[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
От изучения дурацких отметин на дереве его отвлекает зов Эйприл - Шейн встряхивает головой с сердитым недоумением: застрял он здесь, что ли? Совсем уже - затупил перед гикори, когда у него тут дело, чертовски важное, блин, дело.
Он оставляет свои попытки рассмотреть надпись - или знак, или просто какой-то рисунок, чем бы эти отметины не были, окончательно сходит с обочины в поросль травы. Она неприятно и влажно приминается под ногами: ну понятно, недалеко Чесапикский залив, с Атлантики постоянно заливает, да и лето еще не подсушило всю эту буйную зелень, но ему все равно не по себе от этих насыщенных темных красок, от тени от сросшихся деревьев, лежащей далеко вперед, через кусты, возле которых стоит Эйприл, от того, как пружинит по ногами почва. Даже воздух здесь, стоит отойти на пару десятков футов от шоссе, кажется другим - влажным, насыщенным, полным испарений гниющей зелени...
жженого тростника, сожженой плоти
Заросли невыского кустарника преграждают им путь, на ветвях под слабым ветерком покачивается поблескивающая шелком паутина, отражая изредка добирающиеся до ее нитей лучи солнца. По ней деловито снуют крупные, величиной с ноготь его большого пальца, пауки, похожие на зрелые ягоды, в изобилии раскиданные среди листвы. Какая-нибудь беладонна, жимолость или черный паслен.
Один из пауков, увлеченный расширением своей ловушки, перебирается на самый край торчащей сухой ветви, замирает там, будто блестящий глаз, следящий за Бротигенами, а потом срывается, но успевает выпустить нить и повисает, раскачиваясь, в дюйме от ветки.
Зрелище гадкое - Шейн терпеть не может пауков, вообще всю эту многоногую дрянь терпеть не может с тех пор, как однажды, во время марш-броска через затопленное рисовое поле ему в ботинок забралась гребаная сороконожка. Пока он прыгал и матерился, она оказалась у него в форменных штанах и резво поперла вверх - тут он наконец-то перестал валять дурака и убил тварь прямо на себе. Напоследок она его укусила - или ужалила, или что там эти суки делают: укус моментально вздулся огромной блямбой, нервные окончания ноги горели огнем. Сержант Скотт ему жизнь, наверное, спас - надрезал нарыв, обработал стрептоцидом и прижег своей долбаной сигарой. Шейна два дня полихорадило, но на третий все прошло, оставив на память о фауне Вьетконга длинный извилистый шрам на бедре - он по настроению сочинял про происхождение шрама разные истории, но правду предпочитал не рассказывать.
В том числе и для того, чтобы лишний раз не вспоминать сержанта Эндрю Скотта и его насмешливо-отстраненное "жить будешь, Малыш".

Сейчас перед ним не вьетнамская сороконожка, но тоже те еще тварины - а главное, слишком большие для нормального паука, и Шейн ищет, как бы обойти эти кусты, затканные паутиной. За их плотной стеной он может кое-что разглядеть - ему кажется, что в высоко выступающих над травой корнях другого дерева что-то темнеет - может быть, скорчившийся одиннадцатилетний мальчик, напуганный и потерявшийся, сливающийся с корой в своей синей майке и темно-коричневых вельветовых штанах. Эйприл зовет сына - ее голос, высокий, по-прежнему нервный, такой, какой наверняка напугает сына еще больше -  слышится очень чужим в этом лесу. Шейн не ждет ответа - несмотря на то, что он слышал Джону по сломанной рации в тачке копа, он запрещает себе надеяться на то, что Джона с ним поговорит или отзовется. Эти надежды - они никогда не сбывались: Шейн много раз заговаривал с сыном, напряженно ожидая ответа, даже ту отвратительную выходку с геймбоем позволил себе, потому что, наверное, совсем тронулся, совсем тронулся и решил, что уж ради своей гребаной игрушки Джона скажет отцу хотя бы пару слов...
Нет, конечно, это болезнь, а не сознательный выбор Джоны, вот так молчать и делать вид, что окружающего мира практически не существует, и сейчас Шейн исходит из этого факта: их с Эйприл сын может простоять часами на одном месте, пока они не придут за ним. Да, он ушел из номера, да, по словам владелицы "Грезы" он помахал ей - но все это может быть таким же хаотичным проявлением его болезни, как выкрики на его собственном языке или виртуозная игра на геймбое.
Так что Шейн не ждет, ломится через кусты, покрытые паутиной и ее создателями, выбрав место, где, как ему кажется, заросли не такие густые, и подняв повыше руки. Паутина липнет к его джинсам, болтающейся на бедре кобуре, к порядком уже несвежей майке - он в ней с утра и обтер ею капот, трахая Эйприл, что сейчас кажется будто событием из прошлой жизни, в первую очередь из-за невероятности самого факта после трех лет полного игнорирования сексуальной составляющей брака.
Если кто-то на зов Эйприл и отзывается, сперва Шейн не слышит - продравшись через кусты, он стряхивает с себя нескольких пауков, зацепившихся за ткань, шагает к примеченному дереву - но чем ближе подходит, тем больше убеждается, что это не человек. Просто старые тряпки, сверток черной ткани. Что-то привлекает его внимание, Шейн все же ботинком выковыривает сверток, наклоняется пониже. Это платье, длинное женское платье из плотной черной материи, скорее всего, шерсти, и она неприятно-влажная, липнет к рукам, давно пролежав в этих корнях. В платье, будто для сохранности, завернуто нижнее женское белье - лифчик и трусы, белые, простые, даже, наверное, намеренно простые. Из вороха тряпья вдруг разбегаются снова чертовы пауки, Шейн роняет узел, из свертка скользит тонкая цепочка с массивной подвеской. Шейн снова наклоняется, давя пауков подошвами, шарит в траве и выуживает цепочку - тонкую серебряную цепочку с распятием, и замечает еще кое-что - порванную бретельку лифчика, пятна высохшей крови на трусах, повисшие на паре ниток пуговицы на переде платья. Ему случалось раза два в жизни находить такие свертки, вот что - свертки женской одежды, с засохшей кровью и прорехами, но никогда эта одежда не принадлежала монахине, потому что в том, что в платье было завернуто еще и головное покрывало, Шейн не сомневается. Обычно вскоре рядом с такими свертками находили и труп - обнаженный труп изнасилованной и убитой женщины, потому что вещи и снимались с трупа, и сейчас Шейн напряженно оглядывается, распятие по-прежнему лежит у него на ладони.
- Сюда! - доносится до них слабый - детский - голос. - Пожалуйста, сюда!
В лесу звук искажается, Шейн не может быть уверен, кому принадлежит голос, Джоне, или другому ребенку, не может даже сказать, девчонка или мальчишка зовет на помощь, но это сейчас не так уж и важно - и он выбирает направление и быстро идет туда, в после, когда зов повторяется, переходит на бег, перескакивая через рухнувшие и затянутые мхом стволы деревьев, вспугивая птиц, следящих за ним из крон над головой, проламываясь через кустарник, отчаянно борющийся за толику солнца с раскидистыми буками и кленами.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Детский крик о помощи - это как лакмусовая бумажка. Ты либо реагируешь, либо нет - либо несешься сломя голову, либо осторожничаешь и держишься настороже. Шейн из первой команды - он ничего такого про себя не думает, ничего такого вроде того, что он хочет помогать ближнему и прочее. Не хочет - ну то есть, кто в благословенном тысяча девятьсот восемьдесят втором году всерьез хочет помогать ближнему, не будучи при этом каким-нибудь ебнутым фанатиком? Шейн не ебнутый фанатик, он просто хочет, чтобы в мире было немножко больше порядка - чтобы люди жили по законам, которые сами и установили, а разные долбаные мудаки по этим самым законам получали по заслугам. До рождения Джоны это было просто общим пожеланием - но стоило ему впервые посмотреть через стекло младенцевой палаты на Джону, закутанного и больничное одеяльце и спящего после кормления в своей кроватке в окружении других младенцев, похожих на ребенка Шейна как две капли воды, как он немедленно понял: у него есть шанс проследить, чтобы вокруг его сына было поменьше мудаков. Нет, он не тешил себя иллюзиями - он не какой-то там гребаный супергерой в трико, однако он тоже может кое-что делать. Кое-что действительно важное , даже в масштабах Мариэтты. Пусть он не может спасти всех детей мира - не смог спасти даже ту девчонку и ее семью во Вьетконге - но кое-что он может. Сломать руку уроду, который изнасиловал ребенка. Вернуть сумку старухе, обокраденной наркоманом. Добиться, чтобы дружного с мэром владельца самого крупного торгового центра в Мариэтте и большей части городской земли, запойного алкоголика, все-таки лишили прав, пока он не сбил кого-нибудь насмерть, болтаясь по городу за рулем своего новенького кадиллака.
Каждый делает то, что может - это правило Шейн хорошо усвоил, и если сейчас он может пробежаться по долбаному лесу, чтобы помочь зовущему на помощь ребенку, он делает это.

