимая. У него встает, даже сейчас, хоть они оба одеты, хотя дальше поцелуя еще и не зашло - у него все равно встает, потому что он ее хочет, и она его хочет, и потом, когда они кончат, он обязательно разберется, что это за херня была, что у нее в голове вообще происходит, и даже если она на него орать будет, он будет терпеливым и понимающим, обещает сам себе Шейн, и они решат эту проблему, обязательно решат.
Но позже. Не сейчас - потому что сейчас они решают другую проблему, куда более важную проблему.
Шейн запускает вторую руку ей в волосы, сгребает густые пряди в кулак, продолжая ее целовать - да что там, трахать ее в рот, вот на что это больше похоже, тянется под майку, по тонкой горячей коже на ребрах, нажимает ладонью на грудь, накрывает сверху, чувствуя, как под его пальцами еще сильнее твердеет сосок.
Отпускает ее рот, целует в подбородок, в подставленное горло, спускаясь ниже, в круглый вырез оттянутой вниз майки...
И тут Эйприл устраивает это.
Вот то самое - врубает Эйприл-Стерву.
Чудо-Стерву врубает.
Отворачивается, пытается отстраниться, и Шейн очень хорошо слышит это "нет", и слышит "я не могу".
Но самого главного не слышит - не слышит "я не хочу".
Потому что она хочет - ну он же видит, знает же, что хочет, и рисунки эти все о том же, о том, что она хочет. И то, как она ему отвечала, как терлась грудью о ладонь, как ноги расставила, чтобы он еще ближе к ней притерся - все это об одном говорит: хочет.
Может, у них три года секса и не было, но он еще не забыл, как это было - и сейчас он не сомневается, что она хочет.
Так что он не останавливается - лижет ее по горлу, задирает майку до самой шеи, перехватывает собранную гармошкой ткань, накрывает второй сосок губами, втягивает в рот, касаясь языком, обводя по кругу, помнит, что ей нравилось, когда он с груди начинал, да и грудь у нее роскошная, Джона от молока почти сразу отказался, вырос на смесях, ну и Эйприл ничего не потеряла ни в форме, ни в упругости, и Шейн один сосок мягко прикусывает, катает между зубами, второй между пальцами теребит, не обращая внимания, что она ему в плечи упирается, оттолкнуть пытается - ну давай, оттолкни.
Не слышит - не слушает - ее "перестань, Шейн, отпусти меня, я же сказала нет, Шейн". Слышит только свое имя - и не слушает больше, не хочет слушать, потому что она хочет, просто по какой-то причине вот сейчас решила его опрокинуть, вот после того, как он уже себя потерял, после того, как отвечала ему так горячо, что он разом про эти три года забыл.
И Шейн лезет ей в джинсы сзади, продолжая сосок облизывать, сжимает задницу, ниже пальцы проталкивая, отодвигая ткань в сторону, трется о ее бедро, чуть не кончая, потому что слишком резко получается.
- Давай, сладкая, - выдыхает ей в грудь, - давай сделаем это. Сейчас. Я так тебя хочу, Эйприл, давай...

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Она просит, в самом деле просит, даже это гребаное "пожалуйста" добавляет, но все еще не говорит, что не хочет - совсем другое говорит, про "не здесь", а не про то, что не хочет, и Шейн, когда добирается ей между ног, врубается, почему: она там горячая и, черт ее возьми, мокрая. Может, не вот течет, но точно мокрая, и ему кажется, что она еще шире ноги расставляет, все это болтая насчет "перестань, отпусти", а потом вовсе едва собственным стоном не давится, когда он посильнее нажимает пальцами, уже точно уверясь, хочет же. Хочет и уже мокрая - и просто нервы ему мотает, как она это умеет, или играет в какую-то свою игру, вот вроде той, что рисует в своих комиксах, потому что Чудо-стерва тоже хочет того, что с ней тот урод делает, хоть и прикидывается, что не хочет, хоть и сопротивляется.
Может, ей так и надо, приятель, говорит в его голове холодный злой голос - Шейн уже не слышит, как мало в этом голосе осталось его и как много от сержанта Скотта, видного специалиста по тому, как надо женщинам Вьетконга. И если верить ему - а первый год они ему верили, конечно, верили, девятнадцатилетние мальчишки, он был их героем и их богом, сержант Эндрю Скотт - так вот, если ему верить, то женщинам только так и надо было, и не только желтым. Что им нравилось сперва "нет" говорить, нравилось доводить мужика до белого каления, нравилось задницей крутить, не давая - и нравилось, чтобы их брали, потому что они для того это все и делали, это все и говорили, даже сопротивление разыгрывали, целые спектакли, только для того - чтобы быть...
