[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн идет впереди - слишком хочет добраться до любого жилья как можно быстрее, но дело не только в этом. Его порядком нервирует этот скребущий звук, издаваемый кукурузой, напоминает шорох тростника, колышущегося под порывами ветра, шорох, в котором так легко замаскировать шаги, любое приближение. Прикрываясь которым так легко подкрасться незамеченным.
Без уже ставшей привычной тяжести револьвера на ремне ему не по себе - для Эйприл он хранит самоуверенный, решительный вид этакого покорителя фронтира, но на деле так себя вовсе не чувствует и неосознанно все ускоряет шаг, торопясь как можно скорее перебраться через это поле, кажущееся бесконечным.
К концу лета на стеблях появятся плотные, зрелые початки, пока от них только тонкие завязи, но сами стебли все равно высокие, плотные, на две головы выше Шейна, и здесь, когда они с Эйприл уже так далеко зашли по этой тропе, сначала казавшейся Шейну такой безопасной, такой обихоженной, ему не хватает и дробовика, брошенного в хижине.
Чтобы отвлечься от этого гнетущего чувства, Шейн все чаще поглядывает на небо - сумерки окрашивают его в насыщенно-синий, почти бархатный, совсем не такой темный, как тени, ложащиеся под ноги и беспокойно наползающие все ближе к тропе между рядов кукурузы.
Это всего лишь кукуруза, уговаривает себя Шейн, а потом делает то, что срабатывает всегда - начинает злиться на Эйприл. Прокручивает в уме ее слова - каждое слово, начиная со вчерашнего вечера, каждый взгляд с того самого момента, как она заговорила о разводе.
Ее сопротивление у форда - такое игривое, черт бы ее побрал, совсем легкое, распалившее его еще больше.
Она крутит им как хочет, зло думает Шейн, привычно ковыряя незарастающую рану. Крутит им как хочет, дергает за нитки как гребаную марионетку - и развод, теперь она хочет гребаного развода!..

Здесь снуют крысы, выскакивают на тропу, поглядывая настороженно на людей - Шейн пытается сообразить, хороший это знак, или плохой. Что значит это поведение крыс, но потом бросает эти попытки, принимая за факт то, что крысы значат близость жилья. Может, миля, может, чуть больше - это поле просто не может быть бесконечным, бесконечных полей не бывает.
А как насчет голоса сына-аутиста из сломанной рации полицейской тачки? А насчет разваливающегося у них на глазах от какой-то убивающей его болезни копа? А как насчет сержанта Скотта, который приказал тебе убить твою собственную жену?
Шейн не хочет об этом думать - не знает, как это объяснить, объяснить здраво, потому что то, другое объяснение у него наготове: это гребаная Сумеречная зона. Они сели в машину копа у мотеля, а следующей остановкой была Сумеречная зона, а в Сумеречной зоне возможно все.
Шейн не поклонник этого шоу, смотрел его разве что мальчишкой в первую очередь из-за того, что ему не нравился основной посыл - все не то, чем кажется, никакие правила больше не действуют - и теперь, оказавшись в каком-то эпизоде, вовсе не рад этому. Ему по душе другие фильмы, другие истории - никакой мистики, ничего сверхъестественного, просто хорошие ребята против плохих, много пальбы, полуобнаженные красотки, злодеи с русским акцентом... Так что Шейн убеждает себя, что в конце тропы их ждет нормальность - они выйдут подальше от Безнадеги, подальше от всей этой херни, окажутся в каком-нибудь поселке, смогут позвонить, Эйприл получит медицинскую помощь, они оба придут в себя, а если попросить как следует, то там их будет ждать Джона.
- Это просто крысы, - роняет он на стон Эйприл, полный неизбывного страдания - первое беспокойство за жену его отпустило и теперь Шейну даже стыдно: бросился к ней со всех ног, Эйприл, милая, что с рукой, как ты, можешь ли идти. Конечно, может - его стерву-жену, наверное, не взяло и прямое попадание из крупного калибра.
- Это просто крысы, они боятся тебя куда сильнее, чем ты их.

Визг Эйприл заставляет его обернуться - она отстала на добрые пол ярда и Шейн мало что успевает увидеть, разве что как что-то крупное, намного крупнее крысы, скрывается в плотных зарослях кукурузы по правую руку.
Намного крупнее крысы, заставляет себя признать Шейн - скорее, размером с человека.
Стебли кукурузы подрагивают наверху, как будто кто-то пробирается между рядами, Шейн смотрит на землю - вот их с Эйприл следы, а вот и другие, пересекающие первые. Только они странные - будто того, кто их оставил, тащили под руки, Шейну никак не удается подобрать подходящее объяснение этим продольным линиям на земле.
В кукурузе кто-то возится - тот, кто перепугал Эйприл до крика, возвращается. Шейн торопливо возвращается к жене, хватает ее за руку, не обращая внимания на повязку, не обращая внимания на влажный красный след, оставшийся у него на ладони, дергает ее за себя, отступая:
- Не тормози, Эйприл. Давай. Давай, уходим...
Стебли расступаются, тени удлиняются, а затем на тропу вываливается...
Ну, наверное, справедливо будет сказать, что Шейн всегда считал Гордона Берри тем еще мудаком, однако то, что появляется из зарослей кукурузы, Гордоном Берри является лишь отчасти, потому что вторая его часть определенно принадлежит...
Шейн и рад бы прикрыть глаза, надеясь, что этого нехитрого приема хватит, чтобы тварь исчезла, но не может - таращится на выскочившую тварь так, как будто увидел второе пришествие.
- Нам нужно очень серьезно поговорить о твоем поведении, Эйприл, - утомленно говорит тварь, губы на бледном, одутловатом лице мистера Берри шевелятся, даже когда голос умолкает, глаза бешено вращаются в глазницах, но Шейн смотрит не в лицо этому существу.
Шейн смотрит на то, что оставило эти следы. Это чертовы щупальца.
Гребаные щупальца, как на ее рисунках.
- Подойди сюда, - каркает тварь. - Подойди немедленно, Эйприл! Ты должна делать то, что тебе сказано! Ну же, будто хорошей девочкой.
- Ох блядь, - говорит Шейн, никак не в состоянии понять то, что он видит. - Святое ебаное дерьмо.
Тусклый взгляд твари останавливается на нем. Гордон открывает рот, шипит - шипит как гребаный таракан, как гребаный осьминог, если бы осьминоги могли издавать звуки.
Все его лицо идет волнами, он балансирует на своих этих отростках, а затем вдруг высоко и громко визжит.
Выкидывает вперед одно из щупалец, хлещет по земле прямо перед ногами Шейна, тот инстинктивно отшатывается, натыкаясь спиной за Эйприл, толкает ее, но чертова тварь его только отвлекала, потому что другое щупальце подкрадывается, подсекает, цепляя Шейна под колени, дергая с силой, невероятной для человека. Хлюпающие, истекающие какой-то дрянью присоски липнут к плотной ткани джинсов, Шейна отшвыривает в сторону, он налетает на стебли кукурузы, валится между ними как тюк с бельем.
- Эйприл, - зовет тварь.
Шейн медленно переворачивается, пытаясь встать. Под коленом ногу жжет, будто он налетел на заросли крапивы - он бросает вниз короткий взгляд: штанина порвана, клочья ткани прилипли к покрасневшей, длинной ссадине, на глазах наливающейся кровью.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Эйприл тянет его, пока тварь ревет - Шейн и не хочет, но не может не признать, что интонации твари точь-в-точь похожи на интонации Гордона Берри, с которыми тот осуждает очередную инициативу демократической партии или акцию каких-нибудь свободномыслящих художников на Бродвее.
Только сейчас дело не в демократах - сейчас дело в Эйприл. Гордон Берри - эта тварь, наполовину являющаяся Гордоном Берри, хочет заполучить Эйприл, свою маленькую принцессу Эйприл.
Шейн никак не может взять в толк, о чем тварь ревет - то есть, конечно, может, больше того, сообразил очень быстро, сразу же сообразил, как только сопоставил все это: все это про то, что Эйприл это нравилось, про разговоры о том, кого больше любит папина принцесса, и то, какое у Эйприл сейчас лицо - ей-богу, она как будто свой самый страшный кошмар увидела - и даже то, какое у нее всегда лицо становилось, когда речь заходила о ее родителях, об ее отце. Какое становилось лицо, как она сразу вся подбиралась - кому, может, в глаза бы и не бросилось, но только не Шейну, и ему-то всегда казалось, что дело в том, что ей не поздоровилось перед свадьбой, когда ее предки узнали о беременности и познакомились с будущим отцом внука, ничего особенного из себя не представляющим, но разве что-то ему не подсказывало всегда, что у такой неприязни, какой сразу же воспылал к нему Гордон Берри, должна быть и другая причина?
Он увел из его стойла призовую кобылку, все так, но, может, все немного буквальнее, чем Шейн думал?
Картина собирается настолько неприглядная, что Шейн не знает, как с ней вообще дальше быть, что делать - поэтому просто запихивает пока подальше, поднимаясь на ноги, отталкивает руку Эйприл.
- Сладкая, сттреляй! Стреляй, черт тебя возьми!
Она стреляет - револьвер ходит ходуном в ее руках, но по такой громадине поди промажь и Шейн уверен, что три пули точно нашли цель - да что там, он видит, как в мягком длинном домашнем холате с вензелем на кармане, в который облачена тварь, одна за другой появляются почти подряд три дыры. Клочья ткани летят в стороны, что-то мерзкое хлюпает, марает светлый халат, но твари все нипочем, а затем боек сухо щелкает вместо выстрела - барабан пуст.
Эйприл швыряет их единственное оружие в сторону, целясь в отца, но тот легко, будто играючи отшвыривает револьвер в сторону быстрым движением гибкого длинного щупальца, истекающего слизью.
Да, думает Шейн, горячо согласный сейчас с женой.
Блядь, бежим.