Ребенок - грязная девочка в какой-то ветхой тряпке - выскакивает прямо перед ним из густых зарослей ежевики, исцарапанная, чумазая, широко раскрывшая рот. Спотыкается о сплетенные у самой земли стебли травы, падает, взвизгивает - кажется, пугается Шейна, потому что ползет назад, не вставая, вцепляясь руками в траву.
- Подожди! - через сбитое дыхание просит ее Шейн, вытягивая вперед обе руки, прислушиваясь - что-то огромное приближается, ломится с той стороны, откуда прибежала девочка. - Я не причиню тебе вреда! Не бойся! Я хочу помочь, кроха. Я услышал, как ты кричала!
Позади слабо слышен голос Эйприл - она, вроде бы, зовет его, но в ее тоне Шейн слышит только недовольство. Ну еще бы - весь мир должен крутиться вокруг Эйприл-в-девичестве-Берри, и когда бы она признала, что есть что-то важнее? Например, помочь перепуганному до полусмерти ребенку.
- Послушай, - быстро, и как надеется, убедительно говорит Шейн, - я друг. Я хочу тебе помочь, правда. Где твои родители? Хочешь, я отведу тебя к ним? Ты потерялась?
Девчушка останавливается, смотрит на него настороженно - у нее смуглая кожа, это видно даже сквозь слой грязи, квадратные скулы, блестящие черные глаза под нависающими веками, как будто в ней немало крови коренного населения, едва-едва разбавленной европейскими генами.
Она открывает рот, облизывает губы - язык на миг появляется и тут же исчезает, будя в Шейне ассоциации со змеей, но он выбрасывает эту дурацкую мысль, тянет к ребенку руку, бросая взгляд на заросли позади нее.
- Кто за тобой гонится? Кто-то гонится?
Шум становится громче - господи, как будто кто-то действительно громадный продирается сквозь лес, все ближе. Девочка вздрагивает, кивает, замерев - как будто не уверена, куда теперь спасаться, что предпочесть. Как будто обречена - ее глаза наполняются слезами и этим пониманием.
Шейн неторопливо, чтобы не испугать девочку, тянется сперва к кобуре на бедре, но затем передумывает - судя по производимому шуму, это может быть медведь, или чертов кабан, или взбесившийся олень, а такое крупное животное пуля из револьвера может только разозлить еще больше.
- Иди сюда, кроха. Давай, я не дам этому до тебя добраться, - Шейн старается говорить самым добрым голосом, на который способен - увещевающим, ровным, который бережет для Джоны, и девчушку это пронимает: она подскакивает с травы, как юркая ящерка, торопливо перебегает к Шейну, едва доставая ему до пояса - ей лет двенадцать, может, чуть меньше, только она ужасно худая, такая тощая, будто ее морили голодом.
Шейн выщелкивает предохранитель, поднимая дробовик, и вдруг этот звук - сухой щелчок предохранителя - обрывает шум шагов.
То, что преследовало ребенка, замирает - Шейн, направив ствол туда, откуда появилась девочка, слышит дыхание, хриплое, тяжелое, перемежающееся сопением, как будто кто-то с силой втягивает носом воздух.
- Сэр, - требует Шейн, - выходите спокойно, здесь полиция. Не выказывайте агрессии. Не торопитесь.
Уже договаривая, он понимает, что, возможно, зря упомянул полицию - если в зарослях человек, он мог встречаться с копом из Безнадеги, а это точно не могло расположить его к органам правопорядка.
Шейн ждет - и вдруг затянувшуюся, пронизанную нервным ожиданием паузу разрывает оглушающий вопль, в котором, Шейн может в этом поклясться, столько же от человека, сколько и от животного.
Девочка вторит этому жуткому реву пронзительным криком, у Шейна сдают нервы - он вскидывает дробовик повыше и стреляет, затем перезаряжает, стреляет снова, пока чертов магазин не пустеет - четыре раза. Он выстрелил четыре раза в кусты, и это было бы смешно, если бы ему не было страшно до усрачки.
Когда грохот выстрелов рассеивается, в лесу тихо. Не слышно больше ни рева, ни сопения - но Шейн не слышал и других звуков: не слышал ни звука падения тела, ни того, как то существо убегает.
Оно там, говорит ему чужой голос. Оно там и ждет, когда ты сунешься в эти заросли, чтобы сожрать тебя - тебя, и эту девчонку, и твою суку-жену, а потом оно доберется и до Джоны...
Шейн сглатывает, перекидывает дробовик за плечо - он не взял патронов из тачки, и дробовик теперь бесполезен - и вытаскивает из кобуры револьвер.
- Жди меня здесь, хорошо? - говорит он девочке, шагая в ту сторону, куда стрелял.
Она вцепляется ему в ремень.
- Не бросай, пожалуйста, - почти шепотом. - Не бросай меня.
- Тогда иди сзади, - соглашается Шейн.

