[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
С тех пор, как он в последний раз спал под открытым небом, прошли многие годы и те воспоминания Шейн не хранил любовно у сердца, как не хранил практически ничего, с чем вернулся из Вьетнама, желая только одного - забыть и никогда больше не вспоминать ни о чем, а за этот день слишком многое пришлось вспомнить, слишком многое, как оказалось, всегда было здесь, совсем рядом, под тонкой пленкой обыденности, и хватило чужого неба, хватило лесного шума, тонкого одеяла на голой земле, чтобы слишком многое вернулось - и Шейн не спал, лежал неподвижно, считая про себя минуты и слушая, шорохи в кукурузе - это крысы, всего лишь крысы - и как на соседнем одеяле ворочается Эйприл.
К утру им обоим стало хуже - бесонная ночь дала о себе знать, Эйприл выглядела не просто уставшей, а практически замученной, Шейн подозревал, что и сам больше похож на бродягу-алкоголика куда сильнее, чем хотел бы. Дрянной самогон обернулся лютым похмельем, нога распухла и дергала, как нарывающий зуб, со спиной дело обстояло не лучшим образом, а тяжелый разговор с Эйприл прошлой ночью, закончившийся  неудачным сексом и попыткой - Шейн проговаривает это про себя с тупым удивлением, нет сил даже разозлиться - прирезать его, тоже не давал повода для оптимизма.
Все было плохо и стало еще хуже - и Шейн просто не знает, как всего за один день они перешли от холодной войны, с которой он как-то уже свыкся, вот к этому.
Вот к этому, потому что никакого названия у него для этого нет.
К разговору о разводе? Об изнасиловании? К тому, что она хочет уйти от него - и заговорила об этом?

Так что утром он мрачен, и ни холодная вода, ни зачерствевшие кукурузные лепешки не помогают. Ничего не помогает, и особенно вид Эйприл, которая едва ноги волочет и, хромая, тащится за ним через поле.
Они выходят к амбару, бредут вдоль самой кромки поля, пока солнце еще не в зените - среди рядов кукурузы вьется мошкара, Шейн поглядывает в поле, но тот, кто ночью слонялся среди стеблей, не показывается, и это к лучшему, потому что, несмотря на то, что он снова надел ремень и тащит вилы, кобура пуста, и в последнюю очередь ему хочется соваться в густые заросли, чтобы встретить кого-нибудь вроде Гордона Берри - прошлым вечером он действовал на адреналине, не рассуждая, но сейчас все чаще возвращается мыслями к этому. К тому, что это существо было чудовищем, ядовитым чудовищем, и сам Гордон Берри был чудовищем - и он...
Убил бы их, заканчивает Шейн. Его бы точно - но если Эйприл и думала что-то по поводу того, что он заколол вилами того, кто прикидывался ее отцом в кукурузе и напугал ее до крика, она хранит это в себе и с Шейном не делится.
Ну и к лучшему думает он - разговоры по душам у них не задаются.

Дорога вдоль поля превращается в полноценную грунтовку примерно мили через три, а затем резко забирает влево, чтобы углубиться в лес - Шейн, заинтересованный перспективой найти форд, прибавляет шаг, поглядывая на Эйприл, не собирается ли она рухнуть в придорожную пыль, но она все же идет, широкий подол красной юбки болтается вокруг потрепанных кедов, но Шейн придерживает при себе свои впечатления от нового наряда жены, сменившего шелковое вечернее платье - вряд ли Эйприл в девичестве Берри придется по вкусу сравнение ее с негритянкой с картинки из книг начала века, или упахавшейся прованской крестьянкой.
По дороге через лес они идут, кажется, уелую вечность - солнце поднимается выше, жарит уже всерьез, Шейн думает, что отдал бы левую руку ради того чтобы им навстречу вдруг показался автомобиль. Любая тачка - любая, полиция, доставка, какое-нибудь семейство, возвращающееся из церкви. Любая тачка, которая может подбросить их в нормальность - в нормальный мир, куда угодно, лишь бы подальше отсюда, подальше от Безнадеги.