И они бегут - несутся сломя голову между узкими рядами высоченной кукурузы, под ногами скользит и хлюпает влажная грязь, липнет к подошвам, замедляя, мешая. Шейн тяжело опирается на подставленное Эйприл плечо - ничего, они потом разберутся с ее внезапно и так кстати проснувшимся человеколюбием - но постепенно нога теряет в чувствительности, будто немеет, как будто он на протезе ковыляет. Скорости это ему, конечно, не прибавляет, но жжение становится терпимым, не мешает соображать.
А подумать Шейну есть о чем - позади слышится чавканье и громкие "шлеп-шлеп", стебли кукурузы, когда он оглядывается, колышатся все ближе, потому что эта тварь нагоняет. Пусть в последний раз, когда он видел мистера Берри, тот стоял на своих двоих и спесиво и неприязненно дернул подбородком, обознаая таким образом приветствие Шейну, сейчас он куда прытче - и куда больше склонен действовать.
Почему-то Шейн думает, что знает, ради чего тварь их преследует - и эта та мысль, которая помогает ему бежать быстрее, не обращая внимания на ногу, дергая Эйприл то в одну сторону, то в другую, как будто это поможет сбить тварь со следа.
Не помогает - тварь по-прежнему держится сзади, но еще хуже другое: сойдя с тропы в густые ряды кукурузы, стебли которой тянутся над их головами к темно-синему небу, Шейн потерял ориентацию. Звезды еще не выступили, над ним только крошечный лоскут густых сумерек - не видно ни леса, ни дороги, ни дымного столба, служившего указателем. Поле казалось бесконечным что вправо, что влево - и Шейну не по душе эта мысль, дурацкая, нелепая мысль, что они обречены, что они будут бежать по этому полю, пока не выдохнутся, а затем тварь их нагонит.
Он не может даже остановиться и прислушаться - тварь прямо за их спинами, в ушах только собственное тяделое дыхание, навязчивое з-з-з мошкары, поднимающейся от сырой земли да возня крыс, также торопящихся убраться с пути твари.
Громкий отчаянный крысиный писк, внезапно оборвавшийся смачным хрустом, против воли заставляет Шейна увидеть всю картину будто вжимую: вот Тварь, притворяющаяся Гордоном Берри, ловит одну из пытающихся сбежать крыс, подхватывает гибким щупальцем, стискивает, пока не ломает той хребет, дробя тельце, а затем отшвыривает в сторону...

Слева маячит прогал - среди стеблей кукурузы есть какой-то прогал, там чуть светлее, и Шейн, пыхтя как долбаный паровоз, резко сворачивает туда, тянет Эйприл, почти выталкивая их обоих в этот прогал.
Но это не конец поля, вовсе нет - просто крошечный пятачок, свободный от засилья кукурузы, оставленный местными фермерами для пугала.
Само пугало, распятое на высоченной крестовине, смотрит прямо на Эйприл и Шейна - у него тело и голова из набитого соломой и перевязанного мешка, только вот оно изображает женщину, точнее, даже девочку: коричневая пакля заплетена в две косы, перевязанные розовыми атласными ленточками, на дерюжном теле полупрозрачный розовый пеньюарчик из тех двойных серий - для матери и дочери, Шейн плохо помнит эту рекламу. На лице все та же. уже знакомая им обоим кривая и похотливая улыбка.
- Я папина принцесса, а ты мне завидуешь, грязная шлюха! - скрипит пугало. - Грязная шлюха, которая легла под тупого деревещину и родила ему урода!..
Шейн не слушает - его куда больше заботят вилы, торчащие из влажной земли рядом с пугалом, вогнанные по самый наступ.
Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп - все ближе.
- Отвлеки его! - неосознанно Шейн зовет тварь "им", как будто это и правда Гордон Берри, уважаемый дантист, имеющий обширную практику в Атланте, приглашаемый ко многим столпам атлантского общества. - Дай мне минуту, сладкая! Минуту!
И волочется к пугалу, которое все верещит и верещит, никак не заткнется - зовет папочку, кричит, что грязная сучка прямо тут.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Безумная - а впрочем, разве все здесь не безумие? - догадка о том, что эта тварь с лицом Гордона Берри не хочет причинить Эйприл вреда, по крайней мере, в том смысле, в каком она хочет причинить вред Шейну, подтверждается: в лучших традициях папаши Берри тварь перестает обращать внимание на Шейна, занятая Эйприл, как будто Шейн досадная, незначительная оплошность, с которой можно и не считаться, если разумные интеллигентные воспитанные люди, такие как Эйприл и ее отец, смогут договориться.
Развод, блядь, думает Шейн, краем уха прислушиваясь к разговору в верещании пугала, пока раскачивает вилы, чтобы вырвать их из мокрой грязи. На поврежденную ногу опираться себе дороже, он ее от колена и ниже уже не чувствует, а теперь онеменение ползет и выше, так что Шейн тормозит, неуклюжий и злой как черт, потому что вот, значит, как - потому что последние сутки он только и слышит про этот гребаный развод: развод, развод, развод.
Никакого, блядь, развода.
К тому же, что-то ему подсказывает, что эта тварь подразумевает под разводом отнюдь не подписание документов в чистеньком офисе лучшего адвоката Атланты - в том, что Эйприл захочет лучшего адвоката, Шейн даже не сомневается, как не сомневается и в том, что в случае развода она его до нитки оберет, из последних штанов вытряхнет, но не это сейчас его бесит, а то, что тварь-то явно про другое. Развод в понимании твари - Шейн в этом практически не сомневается - значит, что когда она - оно? - уведет Эйприл с этого поля, Шейн останется гнить здесь, в кукурузе, может, слегка прикопанный для вида, но скорее всего брошенный прямо под пугалом, потому что эта тварь не скрывает то, что едва-едва скрывал Гордон Берри: то, что он, Шейн, лишний в этом гребаном семействе.

- Ну уж нет, - рявкает Шейн, возвращаясь с выдернутыми из земли вилами и перехватыая поудобнее гладкую от многочисленных рук, что брались за нее во время работы рукоятку, - ну уж нет, мерзкая ты тварюга, у нее уже есть сын!
Он наступает твари на одно из привольно раскинутых по земле щупалец, прижимая его тяжелой подошвой, всей своей тяжестью, и, размахнувшись, охаживает мистера Берри вилами.
- Эйприл, в сторону!
Тварь шипит - не похоже, что удар тяжеленными вилами произвел на нее особое впечатление: шипит, чуть покачнувшись, и тут же оборачивается к Шейну. Оставшиеся четыре щупальца, с концов которых стекает черная слизь, оставляющая на земле лужицы, похожие на нефть, взмывают в воздух.
- Ты! - каркает тварь. - Грязный вор!
- Убей его, папочка! - визжит пугало - да это же Джулия, мельком понимает Шейн, до сих пор почти не обращавший на пугало, которое не может ничего, кроме болтаться на своей крестовине, внимания. Милая младшенькая Джулия, любимица и гордость родителей.
- Убей его, папочка! И убей ее! Она разбила тебе сердце, неблагодарная шлюха! Разбила твое любящее сердце!
Ну уж нет, снова с какой-то тупой решимостью думает Шейн.

По светлому халату мистера Берри сочится мутная вонючая жижа, больше всего похожая на грязь. Тварь дергает щупальцем, на котором стоит Шейн, атакует остальными тремя, а четвертое ловит Эйприл, плотно оборачивается вокруг ее талии, вздергивает ее в воздух.
Шейн только на секунду отвлекается на этот всплеск алого шелка на темно-зеленом фоне кукурузы, стеной окружающей этот небольшой пустой пяточок с пугалом, и этого твари хватает: еще одно щупальце хлещет его по спине, обдирая кожу под задравшимся краем майки, оставляя след, похожий на ожог. Шейн машет вилами, чтобы удержать равновесие, но не дотягивается до проворно отдернутых щупалец, зато то, на которое он наступил, выгибается, обвивает его щиколотку и дергает.
- Эээйприиил! - вопит тварь голосом мистера Берри, и этот крик поднимает над полем стаю ворон, ищущих поживы. - Эээйприиил!!
Другое щупальце гладит ее голые ноги, оставляя черные разводы, лезет прямиком под платье, еще одно касается щеки,третье - груди в щедром вырезе.
Это очень похоже на ее рисунки, вот что, думает Шейн, а потом думает - а были ли у нее такие рисунки? Не с ним, а с отцом? С отцом, который трогал ее, трахал ее?