Но в зарослях никого, только примятая трава и сломанные ветки доказывают, что тут все же кто-то был. Шейн отмечает дробь, засевшую в стволе дерева, сбитые выстрелом листья - но нет даже следов крови. Кто бы здесь ни прятался, он даже не ранен, и Шейн не знает, радоваться этому или огорчаться - но склоняется ко второму.
- Отведи меня домой, - просит девочка, дергая его за ремень.
- Где ты живешь? - спрашивает Шейн, но она замолкает - замолкает и протягивает вверх руки. В одной руке зажата тряпичная кукла, такая же грязная, как и девчушка. Шейн угадывает ее просьбу - Джона делал так же, когда просил, чтобы его подняли на руки.
Он обхватывает девочку, поднимая, она тут же обвивает его тощими ногами - она вообще почти ничего не весит, как будто ее и впрямь морили голодом, приходит в голову Шейну - прижимается к его боку, но вцепляется в плечо с неожиданной силой.
- Так где ты живешь? Ты потерялась? - снова спрашивает Шейн, возвращаясь по своим следам и прислушиваясь, не убирая револьвер - но преследования не слышно.
- Мама ждет меня, - шепчет девчушка ему на ухо. - Отведи меня домой.
И больше - ни слова. Ладно, думает Шейн, нужно найти Эйприл. Эйприл умеет разговаривать даже с Джоной - она сумеет добиться ответа и от перепуганной девочки.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
- Это и я могу спросить у тебя, какого черта происходит. Какого черта ты в платье? - Шейн все еще продолжает потрясенно разглядывать жену.
Когда она появилась перед ними, он едва не выстрелил - реально, настолько охренел, решил было, что это даже не Эйприл, потому что женщина в этом красном шелковом платье, так внезапно появившаяся перед ним в лесу, никак не могла быть Эйприл. Это секундой позже он увидел и растрепанные волосы, и злую складку губ, и старые кеды - но сперва решил, что либо у него галлюцинация, либо кто-то играет с ним дурные шутки.
И когда она открывает рот, последние сомнения развеиваются: Эйприл ведет себя как сука, смотрит на ребенка на его руках с откровенной неприязнью, спрашивает "что это" с таким видом, как будто он принес ей корзину сгнивших фруктов.
Конечно, это Эйприл - старая добрая Эйприл, которая нашла где-то шелковую тряпку и поспешила нацепить ее на себя вместо того, чтобы попытаться помочь потерявшейся девчушке, накручивает сам себя Шейн, чтобы не смотреть на то, как красный, ярко-красный, как будто его в артериальной крови вымачивали, шелк обтягивает круглые бедра Эйприл, не смотреть на то, как отчетливо выделяются соски под тонкой тканью.
Это выглядит... провокационно. Будоражуще. Сексуально.
Она в этом платье выглядит провокационно и сексуально, и Шейн пытается разбудить в себе всю свою злость на нее, припомнить все, что между ними было плохого, чтобы не дать себе попасть в ту же ловушку, что и на шоссе. Не дать вновь ей обернуть все это против себя.
Получается у него так себе, но он старается, очень старается, и платье играет против него, а также те десять фунтов, которые Эйприл если и набрала со свадьбы, - она взбесилась, когда он в десятый раз сказал, что они не могут позволить себе абонемент в открывшийся в торговом центре спортзал, и в том числе из-за того, что он просто не может уходить с работы, чтобы сидеть с Джоной, пока она прыгает в обтягивающих трусах под взглядом здоровенного качка с выбритыми подмышками, - то набрала в верных местах. На него играет ее тон - стервозный тон суки, которая не любит, когда все не по ее. Которая готова положить на все, лишь бы самой не прикладывать дополнительных усилий.
- Сама ты опасна, - огрызается Шейн, пока девчушка прячет лицо у него на плече, жмется сильнее, вся дрожа, как перепуганный котенок. - Помолчи, Эйприл, бога ради, неужели нельзя на время перестать быть такой сукой. Ты ее пугаешь.
Ладно, когда она рычала на него, срывалась на него, на него выплескивала весь свой зловредный нрав - он готов был это терпеть: он с самого начала знал, что она не ложка меда, она никогда не притворялась, с самой их первой встречи, и его изрядно заводил этот вызов, и, как подозревал Шейн, этот вызов заводил и ее, но сейчас дело не в них двоих, и они не в своем доме, чтобы грызться целый вечер, если у него вдруг случайно выдался настоящий выходной, все эти милые семейные развлечения сейчас неуместны, так что он прислушивается и убирает револьвер в кобуру, не слыша звуков преследования.
Не слыша вообще никаких звуков.
- Где ты нашла это платье? - спрашивает раздраженно. - Ты же не надела то, что нашла под кустом? Ради всего, Эйприл, скажи, что ты не надела найденное в лесу платье - ты понимаешь, что это может быть уликой? Понимаешь, что оно может принадлежать жертве преступления? Или ради шелковой тряпки твоя мизофобия может и потерпеть?
Мизофобия, может, и потерпит - а вот Шейн нет: у него от этого красного цвета уже в глазах рябит. От этого оттенка свежей крови - и он не может не думать, с каким бы удовольствием сорвал бы с нее это платье. Повалил бы на землю, прямо в траву, не обращая внимания на сопротивление, сорвал бы эту тряпку, а затем...
В голове возникает яркая картинка - как будто он смотрит на один из этих чертовых рисунков, который у нее так хорошо выходят, только это больше не рисунки про Чудо-Стерву и Кальмара. На этих рисунках они сами - Эйприл и Шейн, и нарисованный Шейн кончает, разрывая зубами подставленное Эйприл горло, не вынимая из нее члена, и брызги крови цвета ее платья ложатся на ее запрокинутое и искаженной гримасой оргазма лицо, на выпяченную грудь, на его живот, будто сперма.
Шейн моргает - раз, другой, опускает взгляд. Девочка смотрит ему в лицо с напряженным и, как ему вдруг кажется, голодным вниманием - очень неприятным вниманием, но он моргает в третий раз и теперь не находит в ее мордашке ничего, кроме страха.
Она уже ревет - на грязных щеках слезы промывают дорожки, рот искажен в гримасе.
- Отведи меня к маме, - прерывисто просит девчушка. - Я хочу к маме! Пожалуйста!
Еще раз смерив платье и свою жену в нем сердитым взглядом, Шейн гладит ребенка по спутанным волосам, натыкаясь на застрявшие в колтунах сухие листья и сор.
- Сейчас мы пойдем к маме. Ты знаешь, где она живет? Сможешь показать?
Девочка снова прижимается к нему, осторожно вытягивает руку, показывая направление.
- Вон там.
Там, куда она показывает, Шейн сперва ничего не видит - просто еще кусты, стволы деревьев. Но затем, присматриваясь, замечает что-то вроде тропы - не сказать, что хорошо протоптанной, но все же заметной.
- Пойдем, - обращается он к Эйприл, -  ты хотела идти пешком, а от дома ребенка, может, мы выйдем отсюда.
Или нет - но не бросать же девчонку одну в лесу.
К тому же, в этом лесу есть и кто-то еще, кроме них - Эйприл не спрашивает о том, в кого он стрелял, и он ли это стрелял, и Шейн тоже неудобную тему не заводит: если она узнает, что он устроил пальбу по кустам, наверняка не преминет вспомнить об этом еще ни раз, а Шейн не хочет давать ей лишних пунктов для монологов на тему "и вот за такого придурка я вышла замуж".
- Твоя мама живет далеко?
Девочка не отвечает, смотрит на Эйприл.
- Ты мой папа? - спрашивает вместо ответа.
Ну, приехали, думает Шейн. Такое иногда случается - даже в таком маленьком городе, как Мариэтта, есть свой неблагополучный район, есть свои проблемные семьи. Как правило, давно исчезнувший из города отец, опустившая руки мать, топящая свои беды на дне бутылки или в самокрутке с травкой, а то и в веселой таблетке - и несколько разновозрастных детей, болтающихся по городу, полуголодных, пропускающих школу, выклянчивающих мелочь на заправке или парковке перед бакалейной лавкой. Самые маленькие доверчивы и легко покупаются на доброе слово, любую заботу или даже протянутую конфету, а затем придумывают, что ты их отец - и ты непременно заберешь их из этого дерьма.
Шейн помогал с несколькими такими семьями суровой женщине из службы соцобеспечения - управление шерифа работает со службой опеки - и потом некоторое время даже подумывал, не усыновить ли им с Эйприл ребенка, раз уж она наотрез отказалась от вторых родов. Маленького мальчика, или, может быть, девочку - девочку, чтобы Эйприл могла причесывать ей волосы, завязывать банты и стала бы хоть немного счастливее. Даже навел кое-какие справки, почитал брошюрки в приемной - да, пришлось бы доказывать, что они могут позволить себе еще одного ребенка, а значит, пришлось бы все же сдать на детектива - лишние четыре сотни в месяц многое решали... Но день за днем он приходил домой, к своей холодной злой жене. Когда приходил не слишком поздно, то пил пиво перед телевизором, съев в одиночестве разогретый в микроволновке обед из полуфабрикатов - Эйприл проводила время у себя в кабинете, считая, что если уж Шейн дома, то вполне способен побыть отцом. Читал Джоне на ночь, хотя тому было абсолютно наплевать. Ложился в холодную постель, на скрипевшую от слишком частой стирки простынь - и думал: будет ли этот ребенок с ними счастлив? Сможет ли этот дом - вот такой дом - дать ему счастье и ощущение настоящей семьи?
И засыпал, так и не найдя в себе смелости признать, что ответ - нет.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Он думает, не врет ли она - насчет платья, потому что он его на ней никогда не видел, а еще потому что это платье выглядит так, будто стоит по меньшей мере сотню баксов, и куда бы ей выгуливать платье за сотню, на гриль-вечеринки к его приятелям с работы, где рубашка с длинным рукавом уже считается излишне парадным видом и вызывает недоуменные взгляды, или на пикники Четвертого июля и День Труда на площади, которые они не посещают, потому что Джона нервничает в толпе?
Зачем ей это платье, думает Шейн, когда она его купила - и на что?
И да, может быть, это глупо, то, что его так цепляет это несчастное платье, всего лишь платье, пусть и настолько не подходящее всей их жизни, но ведь цепляет же, даже сильнее, чем укол насчет того, что еще за этот день стерпела ее мизофобия. Ладно, думает Шейн. Им, конечно, надо поговорить об этом. Придется поговорить об этом, потому что это было
чем-то грязным
чем-то новым, новым для них обоих, как думает Шейн, и, несомненно, волнующим, хотя и неправильным.
Придется, но не сейчас, и он с облегчением цепляется за эту мысль - как будто отсрочку приговора.