Изнасилованными, всплывает в голове Шейна будто само, и сейчас это слово не окрашено ничем отвратительным, ничем дурным. Напротив, сейчас это слово кажется намеком, заманчивым приглашением.
Она этого и ждет, говорит Эндрю Скотт. Она этого и ждет, Малыш - футбольное прозвище Шейна будто само перекочевало с ним сперва в учебку, а потом в Азию.
Она же это и рисует - именно это - так дай ей то, чего она ждет.

Шейн отпускает Эйприл, когда она особенно резко выворачивается - не потому, что у нее вышло освободиться, а потому, что он собирается продолжить уже всерьез. У него пальцы мокрые - и он подносит их к лицу, втягивая запах ее смазки, когда она отворачивается, взъерошенная, но самодовольная, уверенная, что все по ее, что снова все, блядь, по ее.
Хрена с два.
Шейн расстегивает ремень, пуговицу на джинсах, стаскивает майку через голову, бросает на капот форда - она боится микробов, ну вот. Не обязательно обтирать грязь с тачки, может опереться на майку.
Это игра, звучит в его голове.
- Поиграем, сладкая, - полу-рычит Шейн, сгребая ее за волосы, выдергивая из тачки. - Только по-моему.
Она не была из тех девчонок, которые приходят в ужас, если парень поведет себя решительно - Шейн женат на ней двенадцать лет и знает, что Эйприл не отвращает немного грубости, никогда не отвращало. На его рявканье она отвечала в тон, и в койке тоже не давала спуску - это потом, когда появился Джона, начинающий вопить, стоило им повысить голос, Джона, начинающий истерику, стоило Шейну притиснуть Эйприл к стене, Джона, все закончилось, но прямо сейчас, думает Шейн, толкая Эйприл животом на капот форда, Джоны здесь нет. А они есть - и кое-что между ними тоже есть.
Его стояк и ее мокрые трусы - и пора заново пересмотреть правила.
Он дергает ее за бедра, прижимая другой рукой к капоту - дергает, заставляя прогнуться, выпятить задницу, снова притирается, торопливо заводя руку ей на живот, ищет пуговицу...
Рывком стягивает с нее джинсы вместе с трусами, не заморачиваясь с молнией, сует руку между ног, потирая - мокрая. Мокрая, потому что хочет.
Тянет свои джинсы, наваливаясь на нее, потираясь о выставленную задницу, не давая подняться с тачки, крепко прижимая локтем к капоту между лопаток, тянется к ее лицу ладонью, мажет ее же влагой по щеке:
- Все еще хочешь, чтобы я перестал? Все еще хочешь, да? Чтобы отпустил? Хочешь? Хочешь?!

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Все эти грязные словечки его только сильнее заводят - он прижимается к ее заднице пахом, трется до боли в налившемся кровью члене от соприкосновения с жесткой джинсой. Слышит все это, то, как она его дразнит, подначивает, сильнее распаляет - это и правда игра, она и впрямь этого хочет - чтобы он ее трахнул, прямо здесь трахнул, через ее "не могу" и "перестань". А вот чтобы отпустил - не хочет, и головой качала, рассыпая волосы по плечам: не хочу, не хочу, чтобы отпустил, не хочу, чтобы перестал.
- Да, сладкая, - хрипит он, чуть отстраняясь, давая ей немного приподняться, тянет ее майку вверх, через голову, но с плеч не снимает - закручивает, лишая ее возможности особо руками дергать, перехватывает этот узел, крепко прижимая к ее же спине: умеет в такие штуки, любой коп умеет, когда нужно угомонить слишком уж разошедшихся выпивох, решивших, что им море по колено. А теперь и так пригождается - у него нет, блядь, десятка щупалец, как в ее комиксе, чтобы как следует ее обездвижить и во все отверстия засадить, так что приходится обходиться тем, что есть.
Сержант Скотт одобрительно кивает, вот кого ничуть не волновало, что там болтает женщина под ним, вот кого ничуть не волновало, мокрая она или в качестве смазки выступает ее же кровь.
Шейн торопливо выкидывает эту последнюю мысль из головы - он не собирается причинять Эйприл вреда, господи, конечно, нет, он просто сыграет с ней в эту ее игру, они оба получат свое, впервые за три чертовых года получат свое, ничего, кроме этого, это же просто такая игра.
Такая игра в изнасилование.
- Да, сладкая, все могу. Потому что ты моя блядь. Моя блядь-жена, сладкая, и ты задолжала мне за три года, и все три года на твой долг капали проценты...
Под весом кобуры на ремне джинсы на нем перекосились, съезжают рывками.