Шейн отбивает очередной удар, не давая сбить себя с ног, вонзает вилы в одно из стелящихся по земле щупалец. Тварь шипит, черная жижа толчками выплескивается из оставленных вилами рваных ран. Шейн бьет снова, а потом еще раз, уворачиваясь от попыток отбросить его, пока не вынуждает тварь утащить покалеченный отросток, волочащийся по грязи как перебитый хвост. Значит, все-таки можно, вот о чем думает Шейн, перехватывая вилы. Можно его достать.
- Отпусти ее, сука! - вопит он, ломясь к твари, пока тот покачивает Эйприл в добрых шести футах над землей. - Мерзкая гадина!
С глухим треском вилы вонзаются в грудь твари, чуть выше завязанного мягкого пояса. От удара, в который Шейн вкладывает всю свою массу - здоровый крепкий мужчина, не брезгующий силовыми тренировками в зале участка - тварь откидывает на землю, прямо с торчащими в груди вилами, и Шейн налегает еще тяжелее, проталкивая металлические зубья как можно глубже, насквозь, прикалывая тварь к земле, как бабочку на булавку, и держит, наклоняя голову, когда щупальце проносится в каких-то паре дюймов от его шеи.
Тварь булькает, открывает рот, из которого сочится все та же жижа, выплевывает эту жижу, окончательно угваздывая светлый махровый халат.
Щупальца бестолково подрагивают, теряя хватку, то сжимаясь, то расслабляясь, как если бы запутались в нервных сигналах.
Шейн еще сильнее налегает на вилы, не отпуская.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
В груди твари булькает, а потом он будто сдувается, оседает, и его щупальца без сил падают на землю, и трава под ними чернеет, гниет прямо на глазах, как гнил тот коп, привезший их в Безнадегу.
И Гордон Берри тоже гниет, гниет, разваливается, превращается в ту же черную жижу, что выливается у него изо рта, из широко раскрытых глаз, из ран, оставленных вилами и выстрелами. Воздух над ним наполнен ядовитыми испарениями, напоминающими Шейну запах болот, но он стоит, по-прежнему удерживая вилы глубоко воткнутыми в землю, пришпиливая тварь, пока ее лицо не стекает вонючей грязью, пока последний проблеск жизни исчезает из этого существа.
- Тээээкс, - напоследок хрипит мистер Берри, когда его рот оплавляется, будто свеча вокруг горящего фитиля, но Шейн не особенно вслушивается, отходит, хромая, только тогда, когда эта глянцевая лужа на земле перестает даже отдаленно напоминать человека.
Смотрит на Эйприл - ее платье порвано и перепачкано, она выглядит измученной, бледной, но глаза горят решительно: горе тому, кто сочтет ее слабой или не готовой к драке.
Шейн очень внимательно оглядывает ее сверху донизу, думая, чего еще он о ней не знает.
Какие еще секреты она скрывает, о чем еще ему не сказала.
Пугало-Джулия превращается в просто пугало, будто уничтожение твари с лицом ее отца лишило ее того, что делало ее почти-живой, но и того, что она говорила, того, что говорил Гордон Берри, хватило, чтобы Шейн понял многое, до сих пор остававшееся от него тайной.
И хотя он знает, что кое-что в истории Джулии отличается от истории Эйприл - Эйприл была девственницей, когда впервые легла с ним, как бы там ни было, Гордон Берри до нее не добрался в том самом смысле, а Джона похож на него, на Шейна, и еще на Эйприл, но никак не на ее отца - он все равно не может не думать об этом. О щупальцах, жадно и похотливо дотрагивающихся до ее тела без даже подобия на отеческую ласку, и о других щупальцах, которые она рисовала, о щупальцах, проникающих в нее везде, оставляющих на ее нарисованном теле мокрые скользкие следы, такие же, как сейчас оставлены на ногах и груди живой Эйприл.
- Когда ты собиралась мне рассказать? - зло спрашивает Шейн вместо ответа, но это неправильный вопрос. Не тот вопрос, который нужно задать, и он пробует снова. - Ты вообще собиралась мне рассказать?
Этот вопрос правильный, тот самый вопрос, и по лицу Эйприл он видит ответ - читает ответ с такой же ясностью, как будто она произнесла это вслух.
Никогда. Не собиралась никогда.
Шейн сплевывает в блестящую черную лужу, когда этот ответ укладывается у него в голове, отворачивается, не без усилия выдергивая вилы из грязи. Они поддаются с влажным громким чавканьем, брызги остаются на ботинках Шейна, на джинсах - ткань тут же выцветает, будто он пролил на штаны белизну, а грубая кожа ботинка коробится.
Шейн отступает от этой дряни, осторожно пробует опереться на задетую щупальцем ногу - терпимо, хотя онемение поднялось уже выше колена, до самой середины бедра, но кровь, вроде, подсыхает.
- Ладно, - говорит мрачно. - Ладно. Черт с тобой. Пошли. Выйдем с этого гребаного поля, пока...
не появилось что-то еще
- Пока еще есть силы, - договаривает Шейн, опираясь на вилы, используя их вместо палки. - Где ты видела дым?
Выйти из этих бесконечных рядом кукурузы, между которыми будто чернилами плеснули. Выйти как можно скорее, к свету, к людям, к огню - никогда еще Шейну настолько не хотелось оказаться возле костра, как можно ближе, так, должно быть, первобытные люди жались к кострищу, единственной защите от хищников, бродящих в ночи.
Здесь в ночи бродит куда более страшный хищник, недели рыси или волки - и Шейн думает, что вилы, может, и сгодились для Гордона Берри, но едва ли возьмут того, кого тот призывал, умирая.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Людей здесь нет - никто не отзывается на крик Эйприл, никто не выходит взглянуть, что же за покрытые грязью и кровью незнакомцы вышли к их деревушке из кукурузы под ночным небом.
Большой костер горит ровно и ярко, почти без искр, на краю площадки заботливо припасены дрова, на вид - количество, достаточное, чтобы костер горел до самого утра, на столе миски и кружки, напоминающие самодельные товары, которые пытаюься втюхать всем туристам.
Что это за место, задается вопросом Шейн, что-то вроде живой диорамы времен первых поселенцев? Нет, вряд ли - нет ни высоких стен вокруг поселения, ни церкви, которую строили первой на новой земле, да и для колонии слишком жалкое количество хижин - всего семь. Так и не придя ни к какому ответу, Шейн сгребает кувшин, принюхивается - нет, вода, ничем не пахнет, осторожно наклоняет, делая первый глоток - у него в горле пересохло, в онемению в ноге прибавляется жар, как при лихорадке, еще и спина теперь горит, как будто на щупальцах той твари в кукурузе был какой-то яд, недаром же трава там, куда попадали капли, сохла и гнила. Шейн морщится при этой мысли, вздрагивает, проливая воду из кувшина мимо рта - она холодная, свежая, будто только что из колодца, и это приносит временное облегчение, унимая начинающуюся лихорадку.
Шейн давит неприятные мысли, которые больше подошли бы вечно беспокоящейся обо всем таком Эйприл - мысли о том, что это в самом деле яд, такой же яд, как тот, что убил копа в участке, проступил экземой на его огромной харе, а затем заставил блевать собственными внутренними органами, выхаркивать легкие...
Пустой кувшин с грохотом опускается на стол, Шейн обдумывает сказанное женой, поднимает голову, пытаясь на взгляд определить, который сейчас час - его часы остались под подушкой в мотеле - но тщетно, напрасные усилия: сколько бы он ни пытался, ему не удается распознать ни одного знакомого созвездия.
Ему не по душе это вынужденное прекращение поисков, но нужно признать, пока они все равно ни к чему не пришли, бродят из стороны в сторону, не зная даже, куда идти, единственная зацепка - голос Джоны из сломанной рации - привел их к ребенку, той девочке, но что им это дало? Ничего, кроме проблем - его временного помешательства, этого бегства через лес до самого амбара...
Рация, думает Шейн, сосредотачиваясь на ней, как будто это их шанс. Нужно вернуться к форду, пройти через хижину, забрать карабин, а потом вернуться к форду, вдруг Джона опять заговорит...
Ты сможешь найти дорогу обратно? Дорогу через лес?
Это не голос сержанта, это другой голос, но Шейн и ему велит заткнуться, хотя и признает - нет, не сможет. Черт возьми, возможно, он больше никогда не сможет вернуться к форду. Это не мешает ему попытаться - твою мать, это, возможно, его единственная возможность найти сына - но усталый, тихий голос Эйприл, в котором едва слышатся ее знакомые стервозные нотки, отсужает его намерение.
Она не сможет идти дальше, и, положа руку на сердце, он тоже недалеко уйдет. Нужно остановиться. Нужно передохнуть, хотя бы до рассвета - заняться ее рукой, его ногой, посмотреть, насколько все плохо со спиной и не свалится ли он с ног через пару часов из-за этой гадости, которой истекала тварь в кукурузе. Шейн очень старается думать об этом - что если они сейчас не сделают хотя бы небольшой перерыв, то все равно не смогут эффективно продолжать поиски, - но его гложет другая мысль: его сын где-то там, в лесу, где Шейн так и не смог его найти. Что будет значить для такого, как Джона, ночь, проведенная в лесу?
Если он вообще это заметит, холодно и зло вклинивается новая мысль. Если он вообще заметит, что что-то изменилось.