- Какой полиции? - вопрошает Шейн с таким участием, как будто Эйприл тяжело больна. - Какой полиции, сладенькая? Полиции Безнадеги? Тому парню, из которого ты достала ключ? Или шефу за столом? Или тому, кто привез нас сюда?
В этом вся Эйприл - лишь бы не брать ответственность, перевесить проблемы на кого-то другого. Избавиться от потерявшегося ребенка, и как можно быстрее - пусть им занимается кто-то другой, кто-то еще, лишь бы ее саму это не касалось.
- Нет, детка, я не твой папа. Но я помогу тебе вернуться к маме, хорошо? Ты живешь в городе?
Девочка качает головой, снова показывает на едва-заметную тропу.
- Там? - уточняет Шейн. - В лесу?
Девочка не отвечает, прячет лицо у него на плече, пока Эйприл продолжает свою песню.
- Слушай, - говорит Шейн Эйприл. - Она маленький потерявшийся ребенок, а в этом лесу кто-то ее преследовал. Что ты предлагаешь? Оставить ее здесь? Увезти ее подальше от дома, чтобы ее мать сошла с ума от беспокойства?
- Нет! - взвизгивает снова девочка, так пронзительно, как будто птица, застрявшая в кустах. - Отведи меня к маме, пожалуйста!
Она начинает беспокойно возиться на руке Шейна, ее тощие пальцы впиваются ему в плечо через майку, она глядит исподлобья на Шейна и он впервые обращает внимание, что она уже не выглядит испуганной. Она выглядит злой - и он думает, а что, если Эйприл права. Разве это не странно? Разве ребенок посреди леса - не странно?
А Джона, спрашивает его кто-то внутри.
Или ты считаешь, что во всем мире потеряться может только Джона?
Нет, конечно, нет, но девчушка не потерялась - она знает, где ее дом.
И могла бы сама туда отправиться, оставив их в покое - этот голос очень похож на голос Эйприл, звучит так же язвительно, и Шейн встряхивается.
- Я так боюсь, что он меня догонит, - говорит девочка и Шейн уже не понимает, как только что мог решить, что она не перепугана. Она дрожит, жмется к нему, как зверек, дергает ногами в попытке слезть, и Шейн ставит ее на траву. - Ты проводишь меня к маме?
Она вытирает выступившие слезы тем самым жестом, который способен растрогать любого, шмыгает и протягивает Шейну грязную ладошку.
- Если он меня догонит, то сожрет, - заявляет с чисто детской убежденностью, с которой иные дети рассказывают о чудовище в шкафу, и Шейн, несмотря на то, что намного перерос возраст, в котором боятся чудовищ под кроватью или в шкафу, верит - верит сразу же, после участка, после копа, после того, кто шумно дышал в тех кустах, а потом исчез, когда Шейн расстрелял магазин моссберга.
- Кто? - спрашивает он, опускаясь на корточки перед девочкой и держа ее пальчики. - Кто за тобой гонится?
Она смотрит на него почти в упор, а потом подается ближе, оглядываясь на Эйприл, и шепчет:
- Я видела утром мальчика, похожего на тебя. Ты его папа?
Шейн вскидывается:
- Джону? Ты видела Джону?! Где?
Девочка снова показывает грязным пальцем на тропу.
- У реки.
Спокойно, уговаривает сам себя Шейн. Спокойно, приятель.
Помогает мало - он хватает девчонку за плечи, стискивает, едва не трясет, и ее мордашка тут же кривится в гримасе, она хнычет, но не вырывается.
- У реки? Далеко отсюда? Когда ты его видела?
Ну вот же, вот, бросает он на Эйприл ликующий взгляд - Джона по рации послал их сюда, чтобы они нашли эту девчонку и та отвела их к нему. Все проще простого, а Эйприл настаивала, что они должны бросить ее здесь.
Девчушка хнычет:
- Моя мама дала ему напиться, он пришел из леса, - она перескакивает с темы на тему.
Шейн очень старается мыслить разумно, но сейчас, когда надежда на то, что он вот-вот найдет сына, выходит из берегов, это выходит с трудом:
- Как он выглядел? Он был цел? Во что он был одет? - частит он, мешая стандартные полицейские вопросы, чтобы установить надежность свидетеля, с иррациональным страхом родителя потерявшегося ребенка. - Он все еще там?
Он встряхивает девчонку, стараясь взять себя в руки, она вскрикивает, принимается сопротивляться - на удивление сильная, юркая, все равно, что пытаться удержать кошку, при этом стараясь ничего ей не сломать. Даже царапается, оставляя на предплечьях Шейна длинные царапины, а затем изорачивается и кусает его у основания большого пальца, крепко сжимая мелкие острые зубы. Шейн инстинктивно отпускает ее - и девчонка припускает в ту сторону, куда до того указывала, по едва заметной тропе.
Туда, где, по ее словам, находится ее дом - и мать, которая утром дала напиться Джоне.
- Эйприл, держись за мной! В этом лесу за ребенком и правда кто-то бежал, - роняет Шейн, ломясь за девочкой. Тропа, думает он, должна вывести к жилью - больше некуда.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Эта тропа скорее намек на тропу - извилистая, практически заросшая, и если бы не мелькающая впереди убегающая девчонка, Шейн наверняка бы потерял дорогу практически сразу. Но постепенно тропа становится заметнее, шире. Она идет вдоль узкого ручья, кое-где заболоченого, и растительность здесь зеленее, гуще, москиты настойчиво пищат над ухом. Шейн еще несколько раз окликает убегающую девочку, которая, будто ловкий зверек, несется по тропе, едва приминая траву, исчезая за кустами - он не знает ее имени, так что если она и слышит его оклики, останавливаться ей нет никакого резона. Вскоре он теряет ее из вида - она будто сквозь землю проваливается, ни одна ветка не покачивается, отмечая ее путь, ни одна травинка не выпрямляется, примятая босой грязной ногой. Шейн пытается расслышать шум, который мог бы производить бегущий ребенок, но за своим собственным шумным дыханием слышит только мерный шелест листвы. Может, она уже добралась до дома? Шейн переходит на шаг - Эйприл держится за ним, хоть за это спасибо, с нее сталось бы остаться одной в этом чертовом лесу, лишь бы доказать самой себе, а заодно и ему, насколько она упряма.
Она упряма, но сейчас решила, видимо, что упрямство может и подождать - Шейн не оглядывается, но ловит пару раз краем глаза ярко-красное пятно ее платья и идет вперед. Тропинка раздается вширь и выравнивается. Ручей по-прежнему неподалеку - Шейн слышит плеск воды и птичье верещание - по другую сторону остается несколько полуотцветших яблонь, над которыми с громким жужжанием вьются крупные шмели. По стволам яблонь расползались лозы мускатного винограда.
Тропа приводит к поляне, Шейн перехватывает неудобно лежащий в руке револьвер, когда видит хижину.
Налетевший ветер подбрасывает яблоневые листья, показывая их нижнюю, бледную, с серебристым оттенком сторону. В заросшей травой земле темнеют глубокие ямы, отмечающие места, где раньше торчали и другие колья. На уцелевших надеты горшки, разбитые и целые, похожие на самодельные, цвета кирпича. Выпавшие из этой импровизированной ограды колья лежат на земле, как будто хозяин вдруг потерял к ним интерес и оставил истлевать ппосреди густой травы. Ярко-красная птица с небольшим хохолком устроилась на одном из кольев, следя за приближающимися Бротигенами блестящим глазом, и резко взмывает в небо, хлопая крыльями, когда Шейн делает еще один шаг к проему между кольями.
Эйприл просит его остановиться - и Шейн спрашивает сам себя, а что он рассчитывает найти в этой хижине, будто сошедшей с иллюстраций книжки про приключения первых колонистов, которую он читал Джоне - тому, вроде бы, нравилась та книжка, хотя, разумеется, невозможно было быть уверенным в том, что сыну нравится.
Так что рассчитывает он найти в этой хижине, лишенной даже стекол, низкой, приземистой хижине, покрытой высохшей соломой, чьи бревенчатые стены не знают краски, а щели замазаны глиной с ручья и заткнуты все той же соломой?
Что он рассчитывает там найти? Телефон?
Щейн неуверенно останавливается - хижина чем-то напоминает ему разлагающийся труп, найденный на месте преступления, и он ловит себя на мысли, что ему вовсе не хочется входить внутрь через покосившуюся деревянную дверь, над которой приколочены раскидистые оленьи рога.
Да он даже не уверен, что девочка в самом деле имела в виду это место, когда говорила о доме и матери - что может заставить женщину с маленьким ребенком поселиться вот так, посреди леса. Должно быть, мать девочки нуждается в серьезной психологической помощи - Шейн сразу по всему виду ребенка, неопрятному, неухоженному, понял, что той не помешает внимание соцслужб, но сейчас фактическое состояние дел заставило его ужаснуться.
Но все же в этой хижине есть кое-что еще - то, что все же заставляет его остановиться, то, что звучит в голосе Эйприл.
То, чему нет места в жизни взрослых рациональных людей, в жизни Шейна Бротигена, в жизни Эйприл Бротиген.

Он все же делает несколько шагов по обводящей справа хижину тропе, которая теряется в зарослях ежевики на дальнем краю поляны.
- Эй? Здесь есть кто-нибудь? Сэр, мэм?
Чужой револьвер неудобно оттягивает руку, не давая Шейну забыть о том, что это он чужой в этом лесу. Он чужой, и за ним вполне могут прямо сейчас наблюдать те, кто вовсе не рады его здесь присутствию.
Ощущение, что за ним следят, крепнет, становится сильнее, не дает Шейну мыслить здраво.
Указательный палец ложится на спуск, переводя спусковой крючок в состояние боевого взвода.
В кого ты собрался стрелять, спрашивает его сержант Скотт.
В кого ты собрался стрелять, Малыш? В желтую малышку? В ее мамашу? В свою жену?
Давай. Сделай это. Их тела останутся здесь навсегда, никем не найденные, а ты сможешь вернуться в Безнадегу, стать ее новым шерифом - как тебе такое? Как тебе такое, Малыш, - и все женщины города захотят познакомиться с тобой поближе, так что сможешь выбрать любую, а если не захочешь выбирать - кто тебя осудит, кто тебя осудит, капрал, уже точно не я. И точно не жители Безнадеги.

Очень медленно Шейн отпускает спуск, удивляясь неожиданно потерявшейся чувствительности пальца, оборачивается на Эйприл, не зная, тоже ли сейчас выглядит как она - совсем, окончательно ненормально.
- Почему? - спрашивает напряженно. - Это просто хижина в лесу. Старая и, скорее всего, пустая. А если не пустая, то ее вполне может использовать похититель.
Вот так просто. Обычно все и бывает так просто - в прошлом году в сеседнем городке пропала двенадцатилетняя девочка, Алисса Мерримон, не самый надежный свидетель якобы видел, как она подходила к неприметному белому фургону на стоянке торгового центра. Полиция округа прочесала каждый дюйм леса вокруг города, обшарила озеро на дне мраморного карьера, проверила всех сомнительных типов... Алиссу нашли - в заброшенной охотничьей хижине, не указанной ни на одной окружной карте, вдали от всех дорог - по случайному совпадению, когда студент из Атланты, решивший посветить весенние каникулы единению с природой, искал место для конопляной фермы и заблудился, а потом набрел прямиком на эту хижину, где сидела на цепи Алисса. Окна были плотно забиты, вся обстановка хижины состояла из грязного влажного матраса и тяжеленного камня, куда было глубоко вмуровано кольцо с цепью и кандалами. Прошло восемь месяцев, она так и не смогла описать похитителя - тот, кто держал ее две недели в том аду, ушел от расплаты, но было и еще кое-что. Четыре неглубокие могилы за хижиной, в каждой из которой был труп - самый старый пролежал в земле двенадцать лет, он принадлежал Карли Холмс, тринадцатилетней белой девочке, пропавшей на севере округа. Самый свежий - всего три, Дороти Фоссет, одиннадцать лет, жила в пригороде Атланты, была похищена по дороге из школы. Четыре ребенка были замучены до смерти в этой хижине за двенадцать лет, а тот, кто это делал, терпеливый, расчетливый сукин, мог продолжить, потому что так и не был найден.
Дело, понятно, напрямую Шейна не касалось - он, часть младшего эшелона, отпахал вместе с остальными, прочесывая леса и дороги, не имея доступа к ходу расследования, которым занимались в отделе детективов, - и не должно было касаться, если бы не Вьетконг. Не та деревня посреди джунглей, куда они ворвались, кипя праведной местью, и не перестреляли всех ее жителей под одобрительные вопли - всех, кроме одной девчонки, Желтой Малышки, как называл ее сержант Скотт те два дня, что она была жива, была жива, заперта в почти тако же хижине с разлагающейся родней.
Ну, кто еще хочет, спрашивал сержант, глядя сквозь. Ухмылка сидела на его лице как приклеенная, челюсть двигалась без остановки - он жевал жвачку, плечи блестели от пота. Кто еще хочет, она визжит, когда кончает под белым парнем.
Ей было лет десять-двенадцать, так сразу не разберешь - слишком маленькая, слишком тощая, слишком... сломанная к концу второго дня, когда Шейн ее увидел вновь. К этому моменту им всем уже все было ясно - всем девятерым, взводу, ожидавшему нового приказа.
Всем было ясно, но решимости хватило только Шейну.