Шейн отпускает бедро Эйприл - на заднице остается след от пальцев, постепенно розовеющий, как будто проступающий сквозь кожу - сдергивает джинсы ниже, высвобождая член. Пару раз проводит кулаком по всей длине, оттягивая крайнюю плоть, но самому с собой играть - совсем не то, вообще не то, чего он хочет, ведь у них с Эйприл такая охренительно классная игра на двоих, взрослая игра для двоих.
- И если ты хочешь развода, сладкая, то сперва позаботься закрыть долг.
Он снова проводит ей между ног, вжимая ребро ладони, с силой потирая горячую текущую щель, мокрые волосы, и чувствительные складки, размазывает собранную влагу по себе, едва не кончая от этого - сколько раз, думает с тупой злостью, она отказывала ему, а сама текла в это время, текла как сейчас? И что потом делала? Запиралась в своем кабинете или в ванной и что делала? Трогала себя? Доводила себя до разрядки, смеясь в глубине души над тем, как он корчил из себя хорошего парня? Совала в себя свои гребаные карандаши, пока не кончала? Как она это делала?
Эта мысль так и бегает по кругу, будто зверек в ловушке - мысль о том, что она не давала ему, хотя хотела. Шейн прижимает Эйприл ниже к капоту, коленом ей ноги шире разводит, заставляя выше задницу поднять - вцепляется в бедро, дергает ее на себя, подавая одновременно вперед, и его накрывает, тут же накрывает, едва он в нее засаживает, накрывает от того, что он целиком в ней, резко, глубоко, но еще от того, какая она мокрая, какая же она мокрая, и до чего это невероятно, просто гребаный восторг, быть в ней, трахать ее, когда она вот так стоит, вся как на витрине выставленная, и ничего, черт ее возьми, не может, ничего не может, только дергаться бессмысленно, от чего у него только больше крышу срывает, а так ничего, ровным счетом ничего, пока он ее трахает.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
И поэтому тоже они перестали это делать, вспоминает Шейн, едва Эйприл в первый раз стонет, стоит ему начать в ней двигаться - потому что она никогда не была тихой в койке, а его всерьез заводили ее стоны и крики, и он, блядь, старался. Старался сделать так, чтобы она стонать начала, чтобы кричала - слушать ее было отдельным кайфом, слушать и трахать, но потом Джона немного подрос и начинал плакать, надсадно вопить в своей кроватке, едва услышав, как его мать стонет, и это - плач ребенка, такой надсадный, навязчивый, никак не успокаивающийся, пока Эйприл не бросалась к нему, чтобы взять на руки и начать укачивать - ни хрена не давало им продолжить, разом все желание отшибало.
Но сейчас она стонет, так крепко его там, внизу, обхватывая, что Шейн понимает: да, вот оно.
Вот чего им не хватало, вот то, что все изменит. После этого все хорошо будет, не может иначе - они найдут Джону и она перестанет больше про развод заговаривать, и когда они вернутся в Мариэтту - сейчас Шейн уверен, что они вернутся, выкидывает из головы то, что она сказала про взявшую трубку в их доме Эйприл, как выкидывает из головы всю эту чертовщину, что с ними в Безнадеге приключилась - он не даст ей больше так загнаться. Отправит к мозгоправу, даже если ради этого придется деньжат у ребят в участке занять или к профсоюзу обратиться, но не даст больше уходить вот так на три года в свои гребаные рисунки из их постели, потому что так жить невозможно, тут она права, невозможно, и о чем он только думал.
- И я тебя, - искренне и хрипло выдыхает Шейн ответным признанием, потому что это тоже часть игры - она говорит ему, что ненавидит, выстанывает, что ненавидит, когда он еще глубже в нее долбится, охреневая от того, насколько же она узкая, настолько же узкая, насколько и мокрая, и у него от ее голоса по телу жаркая волна идет, от члена до самой головы, а потом обратно.
Конечно, она не это имеет в виду - как и он не ненавидит ее на самом деле, но сценарий игры требует вот этого, и Шейн с удовольствием играет в эту их новую игру, игру, которая дает ему все это - Эйприл с раздвинутыми ногами, стонущую, когда он в нее подается, раз за разом, Эйприл, текущую по его члену, Эйприл, все сильнее прогибающую спину.
- И я тебя, сладкая, так бы и убил, - выговаривает он в ритме своих толчков в нее - по слогу на толчок, мало придавая значения тому, что говорит, едва ли врубаясь, что именно говорит, как будто просто повторяет то, что шепчет ему сейчас ставший заметно тише голос сержанта, маскирующийся под шелест листьев на ветвях деревьев вдоль шоссе, под далекие птичьи крики, вспугнутые каким-то лесным зверем.
Оленем.
- Так бы и сожрал тебя.