Шейн тяжело опирается обеими руками на стол, смотрит на грубо ошкуренную столешницу, которая, кажется, даже лаком не покрыта, просто по деревянной доске пару раз прошлись наждаком.
- Несколько часов назад был жив, - говорит Шейн упрямо. - И до сих пор жив, раз продержался здесь целый день.
Этот настрой Эйприл ему неприятен, как неприятна сейчас и она сама - такая... жалкая. Смирившаяся. Выдохшаяся.
Ему нечем ее подбодрить - блядь, он забыл, когда вообще в последний раз ее подбодряло что-либо, сказанное или сделанное им, складывалось впечатление, что лучше всего она себя чувствовала, когда они грызлись, стараясь не повышать голосов, обвиняя друг друга во всем подряд, но Шейн слишком устал и сбит с толку, чтобы намеренно провоцировать жену на скандал, который испортит кровь в первую очередь ему.
И если она таким образом хочет получить поддержку - ну что же, у него нет сил еще и на это, а если начистоту, нет и желания, не после того, что они сегодня пережили, не после ее слов о разводе, не после того, что он узнал - вот так, случайно, посреди чертового поля.
Они женаты двенадцать лет, у них есть сын - и он за одно только сегодня узнал, что она, оказывается, мастерски рисует порнографию, страдает панической боязнью микробов и стала жертвой растления от рук собственного отца. Слишком много для одного дня. Слишком много для одного Шейна - что он еще о ней узнает? Что она еще скрывает? Что у нее были другие мужчины? Что в их семье аутизм не редкость? Что она уже наняла адвоката по бракоразводным делам?
Шейн мотает головой, не желая сейчас думать еще и об этом - слишком много для него одного за один день, и лучше бы Эйприл, если у нее есть еще секруты, придержать их хотя бы до завтра.
Он окидывает мрачным взглядом хижины - ни к однйо из них не ведут провода - ни телефона, ни электричества, как будто они в гребаном семнадцатом веке.
Одежда на веревках, натянутых между деревьями, тихо шелестит на ветру, присоединяя свой голос к шелесту кукурузы, в костре что-то трещит, но тут же умолкает. Где-то далеко коротко лает койот.
Шейн меряет лепешку на плоской неровной тарелке еще более мрачным взглядом, а потом берет и откусывает - кукурузный хлеб, ничего более, разве что вкус кажется ему невероятно насыщенным, ярким, и Шейн торопливо запихивает себе в рот остатки, впервые вспоминая, что не ел со вчерашнего дня.
- Тебе нужно сменить повязку и промыть порез. Поищи котелок или что-то, в чем можно будет вскипятить воду, и тряпок, а я поищу воды и еды - если мы пока никуда не двигаем, не помешает перекусить чем-то существеннее, чем сухая лепешка.
Она может его не послушать, думает Шейн, ну так черт с ней, он сам все сделает, впряжется и потащит, как тащил все эти годы, пока она проводила время дома, ненавидя его и жалея себя.

Колодец находится за дальней из семи хижин - они темные, пустые, в парочку Шейн заглядывает по дороге. В них чем-то пахнет, прогоркло и тяжело, но не сказать, что противно. Просто чем-то несвежим, жилым - как будто люди из этого поселения разбежались аккурат перед появлением на сцене Бротигенов. Перед колодцем Шейн надолго останавливается, пережидая - у него немного кружится голова, нога кажется чужой, а по спине, такое впечатление, кто-то ползает.
Он стаскивает через голову майку, разглядывает окровавленный разодранный край, покрытый коркой подсохшей слизью со щупалец, а затем осторожно выворачивает шею, чтобы осмотреть спину, но ничего не выходит - удается увидеть только немного красной припухшей кожи над поясом джинсов, как будто он перележал на солнце, да и возле колодца совсем темно.
Шейн вытаскивает ведро воды, пользуясь допотопным рычагом, наполняет кувшин, а в остатках вымачивает свою майку и осторожно вытирает спину. От первого прикосновения холодного компресса к горящей спине едва сдерживает стон - больно так, будто по обнаженным нервам прошлись мелкой теркой для цедры, но тут же это ощущение сменяется блаженным охлаждением.
Шейн снова вымачивает майку, надевает на себя прямо так, не выжимая - мокрая ткань тут же прилипает к спине, даря покой.
Садится на край срубового колодца, пытается понять, что с ногой - но к ссадине прилипли клочья джинсов, кровь запеклась, ничего не разберешь без света. Он ощупывает колено - перелома не должно быть, но нога под руками кажется совсем нечувствительной, странно-опухшей, он как будто полена касается, а не живой плоти.

Шейн возвращается к костру, неся полный всклень кувшин свежей воды и кое-что еще: на обратном пути он куда внимательнее осмотрелся в ближайших к колодцу хижинах, и в одной из них, принадлежащей, по всей видимости, рыбаку, нашел несколько кусков засоленой до твердости дерева рыба, аккуратно завернутой в тряпицу, и кувшин поменьше, может, с треть галлона, плотно заткнутый плетеной пробкой. Стоило вытащить пробку, в нос Шейну шибануло отборной сивухой - до слезящихся глаз. Не удержавшись, Шейн сделал долгий глоток прямо из кувшина, неуклюже держа кувшин, чтобы не пролилось, и позволил кукурузному виски обжечь горло, скатиться к пищеводу и угнездиться в пустом желудке горячей плотной тяжестью.
- Вода и средство дезинфекции, - ставит он оба кувшина на стол и кладет тряпку, в которую завернута рыба - от удара об стол звук такой, как будто две деревяшки ударяются друг о друга. - Виски. Настоящий кукурузный виски, кажется, самодельный - возможно, мы набрели на жилище настоящих рэднеков. У тебя как успехи?