Но дорога пуста, пуста, сколько он не всматривается, так что когда на обочине появляется бар, вытянутый одноэтажный бар, обшитый деревянными панелями с небольшой парковкой перед ним, смутно ему чем-то знакомый, Шейн радуется и этому признаку цивилизации - это же бар. Холодное пиво, телефон, номера эвакуаторов и аптечка под стойкой, рядом с дробовиком - в таких барах Шейн бывал и по работе, и в редкие свободные часы, когда не хотелось отправляться домой и любоваться на кислую мину Эйприл, оттирающую очередное придуманное ею самой пятно на ковре.
- Давай, поднажмем, - Шейн сразу же принимает низкий старт, едва ли не впервые за утро открывая рот.
На парковке одна-единственная тачка, бежевый форд с темно-синей полосой, и чем ближе они подходят, тем точнее Шейн уверяется, что это тот самый форд - тот самый, на котором коп привез их с Эйприл в Безнадегу. Тот самый, который остался где-то на шоссе в лесу возде сросшегося дерева.
И хотя эта уверенность иррациональна, ни на чем не основана - они слишком далеко, чтобы разглядеть номера - Шейн все равно уверен.
И когда они входят на парковку, он кивает на форд - номера совпадают  и осталось одно: проверить, подойдут ли ключи, которые по-прежнему у Шейна в заднем кармане:
- Проверю, не наша ли это тачка. Иди внутрь, спроси, есть ли у них здесь телефон.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Это их тачка - не их, конечно, их хонда осталась далеко-далеко отсюда, там, на парковке мотеля с романтическим названием "Лесные грезы", которое ему совершенно не подходило - но все же тачка, которую они забрали от полицейского участка и Шейн задается вопросом, как она здесь оказалась, опускаясь на водительское сиденье.
В форде по-прежнему воняет - не так, чтобы очень, но все же воняет этим напоминанием о гниющем заживо копе, но даже эта вонь уже кажется Шейну предпочтительнее, чем вонь влажной земли между рядами кукурузы. Он заводит двигатель, кидает взгляд на стрелку уровня топлива - все еще полно бензина, только куда им ехать, куда тут вообще можно ехать, обратно в Безнадегу?
Шейн помнит аптеку на другой стороне от нотариальной конторе, и, каким бы не был маленьким город, там должен быть кабинет врача - чья-нибудь частная практика, пусть общая, пусть какая угодно, но должна быть, и им стоит только добраться туда.
Поймав себя на этой мысли - на том, что он всерьез собирается вернуться в Безнадегу и привезти туда Эйприл - Шейн удивляется сам себе: в этом баре может быть телефон, возможно, Эйприл уже позвонила копам, так почему же он считает, что их путь лежит в Безнадегу?
Он опускает стекло, чтобы дать салону немного проветриться, выдергивает ключ зажигания, и с ключей срывается брелок, пластиковый игровой кубик, на каждой грани которого по две жирные красные точки. На автомате лезет за брелоком, шарит по пыльному резиновому коврику под ногами, но вместо кубика натыкается на плотную кожу, кажущуюся странно-знакомой под пальцами.
Шейн поднимает находку и долго смотрит на собственный бумажник. Тот самый, что забрал у него коп - тот самый, которого не было здесь вчерашним днем, когда он внимательно осмотрел тачку еще у полицейского участка.
Его собственный бумажник, затрепанный, потертый - Шейн ходит с ним лет десять, подарок Эйприл на далекое Рождество, и не может ошибиться, даже не открывая, но он все же открывает. Несколько десяток, пятерок, пара двадцаток, тщательно сложенные две сотни на нью-йоркские расходы, карточки - окружного прокурора, офиса шерифа, управления штата. Фото Джоны - одно в трехлетнем возрасте, одно совсем недавнее. Водительские права.