Шейн отпускает ее бедро, сплевывает на пальцы, заводит под нее, через собравшуюся складками под ее грудью майку, сжимает поочередно соски, настойчиво, может, даже слишком сильно - но когда ее ведет, она не против того, чтобы он покрепче ее держал, пуская в ход не только губы и язык, но и пальцы с зубами. Оттягивает, крутит, добиваясь новых стонов - как будто и трех лет не прошло, как будто они снова в самых лучших моментах своего брака, до всех этих проблем, всей этой хуйни. Там, где она ему давала - охотно, черт ее дери, давала, и кончала с ним, могла с ним кончить запросто, это после началось все другое, а сначала она могла, и у него были кое-какие штучки, чтобы ей помочь, слегка ее подтолкнуть, от которых она прямо с ума сходила, такие штучки, которые, наверное, никогда не забываешь, сколько бы лет не прошло.
И Шейн отпускает ее грудь, напоследок с жадным удовольствием сжимая, ниже руку ведет, туда, вниз, между ее ног, на то горячее местечко, от прикосновения к которому она раньше совсем быстро готова была, потирает, вминая пальцы, не прекращая ее трахать, еще сильнее к капоту прижимая, наклоняется ниже.
- Все для тебя, сладкая. Все для тебя, медочек.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Она прижимается к нему так, как будто хочет стать с ним одним целым - и там внутри она горячая, тесная, и хочет его еще больше внутри, раз так вжимается, а потом у нее голос срывается, захлебывается стоном, и она вздрагивает прямо на нем, на его пальцах, вздрагивает и стонет, тяжелея под его рукой, опускаясь на капот, расслабленная, кончившая, только что пообещавшая, что умрет, но не кончит под ним, с ним не кончит.
Он убирает мокрые пальцы, отпуская ее там внизу, отпускает скрутку из майки - она больше не дергается, не сопротивляется, получив свое, и сейчас его время получить свое, потому что ему уже долго не надо, ее сопротивление, ее стоны, все эти грязные словечки возбудили его как следует, прямо почти к самой финишной черте вынесли, потому что это одновременно и так, как у них раньше бывало, и даже немного больше, немного перехлестом, эта ее новая охренительная игра.
Никогда прежде Шейн не замечал в себе в себе вот этого - что его может так завести идея грубого прямого подчинения.
изнасилования
Он добивался своего напором, наглостью крутого парня - но не силой, никогда силой вплоть до этого дня, и сейчас, наверное, отчасти этим удивлен - но выкидывает эти мысли из головы, не дает себе все испортить, задумавшись о том, чей голос на самом деле нашептывал ему все эти вещи. Не сейчас - и он сосредотачивается на Эйприл, на ее бедрах в его руках, на ней, такой горячей, мягкой и мокрой внутри, уже растянутой по нему, принимающей его податливо и жарко.
И кончает, прижавшись к ней еще сильнее, не вынимая, прямо в нее кончает, крепко обхватив ее талию, прижав к капоту форда, наваливаясь сверху, не удерживая собственный вес, как будто хочет ее расплющить, раздавить, зажав вот так.
И это лучшее - за несколько гребаных лет это лучшее, что с ним было, думает Шейн, старательно избегая мысли о пропавшем сыне, как будто эта мысль - ржавый капкан, спрятанный посреди заросшего высокой травой поля.
Капкан, из которого ему будет не выбраться.
Он кончает в нее, как будто избавляясь от всей херни, что между ними за последние годы появилась - недопонимание, взаимная неприязнь, раздражение, ненависть, его неудовлетворенность, ее неудовлетворенность. Все, что мешало, что они замечали, но не умели починить - сейчас Шейну кажется, что вот он, способ. Что они нашли этот способ все поправить, пусть и такой прямолинейный, грязный, грубый - плевать, они не собираются отправляться с ним на телешоу, не собираются устраивать мастер-классы и колесить по Америке, убеждая, что этот запатентованный Бротигенами способ подойдет любой паре, вовсе нет. Плевать, если он никому больше не подойдет - главное, что он подошел им.
И Эйприл хотела его - даже если говорила обратное, если требовала отпустить ее. Она и другое говорила, что умрет, но не кончит, а потом едва стонами не захлебнулась под его пальцами и на его члене - потому что такая уж она, Эйприл, до хрена всего говорит, и какого только хрена он ее слушал, когда давно надо было это сделать.
Давно надо было ее
изнасиловать
трахнуть как следует.

Шейн выставляет руку, приподнимаясь над Эйприл, давая ей вздохнуть, вытаскивает из нее покрытый смазкой и спермой член - ее, наверное, удар хватит из-за того, что прямо сейчас она не сможет сбежать в душ, но раньше, совсем раньше, ей это не мешало, и Шейн надеется, что она еще не окончательно спятила со своей мизофобией.