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн плещет из кувшина в котел, изнутри до блеска отчищенный, а вот снаружи покрытый толстым слоем нагара, но смотрит на куклу - это не та кукла, что ждала их в лесу, это кукла, изображающая его - ну по крайней мере, с его лицом - широкий нос, сломанный как минимум раза четыре, короткие жеские волосы, щетина. Для пристойного вида ему необходимо бриться как минимум дважды в день, со вчера, в поездке, он, понятно, это подзапустил, и кукла подчеркивает темные щеки, подбородок, шею, делая его изображение каким-то... Диковатым.
Ну и еще этот огромный намек на прибор в штанах - как будто куклу делал долбаный изращенец. Шейн даже подозрительно косится на жену - после ее рисунков он ждет от Эйприл всего - но и так понимает: зря. К этому месту она не имеет никакого отношения, такая же жертва, как и он - и куда хуже то, что само пребывание здесь куклы ясно свидетельствует о том, что из всего этого дерьма они еще и близко не выбрались. По прежнему в этом странном месте - месте, где оживают кошмары, живут чудовища и Джона разговаривает с ними по сломанной рации.
И он все чаще поглядывает на куклу, гадая, зачем она здесь. Что она значит.
Почему они вообще находят этих кукол.
Просьба Эйприл налить ей виски его удивляет - она не из любительниц, но, наверное, кошмарный день сказывается и на ней.
- Поосторожнее, он тебя с ног собьет, - предупреждает Шейн, но все же наливает добрых пол глиняной кружки, и подставляет вторую, для себя.
Небрежно касается своей кружкой - такой же неровной, хотя и раскрашенной в попытке придать немного симпатичности - ее кружки.
- За первый раунд. Он остался за нами.
Может, сказывается уже выпитое, может, его слегка отпускает после поля - но Шейн немного расслабляется. Выпивает налитое, почти не морщась, выдыхает - ей-богу, уверен, что того гляди выдохнет огненный залп, но нет, как-то обошлось. Отпивает воды - холодная вода внимает огонь в желудке.
Наливает Эйприл в еще одну кружку воды и сразу же подливает ей виски - ну да, ладно. Хочет ее напоить. Пусть тоже немного расслабится. У него есть пара вопросов - насчет ее папаши, и насчет развода, но главное - насчет того, что было в хижине и на шоссе. Особенно в хижине - тогда, когда она села на стол и раздвинула ноги - это-то ему не показалось, как не показалось и то, что она ответила на поцелуй на шоссе, и толкнулась ему в ладонь грудью, без слов намекая, чего хочет.
Момент для таких разговоров, может, и не подходящий - но что-то Шейну кажется, что лучше не будет. И уж точно не будет даже близко подходящего момента, когда они вернутся домой или все же окажутся в Нью-Йорке.
Интересно, думает он, их уже ищут? Они должны были приехать сегодня - что решила ее семья? Что решит, когда они не приедут и к утру?
Решат, что они трахаются в каждых кустах по пути?
Эта мысль его смешит и злит одновременно, потому что, черт возьми, практически это они и делают.
Практически именно так все и обстоит.
- Дурацкая кукла. Смотреть на всю эту хрень больше не могу, - в самом деле, она его нервирует и Шейн сгребает куклу со стола, направляясь к костру, чтобы повесить котелок между двумя порядком закопчеными рогульками.
В первый момент ничего не происходит - он сжимает куклу в кулаке, гадая, чем она набита, соломой, опилками или
обрезками оленьей шкуры
чем-то еще, и швыряет ее в огонь. Костер с жадностью принимает жертву, языки пламени лижут игрушку, ткань принимается тлеть, и вдруг Шейн ощущает необыкновенный прилив энергии, как будто ему заменили севшую батарейку, как в долбанном геймбое.
Вешает котелок на толстый сук над краем костра, подкижывает с другой стороны немного приготовленного топлива и оборачивается от костра, глядя на Эйприл.
- Как рыба, сладкая? Съедобно?
Рыба такая соленая, что у него обожгло ссаженые в стычке с ебанутым копом губы, и Шейн думает, что чтобы утолить эту жажду, Эйприл потребуется немало виски - а если она потом вновь захочет показать, что у нее под платьем, то он будет хорошим парнем и не станет напоминать ей, что это именно по ее инициативе они лишили себя такого куска пирога. По крайней мере, не станет напоминать, пока она не кончит.
- Видела оружие или вроде того? Хотя бы топор? - он возвращается к столу, его тень в свете костра пляшет и то увеличивается, то уменьшается, подчиняясь странному ритму пламени.
В этом свете порез на руке Эйприл выглядит еще хуже - покрасневшим, воспаленным. Шейн плещет виски себе, а затем подливает и ей.
- Давай, будет не так больно. Это просто виски. И дай-ка я посмотрю, что с рукой, - он садится на скамью, такую же грубую, будто пародию на скамейки, рядом с женой, тянет к себе ее руку, деловито разворачивая к свету.
Осторожно проходится пальцем по загрубевшему краю пореза, в ответ на прикосновение снова проступает кровь.
- Глубоко, но чисто. Может, обойдемся без шва, если не станешь особо шевелить этой рукой... Обработаем, перевяжем. Должно помочь. Еще что-то есть? Твой папаша... та тварь в поле - она тебя жалила? Мне кажется, у нее что-то было на щупальцах... Блядь, Эйприл, хватит отмалчиваться. - Шейн все же не выдерживает долго этот спокойный тон - да и в отсутствие Джоны ради чего, и разворачивает жену к себе, крепко цепляя за плечи, чтобы видеть лицо - ему почему-то кажется, что она не сможет солгать, глядя ему в глаза. - Хватит делать вид, что это просто пустяк. Почему ты мне не сказала? Мы женаты двенадцать лет - почему ты мне не сказала? Я бы из кожи вон вылез, но посадил бы урода. Ей-богу, Эйприл. Ты должна была мне сказать.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
- Это с тобой-то все в порядке?
Его уязвляет то, что она говорит - о бессмысленности любых действий, о невозможности что-либо доказать, о том, что ее сочли бы сумасшедшей. Шейн верит в закон - даже не так, Шейн верит в Закон, и верит, что ублюдков, которые кошмарят собственных маленьких дочерей, нужно сажать, а если не выйдет посадить - ну, всегда должен быть кто-то, кто возьмет на себя труд отправить мудака на больничную койку. Шейн думает, что он бы да - сделал бы это. Сделал бы это не раздумывая, но Эйприл, видимо, предпочла все похоронить. Трусливо похоронить, лишь бы не копаться в этом, лишь бы не отвечать на все эти вопросы, не встречаться взглядами с теми, кто будет знать о ней это - что ее собственный отец...
Шейн обрывает сам себя, смотрит на Эйприл, но к кружке не притрагивается: да, блядь, у него в прошлом тоже есть пара могил, которые он предпочитал бы не ворошить, но его прошлое в самом деле мертво, в то время, как прошлое Эйприл - оно совсем рядом, каждый год она берет Джону и отправляется в Атланту на пару дней, провести День Благодарения в доме, в котором выросла, чтобы встретиться со всей семьей. Сидит за одним столом с отцом, которого укусила, когда ей было десять лет, потому что он лез к ней - с сестрой, которая позволила сделать с собой то, что не позволила Эйприл. С матерью - Шейн даже не хочет знать, в курсе ли миссис Берри, потому что не уверен, какой вариант будет лучше.
- Ты каждый год ездишь к ним на День Благодарения - это, по твоему, называется умершим прошлым? Блядь, Эйприл, я поверить не могу - а если бы у нас была дочь, ты бы тоже возила ее туда?
Костер ложится жаром ему на спину, майка подсыхает, присыхает к саднящему следу от прикосновения щупальца на спине. От выпитого становится еще жарче - а может, от злости, потому что Шейн зол.
- Плевать. Ну допустим. Допустим, ты не смогла бы ничего доказать, не хотела огласки - пусть так, я понимаю...
Он не понимает, но знает, что так бывает - в прошлом году сестру одной из девчонок, работающих у них в диспетчерской в управлении шерифа изнасиловал неместный, какой-то гребаный хиппи, поденщик, и она молчала, молчала, а потом оказалось, что подхватила от него какую-то дрянную болезнь. И все равно не хотела признаваться, боялась, что ее будут считать шлюхой - мол, сама виновата, и так в итоге и вышло, и это бесит Шейна больше всего, то, что ей пришлось переехать, вся ее семья переехала в другой округ, а тот ублюдок просто ушел от наказания, просто растворился среди других наемных рабочих, всех этих парней в раздолбанных ботинках, с гитарами за плечом, с длинными нечесаными волосами.
- Я бы этого так не оставил. Обошелся бы без полиции, ладно, без суда. Я бы его в больницу отправил, Эйприл, но не дал бы вот так - не дал бы ему думать, что такое может сойти с рук, ты понимаешь? Понимаешь?
Он отпускает ее руку, не вспоминая про котелок на костре - кладет ладонь ей на щеку, поворачивает к себе, хочет, чтобы она на него смотрела.
- Он же вас с сестрой...
насиловал
Это слово так и не срывается с его языка, застревает костью в горле.
Ты меня изнасиловал, сказала она ему на шоссе - и, если смотреть правде в глаза, там было много от этого. Очень много. Больше, чем когда бы то ни было. Слишком много - и она говорила, чтобы он перестал. Говорила ему отпустить - а он не то что не слушал, наоборот, и делал то, что хотел, даже, наверное, еще сильнее заводился из-за ее сопротивления.
Она хотела, успокаивающе звучит в его голове, возвращая воспоминание о том, какой мокрой она была, какой чертовски мокрой, и как быстро кончила - но это не особенно помогает, звучит где-то издали, негромко.
Шейн замолкает, обдумывая про себя это все - что-то, он чувствует, рядом, он вот-вот нащупает разгадку, но все никак, а теперь еще мешает соображать то, что он, по сути, не очень-то достоин ее доверия, выходит. Может, она всегда это чувствовала, задолго до этого гребаного шоссе, даже пока они играли по ее правилам - чувствовала, что он такой же, возьмет, если захочет, так чего теперь удивляться, что она ему не рассказывала?
Шейн сжимает зубы, наливает им обоим еще виски - ему, блядь, нужно эту мысль запить, а то он, пожалуй, ею подавится. Выпивает залпом, но не очень-то это спасает.
Пододвигает ближе к ней кувшин:
- Приложи холодное. К ноге, где жжет. Поможет. - Резко меняет он тему, не в состоянии пока собраться с мыслями.
Вода в котелке вскипела, бурлит и выплескивается, а потом с шипением испаряется с раскаленного металла - Шейн неуклюже встает, забирая часть тряпок, которые Эйприл отбраковала, возвращается с котелком, расплескивая по дороге: металлическая ручка обжигает даже через несколько слоев ткани.
Разливает в несколько кружек - на столе достаточно посуды, пусть и самодельной, косоватой, но достаточно, куда больше, чем нужно им двоим с Эйприл, и это тоже нервирует - где все люди, которые пользуются этими мисками и кружками? Спят в этих хижинах? Собрали дрова и разожгли костер?
Опять подливает - то, что он сказал Эйприл насчет того, что виски усмирит боль, правда, и он цепляется за эту мысль, чтобы не думать о другом - о том, что он просто хочет надраться и попытаться забыть то, что сегодня узнал. Об Эйприл, о себе - о них обоих.
- Правда считаешь, что с тобой все в порядке? Боязнь микробов, твои рисунки - Эйприл, щупальца, ты рисуешь, блядь, щупальца, и помнишь, какой была та тварь в кукурузе? - и то, что у нас нет секса последние три года - это нормально? Думаешь, каждая женщина живет с таким же багажом? Сладкая, у меня для тебя хуевые новости. С тобой не все в порядке. Далеко не все. Не знаю, как донести это до тебя, но это так.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Как она так все оборачивает, Шейн не знает и знать не хочет - это какая-то ее гребаная суперспособность, не иначе, всегда делать его виноватым, переворачивать любую хрень так, чтобы он оказался крайним, так что он уже и удивляться перестал, но вот сейчас его это по-настоящему цепляет.
Значит, у него проблемы? У него, блядь, проблемы?
Он опирается обеими ладонями на стол, чтобы не потрясти ее, не встряхнуть как следует, чтобы у нее зубы клацнули, чтобы голова оторвалась, черт возьми, эта ее голова, с которой полный беспорядок.
Стол крепкий, стоит ровно, но все равно немного проседает, когда Шейн крепче в него опирается, прямо вжимает ладони в грубо обработанную доску.
В свете костра Эйприл кажется знакомой и незнакомой одновременно - обычно такая аккуратная, сейчас в своем порядком потрепанном красном платье, с алыми пятнами от выпитого на щеках, взъерошенная и задетая, она не так уж сильно напоминает ему ту Эйприл, с которой он прожил последние годы, зато намного сильнее - девчонку, которую он снял в баре на окраине Атланты.
Девчонку, которая через час после знакомства позволила ему засунуть язык себе в рот и в этот же вечер сама сняла трусы, стоило им оказаться в койке - и, что бы там она ни говорила, эта девчонка здесь, все еще здесь, только вот теперь Шейн думает, а что за всем этим стояло. Ее отзывчивость, почти сумасшедшая готовность ему дать - и при том, что она была девственницей. Давать без резинки - сколько у них было таких раз, когда они не помнили об осторожности?
Если она хотела свалить из дома, подальше от своего ублюдочного папаши, то выскочить замуж было хорошим вариантом - и она воспользовалась им, не так ли? Воспользовалась им, как только подвернулся подходящий случай, забеременела почти сразу же и оказалась за сорок миль от Гордона Берри.
Только просчиталась, признает он с мрачным удовлетворением. Не рассчитывала на все это дерьмо - болезнь Джоны, вечное безденежье, девочка, родившаяся и выросшая с серебряной ложкой в заднице, что она могла знать о реальной жизни вне привычных рамок?
- И кто покупает у тебя твои рисунки, сладкая? Какое комиксное издательство заключило с тобой контракт на твою космическую фантастику с детально нарисованными любовными сценами? Валяй, удиви меня - может, в тайне ты уже давно зашибаешь бабло, а потому можешь позволить себе шелковые тряпки за две сотни и адвоката по разводам, почему нет. Почему, блядь, нет - у тебя дохуя от меня тайн, я бы уже не удивился. Не удивился бы уже ничему, наверное, даже если ты заявишь, что Джона не мой сын - давай. Давай, блядь, это же у меня проблемы - не у тебя. Ты в полном порядке, ведь так? В полном, мать твою, порядке - и потому несешь сейчас все это дерьмо!
Он начинает орать - понимает это и затыкается, тяжело выдыхает сквозь зубы. Ему не по душе орать здесь, в покинутом поселении, недалеко от поля, из которого может выйти еще что-нибудь. Не по душе, но как же сложно сдержаться.
Шейн отталкивается от стола, смотрит на жену.
- Ладно. По ходу, да. По ходу, у меня проблема. Проблема с тем, что я до сих пор на тебе женат, проблема с тем, что ты просто не можешь быть довольна, ни на одну гребаную минуту ты просто не можешь позволить себе быть довольной, и какого хрена я вообще в это ввязался. Какого хрена, а? Чтобы в итоге слушать твои вечные жалобы на то, что нам не хватает бабла, потому что ты спускаешь деньги на тряпки и гребаные влажные салфетки? Ежедневно стираешь простыни? А теперь еще и на то, что я ничего не сделал с тем, что ты за три года ни разу не захотела секса?
Он наливает себе виски, расправляется с ним одним глотком, швыряет кружку на стол, отбивая глиняный край. Смеется - коротко, зло, трет затылок.
- Ты бы, блядь, видела себя последние годы, когда у нас был секс, сладкая. Ты бы только видела себя - да ты страдала. Реально, Эйприл. Ты же, блядь, страдала - ну еще бы, еще бы, столько, сука, микробов, потом снова в душ, стирать простынь, а ведь есть еще и шанс родить еще одного урода, так, кажется, ты выразилась? Окей. Ты этого хочешь, да? Окей, нет проблем - прости, что принял твое "нет" всерьез. Прости, что не врубился, что это твои гребаные игры, такие, как в твоих рисунках. Прости, что был так занят, волоча на себе две, три смены, чтобы ты могла купить себе свои гребаные салфетки, что не врубился сразу. Прости и пошла нахуй.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
- Все, что захочу, значит?
Шейн скалится как пес, разъяренный сверх всякой меры - тем, что она в самом деле сказала это, насчет Джоны, и тем, что он на самое крошечное, почти невероятное мгновение поверил - поверил и испытал облегчение.
От того факта, что это не он - не он виноват в том, что Джона такой, такой, какой есть, что это вина Эйприл и кого-то еще, какого-то другого мужика, но не его.
А потом вина за это чувство затапливает его с головой, заставляет корчиться внутри от этого стыда, отвращения к самому себе - из-за этого предательства, из-за того, что он только что предал сына, маленького мальчика, который зависит от него, и всегда будет зависеть, с этой-то своей болезнью.
Шейн моргает, пытаясь справиться с этим всем, но все это отвращение, злость на себя, все это требует выхода и, будто тающий в горах лед, устремляется по давно проложенному известному руслу, которое никогда полностью не сможет обмелеть.
Он злится на Эйприл.
На стерву-Эйприл, которая безошибочно бьет его в самое уязвимое - говорит о разводе и говорит о сыне.
- Все, что захочу, значит? - снова повторяет Шейн, низко, хрипло, подходит ближе, вырывая у нее из рук кувшин - она только что плеснула себе прямо на порез, выглядит бледной, волосы прилипли к шее, ну еще бы, порез довольно глубокий, но что же, это нужно сделать, нужно обработать рану, разве не помешанной на микробах Эйприл знать об этом.
Он отхлебывает прямо из кувшина, позволяет бухлу прожечь огненную дыру в желудке, а затем грубо дергает Эйприл за раненую руку, разворачивая порез к свету. По мокрой коже стекают мутные дорожки смешанного с кровью виски, рана выглядит плохо - широкий, длинный порез, никак не подсыхающий.
Не давая ей выдернуть руку, Шейн стискивает ее локоть и переворачивает над порезом кувшин, плещет от души. Виски попадает ей в рану, на голое плечо, на грудь, оставляет темные широкие пятна на платье.
- Скажи, что не хочешь меня. Что не хотела в лесу - не хотела, чтобы я тебе вставил, и что на шоссе тоже не хотела. Скажи, что у нас все кончено - вот с этим самым. 
Виски шибает так, как будто она в нем выкупалась - Шейн давит резкий смешок, поднимает кувшин еще выше, выливая виски на Эйприл, вставая к ней вплотную, зажимая ее колени между ног, не давая встать, не давая уклониться от этого обжигающего душа.
- Все, как ты любишь, сладкая, никаких микробов. Горячего душа нет, но самогон справится, да ведь? Все равно, что спиртовыми салфетками протереться, ты же так любишь чистоту, ну давай. Давай, открывай рот - снаружи и изнутри, как и хотела.
Он выливает остатки, не разбирая - и швыряет кувшин куда-то в сторону, наваливается, по-прежнему удерживая ее локоть, тянет ее за мокрые волосы, заставляя задрать голову.
- Я люблю Джону, сладкая. Люблю таким, каким он есть, и черта с два я дам тебе свалить от меня с сыном. Хочешь вернуться к своей ебнутой семье, поджав хвост? Нет уж, это я тебе обещаю. Хочешь избавиться от меня - так просто не выйдет. Боишься скандала, косых взглядов? Я устрою тебе самый громкий скандал во всей Джорджии - тебе и твоей семье, привыкай к этой мысли. Мне нечего терять, сладкая, нечего бояться. И я не дам тебе этого ебаного развода вот так просто, потому что ты решила, что время пришло.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн щурится, как будто на солнце смотрит, дергает головой, ничего не соображая, вдыхая острый запах виски, а под ним - запах влажной земли и свежей крови, и это отправляет его... куда-то.
Не туда, где с ним разговаривал сержант Скотт - мертвый сержант Скотт, потому что никто не может выжить после очереди в живот из М-16, даже сержант Эндрю Скотт, на которого их взвод разве что не молился к концу второго месяца на этой адской дискотеке в джунглях - но в другое место, место, где густой мох пахнет также, как пахло между бедер Эйприл, и где густые кроны деревьев дарят прохладу и тень горящему от злости Шейну.
В место, где женщины сопротивлялись - и это не было игрой, но в то же самое время и было, потому что в итоге это сопротивление всегда оборачивалось стонами, громкими криками, влагой между бедер и тяжелым, рваным дыханием.
- Об изнасиловании? - переспрашивает Шейн, глядя Эйприл в лицо. - Об изнасиловании, крошка? Что ты, сладкая, знаешь об изнасиловании? Думаешь, с тобой это было? Думаешь - это оно было там, на шоссе, когда ты текла и кончала, размазываясь по грязной тачке? Это, по твоему, было изнасилованием?
Шейн издает глухой короткий смешок, дергает ее на ноги, поднимая - скамейка упирается ей под колени, красное платье, все больше напоминающее драную грязную тряпку, мокрое и покрытое пятнами, цепляется подолом за край столешницы, разрез съезжает в сторону.
- Жалуешься, что я три года ничего не делал, сладенькая, рисуешь эти свои картиночки - картиночки, на которых тебя ебут, тебя, а не выдуманную бабу, и на каждой это изнасилование... Правда так хочешь? Именно так? По-настоящему? Я дам тебе, чего ты хочешь! Так, как ты хочешь, сладкая!
Его не просто несет - его уносит, и все, что было сказано, все, что было сделано, тает перед невероятно сильным возбуждением, настолько сильным, что Шейн будто горит изнутри, а каждое прикосновение к Эйприл будто оставляет на его руках ожоги.
Он выволакивает ее к торцу стола, прижимает бедрами, отпуская локоть - вцепляется в волосы еще крепче, слизывает вкус виски с ее шеи, с плеча, докуда дотягивается, дергает широкую лямку со второго плеча, заводит пальцы за плотный край лифа, мнет грудь, стягивая мокрую ткань еще ниже, не обращая внимания на треск туго натянутого шелка.
- Хочешь говорить об этом? Хочешь говорить или хочешь это сделать? Так, как на рисунках? Хочешь? - он уже тяжело дышит, как будто пробежал полмили в полной амуниции - да что там, если сейчас все жители этой деревни сбегутся посмотреть, что тут возле костра происходит, Шейн, наверное, и тогда не остановится, просто не сможет, и что-то внутри него, что откликается не на ее слова, но на ее взгляды, на то, как она тяжело дышала, как злилась, как хотела его в хижине, даже хочет этого свидетельства, свидетельства состоявшегося брака между оленьим богом и его жрицей, его жертвой, его вечной женой и соперницей.
Отсветы пламени пляшут на алом шелке, на горячей мокрой коже - Эйприл будто сама охвачена огнем, и Шейн идет на этот огонь, не может остановиться, и тот, кто владеет этой землей, тот, кто был здесь
изначально
задолго до того, как первые поселенцы из Старого Света высадились в прибрежных водах, проснувшийся и голодный, находит путь на эту сторону, находит сосуд.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Черт знает, что происходит у нее в голове, ловит последнюю связную мысль Шейн, сжимая пальцы на ее груди, чувствуя затвердевший сосок, чувствуя, как все ее тело выгибается, как она подставляется, тесно прижатая им к столу. Чего он не чувствует, так это сопротивления - она не сопротивляется
потому что она хочет
и не говорит свое гребаное "нет"
потому что она хочет
и это его не удивляет, как раз таки не удивляет, потому что он еще помнит ту девчонку, на которой женился, и помнит, как им было хорошо вместе, и она еще приходит к нему иногда во снах, от которых он просыпается злой, с таким стояком, что может кончить за пару минут.
Его удивляет другое - почему она не хочет в этом признаться? И кому - ему или себе самой?
Что случилось, как у нее сработали мозги - почему она больше не хочет хотеть, вот чего он не понимает, но четко знает, что в этом и есть проблема. Если он найдет правильный ответ, если поймет - то сможет помочь ей с этим, по настоящему помочь, и они тогда, возможно, смогут починить свой брак, если его еще можно починить, и тогда не будет никакого развода, и не будет этой ледяной стены между ними, и, возможно, они даже поговорят о втором ребенке, своем или усыновленном, чтобы она не чувствовала себя вот так, привязанной к сыну-аутисту, запертой в клетке...

