Их заперли вдвоем. Ее и Джерри. В подвале дома – их дома, дома, который они решили назвать своим. Она так захотела – чтобы это был их дом, а Джерри не спорил. Мэй еще слышит шаги наверху, слышит голоса, не хочет вслушиваться – и не вслушивается, кричит Андреа, или Ларри, или Сара… Какая разница? Какая уже разница? У нее, кажется, опять сломана рука, но Мэй подползает ближе к Джери, еще ближе, затаскивает его голову к себе на колени. Наклоняется, целует. В животе беспокойно шевелится ребенок – их ребенок, их Фрэнки.
- Эй, - тихо говорит она ему, Андреа сказала, что вроде, по сердцебиению, это мальчик, ну они так и думали уже с Джерри, что мальчик. – Эй, малыш, тише. Все хорошо, папа с нами. Все хорошо.
Мэй берет руку Джерри, совсем слабую, почти безжизненную, едва вздрагивающую, кладет себе на живот.
Улыбается. По лицу текут слезы, но она улыбается, потому что все так – Джерри с ними, они вместе, а это то, о чем она всегда его просила. То, чего больше всего хотела. Только это имеет значение, думает Мэй. Ну в самом деле – только это.
Ей до родов осталось всего ничего три или четыре недели. Три-четыре недели, и Джерри увидит Фрэнки, на руки возьмет.
- А когда я рожу, - тонким, ломким голосом обещает Мэй. – Мы тут же сделаем еще, да, милый? Еще маленького сделаем. Что бы там ни творилось наверху, в подвале почти тихо. Так тихо, что Мэй слишит свое дыхание, дыхание Джерри – хриплое, тяжелое. Он, вроде бы, без сознания, но она верит, что он слышит, и понимает. Слышит и понимает все, что она ему говорит.

Воздух в подвале сухой, на маленьком экране котла, нагревающего воду, цифры слабо светятся зеленым. А кроме этого – темнота. Те, кто заперли их здесь, сочли, что темнота это наказание, но Мэй свет не нужен. Зачем ей свет? Она проводит ладонью по его лицу – щетина колет пальцы. Дыхание все реже, все труднее.
Со сломанной рукой ей все не удается подтянуть его к себе, так что Мэй выбирает другой путь, ложится к нему, прижимается к нему, как если бы они собирались любить друг друга. Совсем прижаться мешает живот – но это и хорошо, так они как будто обнимают маленького. Он как будто зажат между ними.
- Завтра я испеку пирог, - обещает она. – Лимонный пирог, да, мой хороший? Сара любит лимонный пирог.
Сара больше никогда не попробует лимонный пирог – Мэй видела, что с ней делали. С ней и Андреа. Ее не тронули – из-за огромного живота. Сказали, так подохнет.
Но это не важно. Завтра она испечет Саре лимонный пирог. Будет улыбаться Джерри, говорить, что уже скоро, ну потерпи – а он будет просить малыша вылезти скорее, добавлять, когда никто не слышит – а то уже мне места мало.
Когда их спихнули в подвал – ее и Джерри, Сара так кричала…
Мэй зажмуривает глаза. Она не будет об этом думать. Только о Джерри, о своем Джерри.
Она его так любит. Так сильно любит – что трудно слова подобрать, правда, трудно, и вроде он просил не говорить об этом каждый день, говорил, что иначе сотрется что-то, потратится что-то важное, но Мэй все равно хотелось. Любила так, что на все бы согласилась, только бы с ним быть. Любила так, что хотела от него много детей.

Джерри слабо шевелится под ее руками, вскидывает голову. Тянется к ней.
Хочет ее. Это для Мэй главное, что ее Джерри ее хочет. Для Мэйдэй главное.
- Все для тебя, милый. Все что хочешь. Здесь все для тебя.
Она прижимается, подставляется, пусть – его зубы, его пальцы – пусть, она всегда его хотела, сейчас его хочет. Если ее Джерри нужно так – значит, будет так. Она  вся для него, вся под него. Она Мэйдэй, которая всегда попросит еще, она только его Мэйдэй. Только его Детка.
Ребенок в животе толкается – ничего, ничего, скоро мы все будем вместе. Скоро мы снова все будем вместе.
- Я тебя люблю, - говорит она за секунду до того, как Джерри вырывает из ее шеи кусок плоти, заставляя сначала закричать – как раньше – а потом замолчать, забиться в хрипах. И это тоже как раньше.
- Я очень тебя люблю, милый.
Скоро они снова будут вместе. На этот раз точно навсегда. Все, как она хотела, все как Джерри ей обещал – навсегда.