Поворачивает ее голову, целует в горячее плечо, выскользнувшее из ворота, гладит по спине, раскручивая ее руки.
- Так хорошо, сладкая, просто охренительно, да? Ты просто охренительная... Давай поговорим. Все, мы закрыли эту тему с разводом, верно? Вернемся и попробуем как-то устроиться? Я попробую больше времени бывать дома, и попробуем снова найти няньку для Джоны, ему все равно на все наплевать, если у него в руках геймбой...

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
И с чего он взял, что это что-то между ними изменит - то, что им только что было так хорошо друг с другом, думает Шейн, глядя на Эйприл. Как он, блядь, мог забыть, на ком женат - на какой суке, если называть вещи своими именами, женат?
Да, это ему нравилось в ней - чертовски нравилось то, что она редко уступала, заводило то, что она не была вроде тех домашних курочек, на которых были женаты другие парни в участке. Эйприл... ну, была Эйприл, той самой девчонкой, на которую он запал двенадцать лет назад, запал сразу и крепко, через все ее острые словечки, через всю эту ее язвительность, сарказм, умение найти больное место и ударить прямо туда. Потому что все это добавляло остроты в секс, нужно это признать - и пока у них был секс, пока она давала ему, ему была нипочем ее стервозность - но без секса она превращалась просто в суку, настоящую суку, и сейчас - пока она выговаривает ему за забывчивость с таким утомленным раздражением, как будто он совсем тупой и она просто уже устала терпеть эту тупость - Шейн уже не уверен, что даже секс меняет дело. Даже такой охренительный секс.
Не отменяющий развод - ни хрена не отменяющий, и она опять умудряется все вывернуть так, чтобы превратить плюс в минус, обесценить даже, блядь, эту минуту, пока они еще дышат неровно, пока еще помнят тепло тел друг друга.
Ну, блядь, еще бы.
Шейн ушам не верит - у него прямо земля из-под ног уходит, когда она выдает ему этот текст, что не простит, что он ее изнасиловал, что кончил в нее. Что ударит ее.
Он так и стоит перед тачкой, разве что джинсы натянул - стоит, чувствуя, как высыхает пленкой пот на спине, как то внутри него, о чем он почти забыл за эти последние годы, особенно за просто кошмарные три последних года, то теплое и уязвимое, немедленно отмирает от каждого ее слова.
Хочет ли он извиниться?
Шейн смотрит на Эйприл, уже севшую в тачку, сквозь стекло, медленно сгребает свою майку, встряхивает прежде, чем надеть  - просто набор автоматических действий, чтобы не сорваться, чтобы успеть дать себе притормозить перед тем, как сорваться.
Значит, не о чем разговаривать.
И она напоминает о Джоне - с упреком, потому что, конечно, она хорошая мать, думающая о сыне, а он просто хуевый отец, который забывает обо всем, лишь бы присунуть.
А еще о том, что убьет его, если залетела - потому что, и тут ему не нужно это вновь слышать, потому что он и без того помнит эти слова, они как будто постоянно звучат в его мозгу - стоит лишь прислушаться и сразу же услышишь - я не буду рожать тебе уродов.
У Шейна голова кругом: как будто они с Эйприл из разных реальностей вывалились. Как будто она не стонала десять минут назад, срываясь на хриплые всхлипы, прижимаясь к нему все теснее, расставляя ноги шире, чтобы он трахал ее так глубоко, как только может. Как будто ничего этого вообще не было - и теперь она своими словами превращает все во что-то другое.
Что я с тобой сделал, хочет спросить Шейн, а потом сам себе отвечает: изнасиловал.
Она скажет, что он ее изнасиловал - так и скажет, потому что да, это, наверное, именно так и выглядит, и со стороны это именно так и выглядело, и только они двое знают, что это было другим, это было...
Игрой, опять подсказывает Шейну что-то. Это было гребаной игрой - ее игрой, как на ее гребаных рисунках, но сейчас ей выгодно сказать другое, и сейчас она смотрит тебе в глаза и говорит об изнасиловании, как тебе такое, Малыш?
Как тебе такое - то, что она знает, что ты проглотишь, проглотишь, сколько бы дерьма она тебе в тарелку не навалила, так как тебе такое, Малыш?
Шейн трясет головой и этот голос исчезает.
Трет руками лицо, как будто хочет стереть это - память себе стереть хочет, выдернуть с корнем эти последние полчаса.
Возвращается в тачку, молчаливый, и Эйприл отворачивается, как будто если они случайно встретятся взглядами, она не сможет сдержать тошноту.
- Какая же ты сука, Эйприл, - говорит Шейн, удивляясь тому, что может говорить - что вообще может говорить о чем-то, о чем-то таком нормальном вроде того, как им вернуться в мотель.