Она говорит - хрипло, тихо, спрашивает, может ли он еще что-то, спрашивает, думает ли он, что она его боится.
Да что, блядь, у нее в голове происходит, снова думает Шейн, откликаясь на эти слова, на этот голос, вжимая ее в край стола, чтобы она почувствовала - его почувствовала, а потом она его касается, дотрагивается через грубые джинсы, сжимает пальцы.
Никогда прежде, приходит откровение. Никогда прежде - она касалась его плеч, волос, иногда - спины или живота, но никогда не трогала его ниже пояса, как будто Шейн и член Шейна шли в разных наборах и второе не имело к ней отношения, даже когда он был в ней. Его это не задевало, не удивляло - они оба выросли до победного шествия сексуальной революции, в колыбели южного консерватизма, где женщине, особенно женщине из хорошей семьи, просто неприлично было интересоваться сексом, даже сексом в браке, и Шейн не жаловался, и так получая от Эйприл много больше чем то, на что могли бы рассчитывать многие его приятели со своими женами, но да, он хотел - иногда хотел, чтобы она проявляла немного больше инициативы, хотел, чтобы она была честнее, чтобы позволила ему больше, и чтобы себе тоже позволила больше...
И сейчас она трогает его, сжимает, проводит по всей длине, и Шейн горячо, тяжело выдыхает ей в шею, опускает голову ниже, лижет затвердевший сосок, крепко зажатый между его пальцами, втягивает в рот, вдыхая идущий от нее терпкий, острый запах виски и мокрого мха, старого леса и свежей крови.
Джинсы мешают ему, мешают настолько, что это даже болезненно - это желание избавиться от них, желание поднять ее юбку, раздвинуть ей ноги и толкнуться поглубже, туда, где она была такой тесной сегодня днем, такой тесной и такой мокрой.
Шейн опускает свободную руку вниз, накрывает ее ладонь на своем члене, вжимает крепче, потираясь о ее пальцы - потому что ему да, ему хотелось, чтобы она его трогала, и хотелось трогать ее, хотелось взять ее десятком разных способов, нежно и грубо, на спине и на животе, и вот так компенсировать им обоим все остальное - нехватку денег, неуютный дом, бесконечные истерики или отстраненность единственного ребенка.
Это все меньше походит на изнасилование - сейчас особенно, когда она гладит его ниже ремня джинсов, вздыхает, когда он еше глубже втягивает в рот ее сосок, облизывая и пропуская между зубами. Это все меньше походит на изнасилование - но и все меньше походит на их обычный секс, на то, что у них было, пока окончательно не сошло на нет, и это правильно, куда правильнее, чем то, что было, и куда горячее.
Шейн спускает руку с груди ей на талию, подсаживает ее на стол, держа крепко, не давая отпрянуть, и дергает ремень, затем молнию, расстегиваясь.
- Не хочешь больше разговаривать, да, сладенькая? Вот это хочешь? Вот этого?
Тянет ее руку, кладет себе на член, едва не кончая даже от этого прикосновения - настолько горячего, настолько возбуждающего.
Шагает еще ближе между ее бедер, помня, так ясно помня, что под платьем она голая - голая и горячая - что одной этой мысли достаточно, чтобы все растворилось в одном простейшем желании.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Она так его разглядывает, опустив голову, так двигает рукой, что это даже смешно - они проскочили этот этап в самом начале и сейчас, спустя двенадцать лет, вернулись к нему, вернулись к самому началу, и она как будто впервые в жизни его увидела, вот так увидела, и Шейн ждет, ждет, следя за мельчайшей реакцией, за тем, как она облизывает губы, как двигает рукой, оттягивая кожу, и как отсветы от костра ложатся на ее голую грудь, тяжелую, с крупными темными сосками, затвердевшими и торчащими.
А потом она поднимает взгляд, у нее темные, поплывшие глаза, но Шейн не видит в них больше злости, и сопротивления тоже не видит, и она отвечает ему, всем телом отвечает ему, раздвигая ноги еще шире, задирая обрывки платья, пока алый шелк не собирается вокруг ее талии, оттеняя темные волосы между бедер, так широко, что Шейн видит и другое - ее выставленную щель, блестящую, влажно-розовую, и она тянет его к себе еще ближе, помогает рукой, по-прежнему тесная, узкая, раскрывая себя, чтобы он мог ей вставить.
И больше не спорит - соглашается, и это "да, да, я хочу" отзывается в Шейне, дергает его как удар тока.
Он наклоняется к ней, двигаясь вперед, проталкиваясь в ней, такой тесной и такой мокрой, слышит, как она дышит, как начинает дышать с каждым его толчком внутри, и смотрит на нее, ей в лицо, сейчас принадлежащее одновременно ей и другой женщине, женщине без возраста, без лица, некой квинтессенции женского начала с широкими тяжелыми бедрами, способными выносить и родить ребенка, крупными грудями, готовыми выкормить ребенка - всех детей, что он ей даст, чтобы заселить эту землю, его землю... Глаза Эйприл затягивает темнотой, теплой, дышащей темнотой спальни, в которой занимаются сексом, и Шейн наклоняется ближе, забывая об ободранной щупальцем ее отца ноге, забывая об ожоге на спине.
На ее бедре, на внутренней поверхности, тоже краснеет ожог - Шейн касается его большим пальцем, заставляя ее дернуться, обхватывает ее талию, притягивая ее еще ближе к себе, на самый край стола, чтобы быть в ней еще глубже, кладет ладонь на грудь, безошибочно находя чувствительный вставший сосок, и она снова вздыхает, и Шейн слизывает этот вздох с ее губ, трогает ее язык своим, трогает гладкую кромку зубов - на вкус она смесь виски и соли, и он растворяется в этом вкусе...
чтобы кто-то другой пришел на его место, не вытесняя его, но деля с ним его тело и эту женщину под ним.
Кто-то другой - кто-то, кто чужд всем сомнениям Шейна, его злости, его - да чего уж там - страха перед тем, что Эйприл и впрямь сделает то, что решила.
Для этого - существа, сущности, силы - нет ничего, кроме момента его единения с женщиной, момента их слияния - это будто волна, потом, воплощение инстинкта, древнего и существующего вне всего, и этому инстинкту невозможно не ответить, невозможно не уступить, и Шейн уступает, потому что они сейчас хотят одного и того же.
Он отрывается от ее рта, запрокидывает голову, стягивая майку, подставляя спину и бок жару костра, подставляя кожу льющемуся с неба свету чужих звезд, знакомых тому, другому, второму, прижимает Эйприл еще ближе, чувствуя ее грудь своей, ее горячее рваное дыхание.
Обхватывает ее бедра, находня новый ритм - быстрее, грубее, совпадающий с тем звуком, который гремит в его ушах: низким далеким барабанным боем, будоражущим, пробуждающим, звучащим в том самом ритме, с которым, наверное, рождалась вселенная.
И в этом бое Шейн может разобрать шепот.
Это и рогатый шаман, чей образ остался в наскальной живописи французских пещер, и Амон, Великий Овен, хранитель Египта, и рогатый «Повелитель зверей» на печати из Мохенджо-Даро, и Минотавр, оглащающий своим ревом стены Лабиринта, и весельчак-Пан, в чьих кудрях почти теряются небольшие витые рожки, и Дионис-Загрей, и даже кельтский Кернунна, не снимающей своей рогатой шапки, и Один в рогатом шлеме - под каким именем он известен здесь, Херна-Охотника? Короля Артура? Шейна Бротигена?
Белая Богиня, Триединая, нуждается в своей жертве - белый олень должен умереть на ее алтаре, чтобы восстать, восстать мужем и богом, почитаемым лесными ведьмами, из которых он выберет одну - и наделит потомством столь многочисленным и сильным, что запечатает врата, через которые идет Тэкс..