И то, чего там быть не должно.
Туз пик.
Карта смерти, из тех самых колод - Секретное оружие, с такой маркировкой прямиком из Штатов поставлялись на семнадцатую параллель колоды, состояшие только из тузов пик, и Шейн понятия не имеет, как карта оказалась у него в бумажнике.
Вытаскивает картонку, крутит в пальцах - она старая, старая и затасканная, края мохрятся, на рубашке несколько темных жирных пятен.
Шейн знает, как оставлены эти пятна. Он знает эту карту - невероятно, сколько таких тузов было выпущено в период с шестьдесят шестого по семьдесят пятый, но он все равно знает.

В форде жарко, но у Шейна по позвоночнику обдает холодком. Он торопливо - какого черта, на парковке больше ни души - мнет карту в кулаке, остро ощущая картонные края, а когда выходит из форда, пряча бумажник в карман, швыряет бумажный комок подальше, куда-то в заросли высокой травы вокруг асфальтированного пятачка парковки.
И идет к бару, пытаясь выкинуть находку из головы - все это ничего не значит. Ровным счетом ничего не значит - карта могла попасть к нему в бумажник любым способом, даже случайно.

Уличная сухая жара сменяется другой духотой - влажной, липкой. Шейн, рассчитывающий на прохладу, с разочарованием выдыхает, выискивая в полумраке практически пустого бара - да и откуда бы тут взяться клиентам - Эйприл. Она сидит у стойки, ее блузка выделяется светлым пятном, и Шейн, прихрамывая, идет к ней, кивает бармену, невозмутимо протирающему стакан, переводит взгляд на мужика рядом с Эйприл.
На мужика лет сорока, одетого в хаки.
И останавливается на полпути, замирает, как будто увидел призрака.

Но разве это не так?
Разве не призрака он видит?
Мужик откидывается от стойки, убирая с нее локти, и теперь его видно намного лучше, и Шейн смотрит на него, задаваясь одним-единственным вопросом: как.
- А вот и он, - говорит мужик - Эндрю Скотт, вот как его зовут, Эндрю Скотт, и когда Шейн был с ним знаком, то звал его сержантом.
Когда Шейн был с ним знаком, ему было под тридцать - он был старше Шейна на восемь лет, но сейчас ему не тридцать, сейчас ему немного за сорок, и прошедшие годы отразились на его лице, хотя светлые, почти прозрачные глаза смотрят по-прежнему с веселым и холодным вниманием.
- Эйприл, - зовет Шейн жену, стоя на месте. - Эйприл, иди сюда.
Сержант - Шейн уже не может думать о нем никак иначе - издает короткий резкий смешок, взмахом руки отправляет бармена за новой порцией.
- Брось. Мы отлично болтаем с твоей женой, отлично проводим время и я рад тебя видеть, серьезно. Давай к нам, Малыш, я угощаю. Пиво? Виски? Подгребай и вспомним старое. Ты уже нашел мой сюрприз в тачке? Мне пришлось потрудиться, чтобы найти этот долбаный форд - но чего не сделаешь ради старого друга... Так ты чего застыл, Малыш? Неужели не найдешь минутки? Не выпьешь со старым другом, не повспоминаешь старое?
Он подмигивает Шейну над своим стаканом - и Шейн отмирает.
Проходит к стойке.
- Пива, - роняет бармену и тот, будто из воздуха достав, ставит перед ним запотевшую бутылку пива. Той самой марки, которую Шейн предпочитает остальным.
- Так-то лучше, - удовлетворенно кивает сержант; его рука лежит на спинке стула Эйприл - с угрозой, как кажется Шейну. - Вот теперь мы все со своим, как старые добрые друзья... Он не рассказывал тебе обо мне, детка? Никогда? Ни разу?
Опять тот же смешок - тот самый смешок.