Выжимает газ, медленно трогая форд с места, высовывая локоть в опущенное стекло, разворачивает тачку, не беспокоясь, что на пару минут перегораживает шоссе - за последний час они тут встретили только оленя, чего опасаться. Едва ли со стороны Безнадеги кто-то проедет, почему-то уверен Шейн.
Но никакой развилки, никакого поворота они не встречают, даже когда Шейн пригоняет тачку к началу главной улицы Безнадеги и тормозит возле старой бензоколонки - краска на автомате облезла, шланг кое-где перемотан изолентой, Шейн даже не уверен, что она по-прежнему работает. Будка продавца бликует пыльными стеклами, внутри ни единого движения, на двери выцветшая наклейка с призывом голосовать - как Шейн не всматривается, он не может разобрать фамилию.
Он бросает взгляд на счетчик топлива, но бензин - не проблема, вообще не проблема.
Шейн заезжает на крошечный пятачок бензозаправки, разворачивая тачку, и снова пытается уехать из чертового городишки.
Эйприл права: им нужно найти Джону.
Все это - то, что он там себе придумал, он может себе в задницу засунуть - и Шейн скрипит зубами на эту мысль: она его наебала. Наебала, вот как это называется. Чертова сука.
Давит на газ, уже уверенный, что никакого гребаного поворота здесь нет и не будет, и, почти случайно взглянув на Эйприл, видит это.
Ее, блядь, улыбку.
Не ему адресованную - ну конечно, не ему. Самой себе, наверное - она, видимо, в восторге от того, как с ним обошлась. В восторге от того, что опрокинула его, с дерьмом смешала.
Потому что такие, как она - им это нравится. Им нравится это, говорит с ним тот же голос.
Нравится мешать мужика с дерьмом, нравится держать его за яйца - ну так что, Малыш, ты дашь ей так с собой обращаться? Дашь, чтобы все по ее было? Прогнешься, как все эти три года прогибался? Может, это ей надо отрастить член, раз ты с ней справиться не можешь?

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
В первый момент ему кажется, что она о другом - предлагает попробовать еще раз. Еще раз с их браком - и еще раз потрахаться, потому что у нее голос звучит подстать этой улыбочке, такой сытый довольный голос, голос женщины, которая получила то, чего хотела, но не против повторить, о нет, сэр, совсем не против.
Не против повторить снова, сделать это так же, оперевшись на капот, а может, на этот раз сделать это прямо на нагретом асфальте, лечь на спину и раздвинуть ноги, позволить ему взять ее снова, со всеми этими грязными словечками, такими же грязными, как его мысли...
Форд кидает в поворот - Шейн моментально узнает этот поворот, тот самый, на котором чокнутый коп их чуть не угробил, - и это выбивает у него из головы все это лишнее, чужое, и он сбрасывает скорость, дергая рычаг - конечно, коробка механическая, и тачка своевольничает, пока он только выясняет, как она ведет себя на разных передачах.

- Вряд ли мы уйдем пешком, - отвечает Шейн, который хорошо помнит свою собственную утреннюю попытку пройти по лесной тропе в поисках сына. Ему показалось, что он видел женщину в этих лесах, где-то не особенно далеко отсюда, потому что прошел от мотеля он прилично - и он хотел догнать ее, но вдруг вышел туда же, откуда и сошел в лес с асфальта.
Сейчас, когда они пытаются уехать из Безнадеги, он все чаще думает об этом - и то, что сначала показалось ему просто случайностью, действительно собсвенной оплошностью, потому что ничем иным он не мог объяснить случившееся, сейчас становится неким предупреждением, дурным предзнаменованием, которое он не принял во внимание и теперь пожинает плоды своего легкомыслия.
И если сначала слова Эйприл о том, что им уже не выбраться, он принял за проявляение истерики, так некстати с ней случившейся на фоне пропажи сына и пережитого в участке, то теперь он куда больше склонен считать, что она была права.
Им не выбраться - из Безнадеги не выбираются.
Он пытается намомнить себе, что коп приехал в мотель, значит, путь совершенно точно есть, но что-то - что-то в отчаянии, готовое опустить руки, готовое вернуться в город и ждать, когда Тэкс придет за ними и сожрет их когда кто-то явится их спасти - уверяет его, что коп смог пересечь эту границу, потому что ему дали ее пересечь, а вот Бротигены могут на такую милость не рассчитывать.
Но он не думает, что сможет объяснить все это Эйприл - да и не хочет. Если она уже решила, что пешком они смогут выбраться - сам черт ее с места не сдвинет, а еще Шейну не по душе идея бросить тачку.