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Он больше ее не держит, лишь поддерживает разведеные в стороны бедра, и когда она подается назад, отталкиваясь голыми пятками, скинув свои кеды, опускает голову, смотрит, не понимая, что, почему, почему она снова его отталкивает.
Чего хочет.
- Да, - без колебаний отвечает Шейн - его ответ звучит в унисон с ответом того, другого, хрипло, отрывисто.
Да, да. Хочет - и сейчас так сильно, что, кажется, ничто не может встать между ними, ни ее нежелание, ни ее сопротивление.
По-прежнему не понимая, чего она хочет, он тянется, ловит ее за щиколотку, но тут же получает удар пяткой по руке и теперь кое-что проясняется - ему тоже нужно забраться на этот чертов стол.
Вот чего хочет она. Вот как хочет она.
Это не то, что между ними заведено - даже в лучшие их годы Эйприл предпочитала быть ведомой, как будто тем самым оправдывала свое настолько непристойное поведение, свое желание секса, - но Шейн не рассуждает, вообще не до того: он бы сейчас и в костер прыгнул, если бы она поставила такое условие, и эта неприглядная правда приходит и уходит, оставляя его равнодушным - об этом, как и обо всем остальном, он подумает позже.
К барабанному бою присоединяется песня - просто тянущийся горловой звук, от которого у Шейна поднимаются короткие волоски на шее и руках.
Он глаз не может отвести от ее раздвинутых ног, от темного треугольника между ними, поглощающего свет костра, как лесная тень - и смотрит ей между ног, стаскивая ботинки, избавляясь от спущенных до колен джинсов и трусов.
Ему не холодно - должно быть, наверное, но не сейчас: сейчас он весь горит, раскален докрасна в этом огне, так долго тлевшем где-то внутри, чтобы сегодня вспыхнуть, разгореться, пожирая все на своем пути.
Опирается о стол, сшибает оставшиеся миски и кружки, кувшин с принесенной водой, котелок - плевать. Пролитая вода оставляет на темной древесине еще более темное пятно, очертаниями напоминающее оленью голову с ветвистыми рогами, и Шейн ставит ладонь прямо в это пятно, смазывая образ, подтягивается всем весом, ставя здоровое колено на стол.
Стол крепкий, он выдерживает, выдерживает их общий вес, хотя Шейн перевалил за две сотни и не потерял ни фунта, пока отлеживался в больнице.
Он трахнет ее на этом столе, думает Шейн, и эта мысль, будто сука, привязанная к столбу, бегает по кругу, наматывая фут за футом: он трахнет ее на этом столе, посреди грубых ложек и глиняных мисок, разлитой воды и виски.
ты возьмешь свою женщину и изольешься в нее, эхом вторит за ним другой голос - Шейн не уверен, это будто другой язык, хотя он угадывает смысл, угадывает то, что этот голос говорит.
ты возьмешь ее как ее мужчина, завоевав ее в бою и дав ей дитя, возьмешь ее под звездами, возьмешь в эту ночь и многие другие
Шейн мотает головой, смотрит в лицо Эйприл, надвигаясь на нее, но она проворно откатывается в сторону, толкает его бедром, и вот теперь он до конца понимает, чего она хочет.
Как она хочет.
Стол широкий, неровный, пролитый виски жжет, когда попадает на ссаженную спину, стоит Шейну откинуться, но он тянет руку Эйприл на член, возвращая ее к тому, с чего они начали, так хорошо начали, так горячо начали, и спина перестает иметь значение, все перестает иметь значение, кроме ее руки, кроме ее глаз, ее полуоткрытого рта, голой груди.
- Давай, - просит Шейн - ни разу за три года он не просил, стискивая зубы до ломоты в челюсти, и не попросил бы, никогда не попросил бы, если бы не ее недавнее признание в собственном желании, если бы не то, как она его рассматривала, двигая рукой, крепко обхватив его, и на ее лице не было страдания.
И сейчас на ее лице нет страдания - есть ожидание, и предвкушение, и что-то вроде жажды, это то, что Шейн может понять, способен узнать, но есть еще и другое, много другого, а тот, кто узнает это другое, предпочитает хранить молчание.
всегда есть жертва, жертва будет принесена и должна быть принесена - и цикл этот неостановим и вечен, и сопротивляться бессмысленно, ибо это так же вечно и неизменно, как восход и закат, как лето и зима, как смерть и рождение
- Давай, сладкая, сделаем это, - хрипло повторяет он, сжимая ее запястье, притягивая ее. - Сделаем, как ты хочешь.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]В этой Эйприл почти ничего нет от той женщины, на которой он женат последние двенадцать лет, как будто чем дольше они здесь, тем дальше она от той Эйприл, которую ему так легко было ненавидеть. Как будто вместе с платьем она избавляется и от другого, от того, что мешало, засев глубоко и болезненно - и когда она садится на него сверху, откидываясь, выставляя грудь под его взгляд, Шейн ловит себя на странном, но возбуждающем чувстве, что он трахается с незнакомкой. Незнакомкой в теле своей жены, вот как.
Тот, для кого эта женщина незнакомкой не является, молчит - ему известно многое, открыто многое, и он бессмертен, он разорвал этот цикл, вышел из него, и он знает, чем все закончится, но молчит, потому что жертва должна быть принесена и руки должны быть обагрены кровью, молчит и ждет, и далекий бой барабанов становится ближе, и Эйприл двигается с ним в такт, поднимаясь и опускаясь, показывая себя, гладя, приподнимая тяжелую грудь, и падает, касается горячим языком его шеи, запускает зубы в плечо.
Шейн держит ее под бедра, помогая двигаться, вжимая пальцы до красных следов, проступающих на коже, и с каждым ее движением его накрывает все сильнее - тем, что она делает, тем, как она это делает, тем, что ему показывает, позволяя смотреть, позволяя трогать.
Ритм становится быстрее, резче, на ее мокрых бедрах высыхает вода и виски, Шейн втягивает горячий запах их общего желания, закрывает глаза, чтобы не кончить слишком быстро, чтобы дать ей того, чего хочет она, впервые попросила, впервые за долгие годы открыто сказала, чего и как хочет.