Он сглатывает, напоминая себе, это это другое - другая хижина. Там нет ни Желтой Малышки, ни Алиссы Мерримон.
- А если он там? - продолжает спрашивать Шейн. - Если Джона там?
Эйприл смотрит на него, остановившись на самом краю леса, как будто не решается шагнуть на поляну. Красный шелк подчеркивает фигуру, да что там, обрисовывает ее фигуру в мельчайщих деталях, будь она голая, он не смог бы увидеть больше. Грудь под тонким лифом, круглые бедра, подчеркивающие талию. Проступающий под шелком мягкий треугольник между ног.
Она голая под этим платьем, догадывается Шейн, продолжая ее рассматривать. У нее совсем поехала крыша. У них обоих.
Из-за всего этого - и того, что было на дороге. Просто поехала крыша.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Последнее, чего он ждет, так это предложения идти вместе от Эйприл - хотя бы потому, что в их браке, который дышит на ладан и которому она самолично вчера вечером подписала приговор, в открытую заговорив о разводе, нет места ничему, что бы они делали вместе, действительно вместе. Они не занимаются сексом - бесспорно, это сложно делать поодиночке, потому что тогда это уже не супружеский секс. Они не играют втроем с Джоном - хотя бы потому, что Джона играет исключительно со своим геймбоем. Они не смотрят вместе телевизор, потому что у них слишком различаются вкусы, так какого черта, сладенькая, они должны идти вместе в эту гребаную хижину?
И Шейн непременно спросил бы, какого черта, если бы не был так занят - и чем, господи, чем, если не попыткой понять, так есть все таки на его жене трусы под этим платьем, или нет, пока она идет к хижине.
Разрез высоко оголяет ногу, но все же недостаточно высоко, чтобы Шейн получил ответ - это все же платье, а не блядский наряд, и она проходит мимо, обходит его, решительно шагая в своих старых кедах, и приближается к покосившейся двери, темным пятном выступающей на фоне выцветших под дождем, солнцем и снегом стен.
Шейн смотрит ей вслед - на задницу он ее смотрит, вот что. На задницу, обтянутую красным платьем, будто второй кожей. И да. Да, точно. Никаких трусов.
Она бегает по лесу без трусов - он не знает, как отнестись к этой мысли. Что это? Каприз? Придурь? Симптомы какой-то более серьезной проблемы с головой? Люди раздеваются, это правда. Больные люди часто раздеваются на улице, на глазах других людей - но есть две проблемы: во-первых, Эйприл не раздевается, она в платье, статья о публичном обнажении здесь явно неуместна, она в платье, только у нее под платьем нет больше ничего, кроме нее самой, но сколько Шейн не роется в памяти, он не может вспомнить статью, подходящую под этот случай, а во-вторых, они не на улице, здесь нет никаких других людей, даже девочка будто испарилась, кроме Эйприл здесь только он, а раздеваться перед ним, конечно, далеко не то же самое, что раздеваться на глазах посторонних людей, потому что он ее
любовник
муж.
Кто еще хочет послушать, как она визжит, когда кончает?
Голос сержанта перекрывает скрип ржавых петель, Шейн едва не роняет револьвер от неожиданности, вертит головой, отрывая взгляд от задницы жены.
- Ничего не трогай, - отвечает он на вопрос Эйприл, не собираясь объяснять, что именно слышит - и какое отношение это имеет к ней. - Помнишь одежду монахини в лесу? Возможно, это место преступпления. Ничего не трогай.
В чертовой хижине темно, оттуда тянет сыростью и чем-то острым, слежавшимся, давнон е видевшим солнца. Не разложением или тленом - но, может, намеком, или так могут пахнуть простыни, на которых долго занимались любовью, грязным сексом, обтирая пот, смазку и сперму
и кровь
а потом просто сдернули их с кровати в узел и оставили вот так, плесневеть и пропитываться этим запахом.
Эта мысль накладывается на ту, другую мысль про Эйприл, голую под своим платьем, голую и влажную в глубине, такую же влажную и горячую, какой она была на шоссе, господи, ему даже не потребовалось ничего делать, она уже была готова, едва он к ней там прикоснулся, уже была готовая и мокрая, хоть и чертовски тесная
как ребенок, как маленькая девочка
Даже этого недостаточно, чтобы охладить его возбуждение, постепенно стекающее из головы ниже - Шейн не помнит, когда ему в последний раз так сильно хотелось секса. Лет в пятнадцать? В семнадцать? Или в девятнадцать, когда он отправился в учебный лагерь Ки-Уэст?
Это как пластинка - он думает о чем-то, говорит, ищет сына, беспокоится о нем, но под всем этим крутится долбаная пластинка и ее не вырубить.
Слова Эйприл кажутся приглашением - проходит добрых пяток секунд, чтобы Шейн врубился, о чем она говорит.
Врубился, что она не предлагает - не предлагает снова трахнуться, и уж точно, даже если бы она и имела в виду нечто подобное, уж наверняка выбрала бы другое место. Место, где есть чистое белье на кровати, горячая вода, мыло и уж точно есть презервативы, так что, конечно же, нет.