Он отдает себе отчет, что вряд ли этот форд заколдован - вряд ли он, подобно красным туфелькам, сможет вынести из с Эйприл из этого дерьма, которое с ними приключилось, считая и то, что они сделали со своими жизнями и со своим браком, но в тачке у него есть некое чувство, что они в безопасности. Шейн городской мальчик, вырос в городе, пусть и небольшом, лес видел, только когда выбирался с отцом на рыбалку, пока тот не ушел от них, да во Вьетнаме, и ни то, ни другое воспоминание не будит в нем любви к прогулкам под шелестящей листвой или медитации на опушке. Если уж на то пошло, в этих воспоминаниях кроется причина любви Шейна к городу - асфальту, домам, светофорам и паркам, загнанным в небольшие ловушки из бетона и скамеек. Лес слишком... дикий, в лесу живут чудовища - и если уж на то пошло, он предпочтет еще десять раз проехать по этому шоссе на форде, отыскивая тот волшебный поворот, который все же выведет их обратно, подальше от Безнадеги, чем в самом деле спускаться с асфальта в лес, идти по тропе, ориентируясь исключительно на свои догадки.
- Если мы не можем добраться до мотеля на тачке, зная, куда ехать, с чего ты решила, что в лесу этот фокус удастся? - раздраженно спрашивает он у Эйприл, уверяя себя, что ее игривый тон, как и улыбка, ему показались - сейчас она снова разговаривает с ним резко и злобно, как будто вот-вот обвинит, что они никак не выберутся. Так, как говорила с ним до появления перед фордом оленя - до того, как они трахались на капоте этого самого форда, и Шейн спрашивает себя - а это ему не приснилось? Он точно уверен, что это было?
Было так же, как сгнивший и начавший разваливаться на куски на их глазах коп? Так же, как работавшее радио в участке? Как голос сержанта Скотта в телефонной трубке?
Он даже думает спросить у Эйприл - типа, эй, сладкая, я понимаю, прозвучит дико, но я же не придумал, что ты кончила полчаса назад милях в десяти дальше по этому шоссе? Кончила без всяких своих влажных салфеток и гелей-санитайзеров?
И что, по твоему, она тебе ответит, одергивает его тот, другой.

Внезапно ожившая рация заставляет его еще скинуть скорость, и хотя Эйприл тут же просит не трогать, Шейн все равно берется за рукоятку настройки волны, крутит, чувствуя, какая неприятная рукоятка - теплая, слегка влажная, маслянисто-влажная, будто живая, будто покрытая потом
или кровью, или спермой, или кровью со спермой
на ощупь.
Оборванный провод так и свисает с панели, подскакивая в такт движению, но рация все равно работает - не должна, но работает, и Шейн, как завороженный, крутит рукоятку, окончательно останавливая форд, а белый шум то усиливается, то падает до едва слышного, напоминающего шепот, как будто несколько людей шепчут, так быстро, что не разобрать слов, но и того, что Шейн слышит, хватает, чтобы у него руки покрылись гусиной кожей.
Это как неразборчивый быстрый шепот на чужом языке - на древнем языке, приходит ему в голову.
А потом из пластиковой сломанной коробки доносится голос Джоны:
- Мама! Мама, пожалуйста, послушай меня! Папа! Вам нельзя!.. Скорее! В лесу! Возле поворота, где сросшееся дерево!
Слова обрываются - Шейн пытается снова поймать волну, крутит настройку. Он потрясен - и не только тем, что сломанный приемник смог принять сигнал, сколько тем, что с ними только что разговаривал их сын - по-настоящему разговаривал, а не на своем птичьем языке.
Но вместо сына из приемника вырывается только прежний шепот, шепот и шорохи - волна ушла.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Вот теперь, значит, она с ним разговаривает.
И Шейну бы подумать, что Эйприл испугана - в ее голосе отчетливо слышен страх, а кому, если не ему, знать, что она не из тех женщин, которые будут демонстрировать собственную слабость, пусть даже и перед мужем, - и испугана всерьез, и, может, даже прислушаться к ней, потому что если со всем остальным он еще может как-то смириться, с какой-то болезнью копа, которая превратила его в гниющее чудовище прямо на их глазах, и даже с какими-то шутниками, дистанционно врезавшимися в радио-эфир, но то, что Джона говорит с ними, говорит с ними по-настоящему, зовет мамой и папой...
Это невозможно, соглашается с Эйприл Шейн.
Этого не может быть, потому что даже допустить это - уже требует от Шейна столько смелости, как ничто больше за всю его жизнь. Допустить, а затем выяснить, что нет. Что это невозможно.
Он многое знает про это заболевание - не от Эйприл, конечно, нет, просто не мог, до сих пор не может говорить с ней об этом, но прочел кое-что, и даже поболтал кое с кем в Атланте, когда ездил на курсы, и знает, что это невозможно - никакие чудесные излечения, никакая операция, никакая чудо-таблетка не вернет ему сына, но вот же, прямо сейчас он звал его, прямо сейчас говорил с ними по испорченной рации, их испорченный сын.