Под его закрытыми веками проносятся яркие картины, свидетелем которых он никогда не был. Истекающий кровью из перерезанного горла олень на грубом камне, несколько обнаженных женщин, стоящих вокруг - их лица полны сытого удовлетворения, полны буйного ликования, руки покрыты кровью. У той, что стоит возле камня, в руке нож - длинный нож, выпачканный в крови, и она вся забрызгана этой еще теплой кровью, кровь стекает по ее полной груди, по животу, собираясь в волосах между ног, собираясь между бедер, и она ждет, ждет...

Нож!
Это не его мысль, но она есть, она заставляет Шейн открыть глаза, дернуться, выдираясь из гипнотического ритма движений Эйприл на нем, того, как она сжимает собой его член внутри.
Нож идет вниз, он толкает ее с себя, выставляя руку, но в последний момент тяжелое железное лезвие вонзается не ему в грудь, а ей в бедро.

Проследив за траекторией ножа, Шейн разворачивается на ее хриплый голос - она по-прежнему голая, но секса в этом уже нет, не больше, чем в сбитом на шоссе животном, и его член реагирует на это изменение,неохотно, но реагирует.
Охота на нас.
Ему не по душе ее слова - не по душе то, что она хотела сделать, и то, что сделала, но больше всего ему не по душе другое: это была не она, вот что. Эта женщина, отвечающая ему на столе, женщина, гладящая себя под его взглядом, женщина, предложившая себя, сидя на краю стола,  - это не Эйприл, настолько же не Эйприл, насколько он не был собой, преследуя ее по лесу.
Шейн не отвечает, встает со стола, тяжело опираясь на здоровую ногу, отыскивает свою одежду, влезает в джинсы, морщась, когда задевает ожоги под коленом и на спине, натягивает майку, не обращая внимания на мокрые пятна на ней. Находит и ставит на стол котелок, в котором на дне еще есть осталось немного теплой воды. Разыскивает нож, но, таки не придумав, что с ним делать, возвращает на стол - держать его у себя не менее опасно, чем отдать Эйприл, и это, возможно, их главная проблема.
- Найду тебе одеяло, - его голос звучит хрипло, пусто. - Завтра вернемся в город. Там была аптека, и нам обоим нужна медицинская помощь, а не самогон и старые тряпки.
Он имеет в виду Безнадегу - конечно, ее, какой еще здесь может быть город, в который они могли бы вернуться, мрачно думает Шейн, думает только об этом, не желая думать ни о чем другом.

Одеяла, густо пахнущие чужим потом и кукурузным виски, находятся в ближайшей же хижине. Шейн вытряхивает из них насколько может сор и вонь, одно набрасывает Эйприл на плечи, другие стелет на утоптанную землю перед костром внахлест, затем вновь идет к колодцу, давая одеялам прогреться. В голове шумит - опьянение прошло слишком быстро, сменилось жаждой и спутанными мыслями, нога и спина напоминают о себе и еще Шейн чувствует себя проигравшим. Поставившим не на то теперь совершенно пустым - все было не тем, чем казалось.