Хижина небольшая, приземистая, и дверной проем, в котором стоит Эйприл, не решаясь пересечь порог, тоже небольшой. Шейну приходится наклонить голову, развернуться боком, чтобы пройти - как будто он влезает в чью-то нору, приходит ему на ум, когда усиливается эта вонь утоптанной земли и подгнившей соломы.
А еще ему приходится протискиваться мимо Эйприл - он кладет руку ей на живот, отодвигая к косяку, а затем, все еще не веря самому себе, ведет ладонью ниже, как старшеклассник, решивший облапать свою подружку на вечере танцев.
Под тонким шелком ничего, кроме горячего тела и мягкой поросли волос, легко кольнувшей ему прижатую ладонь.
- Эйприл, какого черта? - спрашивает Шейн.
Это уже слишком - или еще нет? У кого из них проблемы с головой?
Он уже готов признать, что у него - потому что это ненормально, совершенно ненормально, не вписывается ни во что, а еще чертовски мешает думать - но что насчет нее?
Вонь из хижины становится сильнее - влажная земля, только что вспаханная, готовая принять в себя семя и дать плоды. Гнилая солома. Высушенные на солнце яблоки.
Шейн не без труда отрывает руку от жены - что-то внутри него очень против, что-то внутри него говорит, что он должен сделать это, он же хотел, но он заставляет себя вспомнить о том, почему он здесь, почему он хочет войти в эту хижину, и этот голос становится тише. Не умолкает - он теперь вообще не умолкает, звучит постоянно, как пластинка, пусть даже слова Шейну удается разобрать далеко не каждый раз, он все равно улавливает суть, суть о женщине в красном платье, о женщине, которую можно взять, взять где угодно, несмотря на ее сопротивление, потому что это тоже будет игрой, такой же игрой, как на шоссе, и разве то, что она надела это платье на голое тело - не разрешение? Разве то, что позволила сделать это на шоссе - не подтверждение?
Джона, думает Шейн. Нужно найти Джону.
Хижина
тесная
маленькая, темная, он бьется лбом о балку, и сверху на него сыпется солома, высохшие пауки и пыль.
Это и правда старая, давно покинутая хижина, и когда Шейн добирается до окна, и срывает посеревшую от времени тряпку, служашую занавеской, чтобы впустить еще немного света, то видит через прогалы кольев девочку, стоящую на том же месте, где недавно стояла Эйприл, не решаясь выйти на поляну.
- Эй! Эй, кроха! - кричит Шейн, но девочка тут же срывается с места и исчезает в лесу, не задев ни единой ветки. Шейн, смахивая, с головы мусор, пытается убедить себя, что ему показалось - что на лице ребенка вовсе не было злобного и тожествующего выражения.
Он еще раз смотрит в окно, а затем оборачивается, оглядываясь.
Стены внутри разрисованы - в полумраке линии кажутся темно-коричневыми, и Шейн дотрагивается до одной из них, и чешуйки краски остаются у него на пальцах.
Это люди, догадывается он, рассматривая рисунки. Совсем не прорисованные, скорее, схематичное изображение, но все же люди, однако между ними попадаются и животные, а вот одно изображение особенно привлекает внимание: это получеловек-полуолень, по крайней мере, тело человека и оленья голова.
Эта фигура нарисована ярче, крупнее прочих, линии толще, как будто обведены несколько раз. Шейн отходит от окна, чтобы дать больше света, и натыкается на другой рисунок недалеко от двери. Это поляна с хижиной на ней - он видит и частокол кольев, и несколько старых яблонь, а за хижиной - между хижиной и человеко-оленем, поправляет он себя - нечто, больше всего похожее на стол, на котором лежит женщина.
Другой стол, уже настоящий, просто грубо обработанная доска на двух пнях, приставленная к стене для упора, он видит в самой хижине, и на ней лежит куколка, тряпичная куколка вроде той, что была у девочки. У нее широкая кривая красная улыбка, темно-коричневые волосы из ниток, просто тряпичная кукла.
Только эта кукла в ярко-красном шелковом платье до пят.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Ничего не трогай, снова хочет повторить Шейн, когда Эйприл берет куклу, но где-то в глубине души уже знает: никакое это не место преступления. Возможно, будет им
когда Тэкс придет и сожрет их
но сейчас нет. Это новая игра - и вот игрушки. Вот его игрушки. Вот эта кукла на столе - кукла в красном платье, изображающая Эйприл.
А вот и сама Эйприл в таком же красном платье и без трусов
готовая, чтобы он в нее сунул
и она садится, занимая место куклы - другая кукла, больше, теплее. Кукла, которая может потечь, если он ее тронет, кукла, которая хочет играть.
За упавшими на лицо волосами ему не удается разглядеть выражение лица жены - вместо него он видит ухмылку куклы, широкую, ярко-алую, непристойную.
Похотливую улыбку.
Что странно, еще хочет спросить он, еще успевает подумать, разворачиваясь к столу, а затем Эйприл разводит ноги. Разрез ползет вверх, смещается с бедра, открывая то, что у Эйприл между ног - широко разведенных бедер, и одно, полностью обнаженное разрезом, светлым пятном выделяется в полумраке хижины. Еще острее пахнет влажной землей.
Это не ответ на его вопрос - но это ответ на ее вопрос.
Шейн тяжело шагает к столу, глядя ей под платье, протягивает руку, роняя на край револьвер, чей нагревшийся металл сейчас кажется чужим и неприятным.
Не то чтобы у них не было ничего
странного
такого. Эйприл, когда была в настроении, позволяла и смотреть, и трогать, да и он особо не спрашивал разрешения, и это, когда она была в настроении, ей тоже нравилось, но сейчас это иначе - потому что сейчас она себя предлагает, как будто все это в самом деле для него, его крошечная игровая комната с самыми лучшими игрушками.
И Шейн отзывается на это ее движение, все в нем отзывается на ее предложение, на похотливую улыбку куклы.
Он хочет трахнуть ее на этом столе, приходит и уходит простая и понятная мысль, но под ней, будто под слоем прелой соломы и лежалых яблок, есть и другое.
Он хочет не просто засунуть в нее член и кончить.
Он хочет и много другого - такого, чего не принято хотеть от собственной жены, от матери своего ребенка, от женщины, с которой вы выбирали дом и собирались прожить вместе до самой смерти, переругиваясь из-за счетов, из-за ее мелких трат и лишнего веса, из-за его проблем с алкоголем и на работе.
То, чего он от нее хочет, хотят обычно от дешевых шлюх, снятых на пару часов в каком-то городишке проездов - тех, с кем точно никогда больше не встретишься при свете солнца, вот такого он от нее хочет. Хочет не только засунуть в нее член, но и пальцы, и даже язык, хочет узнать ее на вкус, хочет быть в ней так глубоко, чтобы она кричала, от удовольствия или от боли - все равно, сейчас все равно.
Шейн кладет руки ей на бедра, разводит ноги еще шире, смотрит вниз.
Под тонким шелком у нее торчат соски, на боку на ткани темнеет мокрый отпечаток руки, под густыми темными волосами, сейчас напоминающими ему мех какого-то животного, темно-розовая щель, на заношенных кедах налипла земля.
Она выглядит грязной, подбирает слово Шейн, и эта мысль возбуждает его еще сильнее.
Такая безупречная - Шейн, ты сошел с ума, я только что застелила кровать, Шейн, этот чехол на диване совсем новый, Шейн, аккуратнее, не порви блузку, и все это еще из их лучших дней, что уж говорить о последних годах - сейчас она выглядит грязной, и Шейн хочет оказаться в этой грязи целиком, обмазаться в ней, дать ей высохнуть у себя на теле.
Взять у нее все, что она ему может дать
добровольную жертву, открывающую новый цикл
У него пульсирует в голове, пульсирует в паху, гулко бьется сердце в ритме, который вполне может привести его к инфаркту - это биение выплескивается из него, заполняет хижину, заставляет ее стены вздрагивать в этом ритме, а мир вокруг содрогаться.
Шейн чувствует это - то, что снисходит в него, распирая, огромное, просто невероятное, и все это - он так и не может облечь это ни в какую форму, не может ничем назвать, потому что все слова слишком малы и незначительны для того, что существовало
всегда
так давно, что и не припомнить - обрушивается на него разом, пронизанное одним-единственным желанием.
Он прижимает бедра Эйприл к столешнице, дергает на себя так, что она почти повисает на самом краю. Подол платья, будто потеки крови, алеет в полумраке.
Толкает в грудь, заставляя упасть
как куклу
на спину, и, опускаясь между ее ног, вжимается лицом в эту темно-розовую щель, раздвигает языком мокрые волосы, горячие складки, слизывает выступивший сок, такой же острый, как вкус забродивших яблок, тянущий и вязкий, лижет, лижет, пока ее бедра под его руками не начинают вздрагивать в том же ритме, а потом пускает в ход зубы.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Она захлебывается стонами, выкрикивает это свое "да" - она редко сдерживалась в прошлом, она и сейчас редко сдерживается, только разница в том, что если раньше она стонала и кричала под ним, то сейчас, последние несколько лет, она не кричит, она говорит ровным, полным неприязни голосом, и, наверное, в этом проблема. Он не должен был, думает Шейн, не должен был позволять ей уйти  - вот так, потому что, конечно, она ушла задолго до того, как заговорила о разводе. Три года у них не было секса - какого черта он игнорировал это, игнорировал то, что между ними не было ничего, кроме злости и взаимного раздражения?
Но эти мысли приходят и уходят, слабые, издалека, такие нормальные мысли, которым, конечно, нет места в этой хижине и нет места между ног Эйприл.
Она вскрикивает, дергается под его языком и зубами - если он и причиняет ей боль, сейчас это то, чего она хочет.
Вот теперь они поговорят, думает Шейн лениво и тяжело - также медленно и тяжело, как вылизывает ее, проходясь языком сверху донизу перед тем, как сновва укусить. Теперь они поговорят, она больше не сможет сделать вид, что не хотела - не сможет даже заговорить об этом, что не хотела, что он ее
изнасиловал
заставил.
Он ее даже не держит - одна его ладонь давно упирается в стол, другая прижимает скомканные складки платья на талии, и если бы она хотела, всерьез хотела, она давно могла бы высвободиться из-под его ладони или сдвинуть ноги, но она не делает ни того, ни другого.
Только просит, поторопиться и отпустить, даже просит перестать, хрипло, жадно, тем же тоном, каким на шоссе говорила нет, и Шейн уже ничего не думает - его будто выкидывает из собственного тела, оставляя только чистый инстинкт, сильный, животное начало в человеке, и он только сильнее вжимается ей между ног, трахая ее языком, прикусывая и оттягивая, а она течет, течет и стонет, вздрагивает раз, другой, дергается и обмякает, и только тогда Шейн поднимает голову, выпрямляется, окидывает ее с головы до ног насмешливым, довольным взглядом, тянется к ремню - конечно, это не все, совсем не все, вовсе не конец, это всего лишь кое-что для нее, кое-что, чтобы она
перестала упрямиться, чтобы встала рядом с ним, а не против него, признала эту землю его землей, признала его власть и его силу и дала жизнь его потомству, тем, кто придет на эту землю от его семени, кто назовет эту землю своей, кто будет здесь до скончания веков...
Эта мысль кажется Шейну такой чужой, такой нелепой, что это даже заставляет его остановиться, взявшись за ремень.
А потом приходит другой голос - голос, больше всего похожий на голос сержанта Эндрю Скотта, и этот голос говорит Шейну, что все не так просто. Что эта малышка, эта сладкая малышка Эйприл заслужила не только хорошего траха, но наказания. Что список ее прегрешений настолько велик, что ни у одного прокурора в штате не хватило бы терпения дочитать его до конца, что годами она нарушала все мыслимые и немыслимые законы, принятые между людьми, состоящими в браке, и сейчас пришло время ей получить по заслугам, потому что это дело полиции, не так ли, Малыш, дело полиции, разбираться с такими стервозными малышками?
Шейн низко опускает голову, слушая этот голос, и его свободная рука, лежащая на животе Эйприл, тяжелеет.
Сержант продолжает говорить, заглушая звуки их дыхания, заглушая шелест ветвей снаружи. В этой влажной гнилой темноте очень легко слушать сержанта - и Шейн будто проваливается в кроличью нору, и вокруг джунгли, чертовы джунгли, и снаружи тянет едкой вонью горящего напалма, гнилого риса в похлебке, запахом болота.
Эта вонь уничтожает запах яблок, вместо него Шейн чует запах пота и оружейной смазки, и женщина, лежащая на столе, теряет лицо, превращается в размытую фигуру, будто карточка не в фокусе.
Будто кукла, что валяется сейчас возле стола, на утоптанном земляном полу.
Сержант продолжает говорить где-то внутри головы Шейна и его голос то взвивается громкостью, заставляя Шейна дергаться, то падает до едва слышного шепота, того самого, который раздавался из радио, едва слышного, трудноразбираемого, но и того, что Шейн слышит, достаточно, чтобы понять, о чем говорит сержант. Чего он хочет от Шейна. Чего хочет, чтобы Шейн сделал.
Давай, Малыш, говорит сержант. Она ждет этого, она хочет, чтобы ты засунул в нее ствол револьвера, загнал поглубже, так глубоко, пока она не начнет кончать. Они все этого хотят, Малыш, даже когда говорят, что это не так. Они все только этого и хотят - и врут об этом, и она тоже этого хочет, и она кончит, так сильно кончит, кончит с твоим именем на языке, когда ты спустишь курок... Это же просто игра. Просто игра - и тебе понравится то, как она будет визжать.
Давай, Малыш. Давай, Малыш. Давай. Давай. Давайдавайдавай
Она будет визжать.
Ты же хочешь услышать, как она визжит?
Шейн поднимает голову, находит взглядом Эйприл, сминает в кулаке ткань платья на ее животе, захватывая плоть под ней.
Давайдавайдавай, вопит в его голове сержант.
Шейн с такой силой сжимает челюсти, что во рту появляется привкус крови, смешивающийся с вкусом пряного яблочного сока и сырой земли.
- Я хочу услышать, как она визжит, - соглашается Шейн.
Это же так просто - соглашаться с сержантом. Два года. Два года он делал все, что тот говорил - и это спасало ему жизнь, раз за разом. Это было самым простым - верить сержанту, верить в него, и лишь иногда отворачиваться.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Ее пинок приходится ему в живот, грязная подошва кеда с силой впечатывается чуть ниже ремня, каким-то чудом не задевая стоящий член, оставляя на ткани майки неряшливый отпечаток. Шейн отступает, сгибаясь пополам, тянет ткань, но в его кулаке остается только брошь на острой булавке, глубоко вонзившаяся в ладонь.
А Эйприл уже соскакивает со стола и выскакивает из хижины, верткая, юркая, даже в своем наверняка не слишком приспособленном для беготни по лесам платье.
Держи сучку, Малыш!
Вопль в его голове настолько силен, что причиняет боль - голос сержанта вонзается в его мозг, раздирает мягкие ткани.
Очень громкий, очень злой - холодный, будто молочный коктейль, втянутый залпом через трубочку.
Шейн валится на колени, сжимая голову руками - по его ощущениям, его череп вот-вот расколется.
Держи сучку, Малыш!
Шейн мычит, еще ниже опуская голову, почти к самому полу, втягивая воздух, опираясь на одну вытянутую руку, его пальцы скребут утоптанную землю, служащую в хижине полом. Сухая земля, по твердости сравнимая с асфальтом, забивается ему под ногти, обдирает кожу.
Иди за ней! Поймай сучку!
Это чистый приказ, он попадает Шейну в мозг, минуя слуховые каналы - и беснуется там, как пойманная в капкан ласка.
И все же Шейн остается на месте, еще сильнее вцепляясь в твердую землю, крутит головой.
Остается на месте, потому что знает - знает, чего хочет от него сержант.
Все это, что звучит у него в голове, оно больше не окрашено вязкой сексуальностью, под всем этим обнаруживается другое - смерть. Сержант хочет, чтобы он не просто трахнул Эйприл - и, как догадывается Шейн, когда пытается собрать свои мозги в кучу, это вообще не главное. Смерть, вот что его интересует - вот, что его всегда интересовало. Смерть.
Давай, Малыш! Вставай! Шевели задницей, капрал, ты слышал приказ!
ТЫ СЛЫШАЛ ПРИКАЗ!
Шейн еще крепче сжимает челюсть, выдыхает - на земляной пол падает капля крови, в полумраке хижины кажущаяся почти черной. За ней еще одна. Он сглатывает, и густой пряный вкус обжигает горло.
А затем приходит темнота - давящая, влажная, и Шейн в ней тонет.