- Ну, наверное, Малыш не очень-то любит вспоминать адскую вечеринку в джунглях, и его нельзя за это винить, все так, но ведь были же и хорошие моменты, да, Малыш?
Сержант снова смотрит на Шейна через Эйприл, улыбается - широко, очень широко и зубасто.
- Классные моменты, по-настоящему классные, и мы оттягивались на все сто, были королями вечеринки... Настоящими, блядь, королями. Как называлась та деревня, Малыш?
- Сонгми, - отвечает Шейн - название само будто всплывает в памяти. Он сидит на высоком барном стуле, обхватив ладонями бутылку, а потом все же открывает - тянет за мокрое кольцо крышки и отпивает, делает огромный глоток, чтобы унять эту сухость в горле.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Бармен подает Эйприл еще один высокий стакан с коктейлем - Шейн понятия не имеет, что она пьет, видит только, что она пьянеет - пьянеет в этом грязом баре хрен знает где, но не в этом дело. Дело в том, что сержант разговаривает с ней - и продолжает держать локоть на спинке ее стула.
В какой момент Шейн понимает, что это не по-настоящему? В какой момент ему в голову приходит спасительная мысль, что это все его галлюцинации? Что он по-прежнему в госпитале, так и не пришел в себя после ранения и лежит в душной палате, подключенный к аппарату ИВЛ, в коме или вроде того, а все это - все, потеря Джоны, слова о разводе, монстр с лицом Гордона Берри и, наконец, сержант - все это ему просто снится, вот так перекрученное в его сознании?
Наверное, в тот момент, когда сержант выдергивает из-за стойки желтую девчонку, одетую как сайгонская шлюха, и разворачивает ее к Шейну.
Потому что девчонка эта тоже мертва, так же мертва, как и сам Эндрю Скотт - и Шейн присутствовал при обеих смертях. Да что там, к обеим приложил руку, не так ли?
Не так ли, спрашивает он у себя, пока девчонка затихает, вся сжавшись, в руках сержанта и только тоненько скулит, опустив веки.
Она молодая, совсем молоденькая - в отличие от сержанта, она не изменилась, если не считать этих тряпок, которых на ней не было, когда Шейн ее знал. Тогда на ней были надеты широкие полотняные штаны и длинная рубашка на завязках, обычный наряд женщин Вьетконга.
Не женщин, жестко поправляет сам себя Шейн, не чувствуя вкуса пива.
Почти ребенок. Она была почти ребенком
Все это сон. Гребаный сон - кошмарный сон, почти такой же кошмарный, какой была реальность , но Шейн знает, что это не сон.
Слышит этот голос, слышит, как сержант зовет его старой кличкой, как говорит о том, как визжат эти желтые дырки, и знает, что это не сон.
Бутылка дрожит у него в руке и Шейну приходится поставить ее на стойку, а еще у него возникает неприятное чувство, что он сейчас сблеванет.
Многие парни блевали - в Сонгми, да, после того, как адреналиновый туман рассеялся, а запах плотно засел в ноздрях.
Некоторые блевали и позже, когда сержант закончил с Желтой Малышкой.
Тогда Шейн не блевал - но сейчас, ему кажется, он это сделает.

Он кладет перед Эйприл на захватанную стойку ключи от форда, которые так и сжимал в руке.
- Иди в тачку. Подожди меня там, я скоро.
В лице сержанта проступает злое разочарование - это выражение Шейну знакомо.
Он встряхивает Ту Линь - это имя, думает Шейн, навсегда теперь отпечатается у него в памяти - и та слабо вскрикивает.
Она сперва кричала. Скулила. Потом, ко второму кругу, просто хрипела - уже не очень-то напоминающая человека, кусок окровавленного мяса в обрывках тряпок. Завизжала в конце только раз - когда лишилась пальца на руке.
Конечно, она не знала, где чертовы партизаны из Армии Освобождения. Даже если бы знала - как она могла сказать об этом, ни слова не знающая по-английски?