Мы не должны слушать, удивительно многословна Эйприл - Шейн кивает, продолжая крутить рукоятку в тщетных попытках вновь поймать волну, на которой с ними говорил Джона.
Они это специально - и Шейн снова кивает, потому что все так, все, разумеется, именно так, она совершенно, абсолютно права, и может засунуть свою правоту себе в задницу. Куда хочет может ее себе засунуть и представить, что это его член - или щупальце этого чувака с его лицом, которого она рисует, если так ей нравится больше.

Рация умолкает, на сей раз окончательно - не слышно даже шума помех, только сухие щелчки, с которыми реле ручки настройки прыгает по шестеренкам. Просто мертвый кусок сломанного пластика.
Шейн убирает руку, инстинктивно вытирая пальцы о джинсы, поворачивает в замке ключ зажигания и только тогда смотрит на Эйприл, когда форд с мягким урчанием вновь трогается с места.
- Знаешь, мне плевать. В смысле, да, все так, я знаю. Знаю, что он не может с нами разговаривать, что у него в голове все не так, и все это - ну, просто невозможно. И да, это может быть специально. Специально как и все остальное, но мне плевать. Если есть хотя бы доля гребаной вероятности, что Джона ждет меня в лесу возле того дерева, то я пойду. Потому что если он ждет, а я не приду - не знаю. Не знаю, Эйприл, как я смогу с этим жить. Если ты сможешь, то расскажи мне - у тебя есть пара минут.

Он понял, о каком месте говорил сын - скоро, наверное, выучит эту дорогу от и до - и пара минут - это не преуменьшение, хотя, разумеется, Шейн уже не верит в то, что между Безнадегой и мотелем, где остались их вещи и где они легли спать, чтобы проснуться в этом затянувшемся кошмаре, действительно двадцать или тридцать миль.
Нет, конечно, нет - и он уже даже не уверен, что это расстояние вообще можно измерить в милях. Может быть, в психическом здоровье? В потерянных шансах на нормальные отношения в браке? В надеждах, которым уже никогда не суждено сбыться?
Он выкидывает эти мысли, всматриваясь в стекло, чтобы не пропустить чертово дерево - и когда после слепого поворота в самом деле видит дерево, чувствует что-то вроде всплеска облегчения - хотя бы это правда, хотя бы это по-прежнему на своем месте.
Паркует форд, заезжая правой стороной на обочину, объезжая ветвистую трещины на асфальте, больше всего напоминающую детскую попытку нарисовать молнию, глушит мотор.
- Можешь оставаться здесь, - говорит просто. - Что хочешь делай - можешь даже попробовать вернуться в мотель пешком. Серьезно, что хочешь делай. Я собираюсь искать сына.
Шейн заставляет себя держать в голове, что в прошлый раз подсказка из радио здорово им помогла - да что там, спасла им жизнь. Не выберись они из камеры - не распотроши Эйприл того своего соседа, напоминает сам себе Шейн, но без особого желания признать заслуги жены - коп наверняка пристрелил бы их, вернувшись
а потом отдал бы Тэксу
а потом они гнили бы в этом участке до конца времен, так что если это и специально, им это пошло на пользу. Почему бы теперь не дать им найти сына?
Пусть даже им не убраться с этого шоссе, пусть они обречены блуждать по пустому городу, застывшему, будто на картине, или по лесу - но, Шейн признается в этом себе, сын будет с ними.
Он выходит из форда, оставляя ключи в замке зажигания, но, чуть помедлив, вытаскивает из стойки за сиденьем дробовик - если у Эйприл есть пунктик насчет влажных салфеток, то Шейн, вне сомнений, не может расстаться с этим гребаным моссбергом.
Окидывает взглядом дерево - второй ориентир из тех, что выдал им сын - поворот и два сросшихся стволами гикори, похожих на престарелых сиамских близнецов, до смерти надоевших друг другу и потому устремившихся в разные стороны.
На старой, наверняка сравнявшейся по крепости с железом древесине виднеется полузаросшая отметина, будто кто-то пытался вырезать на стволе какой-то знак. Пытаясь разобрать знак, Шейн подходит ближе, слыша, как под подошвами шелестит прошлогодняя сухая листва, но, как не присматривается, никак не поймет, что это за символ - даже касается ладонью отметины, гадая, не подскажет ли ему ответ чисто телесное ощущение глубоко вырезанных по дереву линий, но пока это всего лишь непонятные закорючки, и единственное, что он может утверждать с уверенностью, так это то, что кто-то потратил до хрена усилий, чтобы оставить эту отметку.