Он поднимается на ноги, пошатываясь, вытирая лицо опухающей левой рукой - той, в которую вцепилась девчонка. На ладони остается влага - кровь, смешанная со смазкой Эйприл, и он обтирает руку о майку, отталкивается от стола, прихватывая револьвер, неклюже - будто через силу - сует его в кобуру, даже не замечая, что револьвер снят с предохранителя. Подбирает куклу в красном платье, бездумно сует ее в задний карман.
Вываливается из хижины, озираясь. В голове только шепот, быстрый, неразборчивый шепот, мешающий думать, но одно Шейн знает точно: он должен догнать сучку и заставить ее кричать. И ее крики заглушат этот шепот, будто царапающий изнутри его головы.
На поляне тихо, и Шейн обходит хижину, заставляя себя думать о том, куда могла побежать
сладкая малышка
Эйприл.
Отмечает примятый куст болиголова, след от кеда - идет по следам, как будто
они играют
охотник.
Все эти незначительные детали приводят его к ручью, и тут на одном из плоских, стертых сотнями подошв, опирающихся на него при переходе, камней он находит куда более значимую улику: отпечаток грязной подошвы.
Нет необходимости сличать с тем, что у него на майке, Шейн знает, что это следы Эйприл - сейчас лес пуст, он уверен в этом. Пуст - тольк для них двоих.
И Шейн переходит на бег, бежит, экономя дыхание, не следуя тропе, бежит так, как будто знает этот лес как собственный задний двор, как будто знает каждый камень под сплетенной травой, каждый вросший в землю давно упавший ствол, давший прибежище жукам и червям. Пригибается под толстыми ветвями гикори, перепрыгивает через высокий муравейник, оказавшийся на пути - как будто это полоса препятствий в учебке Ки-Уэст, которую он проходил столько раз, что мог бы пройти и сейчас, даже с закрытыми глазами.

А когда лес оканчивается, он смотрит на амбар, торчащий посреди пустоши, перед уходящим до горизонта кукурузным полем, мягко шелестящем на ветру, и в этом шорохе, трении мясистых, длинных листьев и стеблей он слышит одно: она здесь.
Она здесь.
Шейн передвигает съехавшую кобуру, гладит пальцами рукоять револьвера, стоя на краю леса и всматриваясь в вылинявшее дерево, из которого сколочен амбар.
Затем ухмыляется и делает первый шаг.

- Сладенькая, - зовет он с той же улыбкой, вставая в распахнутых широких воротах амбара.
Здесь остро пахнет сухой соломой и зерном, на стенах на вбитых крюках висят изъеденные ржавчиной цепы, длинные серпы, покрытые темно-коричневым налетом, высохшие лошадиные сбруи и хлысты. Весь первый этаж кажется пустым, только у дальней стороны несколько узких деревянных стойл, и Шейн идет туда, держа под наблюдением и лестницу.
- Сладенькая, выходи, - его голос полон предвкушения. - Давай закончим, малышка, закончим то, что начали, тебе ведь понравилось то, что я сделал для тебя, а теперь я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня...
Визжала. Визжала так, чтобы он перестал слышать этот шепот.
Шейн толкает низкую загородку первого стойла, вглядываясь в темноту - на первом этаже нет окон, слабый свет идущего на убыль дня едва ли дотягивает до дальней стены, и тень Шейна растворяется во тьме стойла.
Он прислушивается - пусто. Задевает рукой свисающие с толстой балки над стойлами цепи, с пустым интересом рассматривает порыжевшие от времени металлические кандалы и ошейник на концах перекинутой через балку цепей, облизывает пальцы, чувствуя на языке кислый вкус ржавчины.
- Сладенькая, я кое-что принес тебе, выйди и посмотри.
Его голос растекается по амбару, остается в четырех стеназ, медленно поднимается к потолку, будто навсегда пойманный в эту деревянную коробку. На ум Шейну приходит гроб - узкий деревянный гроб.
Он осматривает следующие стойла, в последнем находит скелет - лошадиный скелет, несчастная скотина сдохла здесь и превратилась в груду костей, смешавшихся со сгнившей упряжью и длинными, слипшимися останками гривы и хвоста. При приближении Шейна из черепа лошади торопливо убирается змея - серая, почти сливающаяся с сухим утоптанным полом.
Шейн возвращается к шаткой лестнице, ее ступени покрыты толстым слоем пыли и в ней отчетливо отпечатались следы.
- Сладенькая, - растягивает Шейн, раскачивая лестницу, сверху на него сыпется солома и пыль, в носу свербит, глаза слезятся, но он все равно упорно задирает голову, не мелькнет ли в щелях между настилом второго этажа алое, - разве ты не хочешь спустить и закончить? Давай, малышка, тебе понравится, тебе так понравится то, что у меня для тебя есть, что ты будешь визжать.
Он неторопливо поднимается по лестнице, осторожно ставя тяжелые ботинки. Под его весом чертова лестница скрипит, изношенная конструкция, простоявшая здесь
Тэкс знает
бог знает, сколько времени, едва выдерживает, содрогаясь при каждом шаге.
Становится светлее - там, наверху, есть окна, и Шейн думает, что там Эйприл будет негде спрятаться.
Разве что она умеет летать - Чудо-Стерва, умеющая летать.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Утыканная гвоздями бита описывает дугу перед его лицом, летит куда-то в сторону, гулкий удар отмечает ее столкновение с дощатой стеной амбара. Эйприл толкает его - толкает с силой, выскакивая из своего укрытия, когда он уже тянет руки, чтобы схватить ее. А затем она бежит к лестнице, той самой лестнице, по которой он с такими предосторожностями поднялся.
Шейн, увернувшись от биты, от толчка не успевает увернуться - отшатывается в сторону, освобождая ей путь, налетая на стену. От удара на миг теряет равновесие, а когда устремляется в погоню, то слышит сухой треск ломающегося дерева: старая лестница не выдержала.
Он останавливается перед самыми ступенями, выбирая способ спуститься, гадая, выдержит ли его подгнившее дерево.
Стоит поспешить. Эйприл упала удачно, на тюки с сеном, согруженные под настилом второго этажа в бесплодной попытке защитить их от гниения, и уже ворочается, в своем красном платье похожая на цветок в сухом кустарнике.
Она смотрит на него снизу вверх - бледное лицо, растрепанные волосы, сбившаяся с плеча широкая лямка, натянувшая и перекосившая весь лиф. Ее грудь тяжело поднимается, разрез снова сбился, поднялся выше, являя то, что у нее между ног.
Шейн смотрит сверху, улыбаясь ей - так, как улыбнулся однажды в том баре, когда они пересеклись у стойки. Он забирал свое пиво, а она хотела поменять стакан - тот, что был у нее, показался ей грязным.
Я иду, сладкая, хочет сказать Шейн. Я иду.
И в самом деле начинает спускаться, уверенный, что она не успеет сбежать.
Но она опережает его. Говорит о Джоне.