Но дело же было не в этом, снова напоминает сам себе Шейн. Вообще не в этом - это было лишь оправданием, старый АК без магазина, найденный в однои из хижин под тростниковыми крышами. Никаких партизан там не было, это стало ясно через полчаса после начала атаки на ту гребаную провинцию, но им, взбудораженным речью Медины, взбудораженным известием о гибели шестидесяти своих парней в Тетском наступлении и штаб-сержанта Кокса, отличного мужика, которого многие уважали, было наплевать. Имела значения только месть - воздаяние, вот что горело в их глазах, когда они вытаскивали этих желтых крыс из их норм, из их вонючих хижин под плач и пронзительные вопли на чужом языке.
- Эйприл, иди в тачку, - снова повторяет он.
- Отставить, Малыш, - тут же требует сержант. - Пусть она остается. Твоей женушке не помешает преподать небольшой урок, я ведь прав? Небольшой урок на тему того, что бывает, когда женщина забывается?
- Она тут не при чем, - роняет Шейн и сержант широко и пусто улыбается ему над плечом удерживаемой девчонки.
- Не хочешь, чтобы она мешала? С женами всегда так, - его тон становится понимающим, даже полным сочувствия. - Жены всегда очень мешают - и не дают так, как ты хочешь, мне ли не знать, я был женат, Малыш, ты знал? Да я во Вьетнам свалил подальше от этой суки - и там-то мы брали свое, да? Да, Малыш? Там мы оттягивались по-полной.
Он снова встряхивает Ту Линь, швыряет ее к Эйприл, продолжая улыбаться, тянется куда-то к бедру.
Шейн знает, что у него там. Нож. Хороший армейский нож - длинное зазубренное лезвие с острой кромкой, плотные ножны.
- Чего ты хочешь, сердж? - спрашивает Шейн быстрее, чем успевает подумать.
Сержант пожимает плечами.
- Развлечься, Малыш. Развлечься, как в старые добрые времена - начнем с желтой крошки, потом займемся белой малышкой и посмотрим, кто визжит громче. Если повезет, то подтянутся и другие ребята - я слышал, Билл Келли тоже где-то неподалеку.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Подтянутся и другие ребята, проговаривает про себя Шейн, и каждое слово падает как камень в ту дыру, которая у него сейчас внутри. Очень тяжелые и очень холодные камни.
Сколько их было? Семеро, приходит будто издалека - он старался не вспоминать об этом, всеми силами старался не вспоминать, но это никуда не делось. Никуда не делась тяжелая вонь горящего тростника, и тяжесть разгрузки, натирающей ребра и подмышками, и остывающая сталь пламягасителя. Никуда не делась девчонка на полу. Никуда не делся сержант.
Их было семеро - самому старшему было двадцать два, Шейн в свои девятнадцать был самым младшим. Семеро и сержант - и девчонка в грязи, размочаленной тяжелыми военными ботинками и недавно прошедшим затяжным дождем.
Восьмой, Гери Холлоуэлл, отказался продолжать, когда они запалили первую хижину. Опустил автомат и отказался - и тогда сержант выстрелил ему в колено. Прострелил, нахрен, коленную чашечку - и через двадцать минут Гери уже эвакуировали на санитарном вертолете, а они продолжили.
Он выжил, этот Холлоуэлл, выходец из Южной Калифорнии, любивший блондинок и вестерны - выжил и получил Пурпурное сердце за ранение в ходе боевых действий, инвалидность и пенсию. А еще, наверное, сохранил кое-что важное - то, что Шейн потерял между ног той желтой девки.
Он ничего не отвечает - может, потому что не хочет, а может, потому что не знает. Не знает, понравилось ли ему - не хочет знать.

Нож глубоко входит в стойку совсем рядом с пальцами Эйприл. Бармен куда-то убирается - кажется, скрывается в подсобке. По темному стеклу пивной бутылки перед Шейном стекает капля конденсата.