Шейн замирает, пытаясь отыскать точку опоры. Мир вокруг вскидывается на дыбы, вращается вокруг него, доводя до припадка - и только имя сына заставляет шепот умолкнуть.
Джона. Они должны найти Джону - вот что должно его волновать. Вот то, что имеет значение.
Наступившая тишина вызывает настолько сильное облегчение, граничащее с удовольствием, что Шейн вынужден вцепиться в перила второго этажа, чтобы удержаться на ногах, не обращая внимания на мелкие щепки, врезающиеся ему в ладони. Он едва не стонет, наконец-то способный думать - от того, что владело им только что, остались смутные образы, невнятные побуждения, не вызывающие в нем отклика, и он наслаждается этой свободой, наслаждается этим моментом, лишенный самого себя и счастливо заполучивший контроль над собой снова.
А когда вновь смотрит вниз, то уже не улыбается.
- Эйприл! Бога ради, Эйприл!

Он спускается вниз по этой лестнице, теперь еще сильнее напоминающей ловушку, куда скорее, бездумнее, чем поднимался - спрыгивает разом с нескольких последних ступеней, оббегает широкое основание. Она все еще ковыряется в этом сене, и Шейн без раздумий лезет на тюки, хватаясь за любой намек на упор, пока не оказывается рядом.
- Сладкая, ты жива? Жива? Покажи, как упала?
От локтя и выше широкая глубокая царапина, залитая кровью. Несколько пятен уже попали на платье, оставляя темные, насыщенные пятна на ярко-красном шелке. Шейн бесцеремонно разворачивает Эйприл спиной к себе, вытягивая ее руку, стряхивая прилипшие к порезу соломинки.
- Согнуть руку можешь? Мышца не задета? - задает он эти стандартные вопросы, зажимая ей порез - толку-то от этого. - Сейчас, сладкая. Сейчас найдем, как тебе помочь.
Он озирается, пытась понять, чем можно наскоро перевязать ее порез - тащит из кармана куклу, но лоскут, пошедший на ее платье, годится только на то, чтобы закрыть порез сверху, а чтобы завязать его уже не хватает.
Почти рядом с ней прямо на одном из тюков валятеся ржавый серп - об него, по всей видимости, она и порезала руку.
- Придержи, вот так, - Шейн показывает ей, как прижать лоскут с куклиного платья, хлопает по карманам - ничего. Оглядывает фигуру Эйприл - на ней только обтягивающее ее как вторая кожа шелковое платье.
Шейн дергает Эйприл к себе, смотрит в лицо, ловя взгляд - слегка затуманенный, но довольно ясный.
- Сладкая? Все хорошо? Головой не ударилась? Не ушиблась? - Он берется обеими руками за подол ее праздничного платья, специально сберегаемого для какого-нибудь торжественного случая или выхода в люди, вроде свадьбы сестры. - Ей-богу, я куплю тебе новое. Точно такое же.
Резкий треск рвущегося шелка звучит впечатляюще - Шейну приходится поддеть край зубами, чтобы разрыв пошел, но вскоре широкий кусок красной ткани остается у него в руках.
Он крепко перевязывает руку Эйприл повыше локтя, снова смотрит ей в лицо, поворачивая за подбородок к слабому свету со второго этажа.
- Давай доберемся до какого-нибудь жилого места и обработаем тебе руку. И лучше не смотри, обо что ты так - тебе точно не понравится. Идти можешь?

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Он и сам хотел бы знать, что на него нашло - но, кажется, время ответов еще не наступило, так что он пропускает этот ее вопрос. Потом они разберутся с этим - сейчас главное заняться ее рукой. Мизофобия или нет, порез есть порез, и лучше бы как можно скорее промыть и обработать рану, пока та не воспалилась. Инфекция, стобняк, вспоминает Шейн про себе - разумеется, про себя, Эйприл и так перепугана до полусмерти, даже в голосе не слышно привычной стервозности, даже о своем драгоценном - две сотни, господи! едва не стонет Шейн, завязывая концы импровизированной повязки и подтыкая под край - платье говорит без задора.
Он помогает ей слезть, крепко держит, пока она определяется, может ли идти.
Крепко держит, обхватив за талию, и она, может, конечно, и не знает, не понимает, но прижимается к нему, приваливается к его боку, цепляется за него, как будто перепила, только дело, разумеется, не в этом.
И обрушивается на него с обвинениями.

Шейн делает вид, что больше занят ее рукой, но тут уж приходится на нее посмотреть - у нее очень сердитый вид, сердитый, а еще испуганный, и вот сейчас ее красное платье уже не выглядит ни провокационным, ни сексуальным, и, если уж на то пошло, Шейн готов положить руку на сердце и поклясться, что ему нет дела до того, что она без трусов.
По крайней мере, не более, чем обычно.
- Да, раза по три в день. В выходные, конечно, больше, - тупые шутки - это его защитный механизм, и, боже, как же он бесит Эйприл, всегда бесил, вот и сейчас у нее в глазах мелькает что-то такое, хорошо знакомое, что Шейн продолжает - и это правда, а потому намного сложнее.
- Я... Я не знаю. То есть, нет, конечно, нет. Не хотел.
То, чего он действительно хотел, он получил на шоссе - это было горячо, это было жестко, и Эйприл тоже не выказывала особого недовольства кроме тех своих попыток его остановить, но все остальное - зачем он бежал за ней, думает Шейн.
А еще думает о том, чей голос слышал.
Чертов сержант Эндрю Скотт. Прошло двенадцать лет, блядь, какого черта. Почему именно сейчас.
Потому что это Безнадега, приходит ответ.
Шейн мотает головой, отпускает Эйприл - почему-то ему кажется, что сейчас неплохо будет продемонстрировать его мирные намерения.
А еще ему кажется, что ей нужна честность, а не успокоительная ложь - по крайней мере, не в этом вопросе.
Им обоим.
- Я не хотел, но что-то другое очень хотело, чтобы я это сделал. Ты спросила, не слышал ли я шепота, когда мы вошли в хижину. Сначала - нет, но потом - да. После...
Шейн трет лицо, ерошит волосы - это обычно помогает ему подобрать слова, выразить мысль. Когда имеешь дело с такой, как Эйприл, это очень важно - четко выражать свои мысли.
- Перед тем, как ты убежала. И это не было игрой. Это было как радио - только в голове. Прямо в голове и я ничего не слышал, кроме этого шепота.
Хороший вопрос, думает Шейн, в самом деле, отличный вопрос - как она может ему доверять.
И может ли он доверять себе.
И хотя сейчас он готов поклясться, что максимально далек от мысли убить жену, ее вопрос обоснован, потому что это может вернуться, Шейн уже понял. Пусть он не знает, почему оно пришло и почему ушло, но в том, что оно может вернуться, он практически уверен.
Шейн медлит, но потом все же тянет из кобуры револьвер, ставит на предохранитель - да, это яркий признак того, что у него с головой не все в порядке было, потому что правила эксплуатации огнестрела Шейн знает как собственное имя и никогда - никогда бы - не сунул пушку в кобуру, не поставив на предохранитель, потому что лично знавал долбоебов, остреливших себе коленную чашечку, задев некстати готовую к стрельбе пушку.
Снял с предохранителя - стреляй, правило простое, и работает и в обратную сторону тоже.
Шейн показывает Эйприл спусковой механизм, большим пальцем отщелкивая предохранитель и ставя обратно.
- Вот так - и он стреляет. Вот так - и выстрелить не сможешь. Вот так - и нажимаешь на спуск, понятно? Барабан крутится сам, автоматически встает на место после выстрела. Там пять патронов. Тебе хватит.
Он не договаривает, на что хватит - и так понятно: хватит, если у него опять крыша поедет.
Протягивает ей револьвер.
- Подержи, привыкни. Проверь, можешь ли отвести предохранитель.
И свободной рукой тянется к кобуре, потом хмыкает - ну да, куда она ее себе привесит? Между ног засунет?
Расстегивает ремень:
- Держи у себя и все нормально будет. Обычно кого угодно охлаждает, если продемонстрировать готовый к стрельбе кольт. Меня тоже должно.