Шейн выдыхает.
- Помолчи, - просит у Эйприл, видя, как напрягается челюсть сержанта - тот по-прежнему улыбается, но до глаз улыбка не доходит.
В его змеином взгляде нет ни улыбки, ни радости - только отстраненный интерес.
Он будто ждет - ждет, что Шейн сделает, вот только нож в деревянном полотне стойки напоминает о том, что сержант не любит, когда играют не по его правилам. Их взвод быстро узнал об этом - каждый из них узнал, на своей шкуре прочувствовал, и Шейн не был исключением, но, как и все они, все семеро, готов был молиться на Эндрю Скотта, не проведя в том аду и двух месяцев.
Потому что все так - сержант спасал их задницы.
Потому что все так - он был им отцом, всем восьмерым, считаю даже Гери.
И потому что все так - Шейн отправил его на тот свет.
Грохнул. Разрядил магазин автомата ему в живот, а потом перезарядил и добил одним-единственным выстрелом.
А потом вернулся, вернулся в ту деревню, где ждали остальные - батальон уже давно передислоцировался, и Шейн не помнит название, он из тех двух недель после Сонгми вообще ничего не помнит, кроме того, как перезаряжал автомат и как тяжело дышал умирающий сержант, пытаясь запихнуть свои вываливаюшиеся внутренности обратно в развороченное брюхо - и рассказал, что они с сержантом попали в засаду. И что сержант мертв.
Может, ему поверили, может - нет. Шейну было плевать - ему и сейчас плевать. Тело сержанта вернули в Штаты, а через неделю им прислали нового сержанта, невысокого крепыша откуда-то из Колорадо, и никто из них - из них семерых - больше никогда не говорил о Сонгми и о Ту Линь, и об Эндрю Скотте, и о том, что Шейн сделал, тоже никогда не говорил, а еще через несколько месяцев они выступили к Сайгону и Шейн получил свою пулю и отправился домой.

- Это же только между нами, - говорит Шейн очень медленно, с трудом проговаривая слово за словом. - Между мной и тобой, сердж. Зачем здесь они.
Сержант опускает взгляд на скорчившуюся на полу Ту Линь, затем осматривает Эйприл, обхватывает рукоятку ножа и принимается его неторопливо раскачивать, вытаскивая из дерева.
- Ты знаешь, каково это - когда тебя почти разрывает пополам автоматной очередью? - спрашивает он у Эйприл, касаясь ее голого плеча. - Знаешь, каково это - умирать?
Его пальцы, как кажется Шейну, оставляют на ее коже густой маслянистый след, будто покрыты слизью.
- Эй, не трогай ее. Не трогай ее, сердж, - он обхватывает высокое горлышко бутылки.
- А то что? - снова смешок. - Убьешь меня, Малыш? Опять сделаешь это? Думаешь, сможешь? Думаешь, сможешь убить меня - второй-то раз?
Он дергает Эйприл со стула, ее красная юбка взлетает и опадает, на миг скрывая от глаз желтую девчонку, которая снова принялась хныкать, обхватив себя за колени.
- А может, все-таки повеселимся? Я могу быть вторым - она же твоя жена...
- Я сказал, убери, блядь, свои руки, гребаный урод! - орет Шейн, вскакивая.
В ответ на его вопль Ту Линь начинает скулить еше громче. Сержант стаскивает Эйприл со стула, поглаживает ее по горлу, крепко удерживая тускло блестящее лезвие возле ее щеки.
- В чем дело, Малыш? Разве тебя не заводит, когда она не хочет? Разве не заводит, когда сопротивляется? А тебя, крошка? Как насчет тебя? Гордишься им, когда он вставляет тебе? Гордишься, зная, что он проделывал, твой муж? Хочешь знать, сколько желтых сучек он оприходовал в сраных джунглях? А сколько из них выжили?