[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
К тому моменту, как они останавливаются на парковке перед "Лесной грезой", Шейн уже готов отдать руку за возможность вытянуться как следует на спине. После целого дня за рулем, хотя он и не пренебрегал возможностями размять ноги, все тело затекло, а правая нога почти потеряла чувствительность ниже колена - Шейн никак не может взять в толк, что это может быть, потому что никогда на ноги не жаловался, да и вроде как рано превращаться в развалину, ему всего тридцать три, спортсмены, конечно, в этом возрасте карьеру чаще всего уже заканчивают, но так и он не спортсмен, не вот перетруждается.
Наверное, просто сказывается день за рулем и вся эта нервотрепка со сборами - Шейн в который раз жалеет, что так некстати оказался на больничном и не смог найти благовидный предлог, чтобы отказаться от поездки.
Торчал бы сейчас дома перед телевизором, уложив Джону спать - и было бы у него все просто отлично.
А так - так нихера подобного, и он вытаскивается из тойоты, стараясь не ступать на правую ногу, которая кажется какой-то чужой, тяжелой, вроде как не его совсем, а деревяшкой, к колену приставленной, разыскивает администратора.
Заспанный Джона немного оживляется при виде ключа - с ключами и замками он ладит, может, где-то есть список вещей, с которыми он ладит, и там куда больше пунктов перечислено, чем геймбой, замки, сэндвичи со срезанными корками и одежда синях и коричневых цветов, но пока Шейну известно только это, а сын не торопится раскрывать свои секреты.
- Вон наш номер, старик, - Шейн показывает на дверь, протягивая Джоне на ладони латунный ключ, выданный ему толстой старухой-администраторшей в криво-сидящем парике. Она явно не в восторге от постояльцев - очевидно, что мотель не приносит прибыли, стоянка почти пуста, бара нет, как и автомата с сэндвичами, и любой, кто может себе позволить отвалить за номер больше, чем двадцать баксов, остановился бы в тридцати милях пораньше, во вполне симпатичном местечке более цивилизованного вида, но Шейн, понятно, разбрасываться деньгами не может, и поэтому они будут ночевать в этой дыре.
Джона осторожно забирает ключ с ладони Шейна, стараясь избежать прикосновений - он не очень-то это все любит, но Шейн уже привык. Удивительно, если подумать, к чему он смог привыкнуть - но Шейн прогоняет эту мысль из головы: так недолго и сорваться.

Эйприл забирает из багажника чертову коробку с вазой - ну еще бы, никому ее не доверит, свое сокровище, не то что Джоне, но и ему, Шейну, - идет за сыном, который уже скрылся в номере. Шейн хмыкает, вытаскивает из багажника чемодан - для недельной поездки Эйприл собрала до хрена вещей, учитывая, что постоянно тыкает ему, что ей нечего надеть, настолько до хрена, что его собственные вещи в чемодан даже не поместились, кроме праздничной рубашки, в которой он собирается припереться на саму свадьбу. Шейн знает, что в чемодане и вещи Джоны - а это уже сложнее, потому что их сын крайне щепетилен во многих вопросах, ему нужна его пижама, его носки на каждый день недели, его бейсболка - вообще-то, это старая бейсболка Шейна, с эмблемой департамента шерифа Джорджии, но Джона однажды потребовал ее себе с помощью дикой истерики и с тех пор признает только ее, хоть она ему и велика, как бы Эйприл не затягивала сзади пластиковый регулятор.
В общем, этот чемодан необходим - и он вытаскивает его из багажника, забрасывает на плечо свой вещмешок, рюкзачок сына и тащится в номер.
В норе душно, немного сыровато - Шейн открывает окно, забранное сеткой от москитов, но какая-то химическая отдушка все равно остается.
Сын вяло разглядывает яркое покрывало на кроватях.
- Давай помогу тебе переодеться? - спрашивает Шейн и, не дожидаясь ответа, устраивает чемодан на хлипкой тумбочке, раскрывает застежки.
Пижама - разумеется, синяя - в отдельном мешке лежит на самом верху.
Шейн разувает Джону, с отсутствующим видом баюкающего в руках свой геймбой - отобрать больше не пробует, помнит, что днем получилось. Ничего, он устал, сейчас и сам уснет со своей игрушкой, надеется Шейн, который больше не может выносить этого беспрестанного пиликанья.
- Сейчас переоденешься, потом умоешься и можно будет лечь, - обещает Шейн, прислушиваясь к тому, что происходит в ванной - но Эйприл, судя по всему, пока не собирается выходить.
Он заканчивает переодевать Джону, укладывает его под цветастое одеяло, но до конца не укрывает - жарко, душно, наверняка Джоне не понравится.
- Хочешь пить? - присаживается на край кровати, ждет, как будто сын и правда ответит, и, поймав себя на этом, устало трет лицо. - Ну ладно, спи. Завтра днем уже будем на месте, старик. Посмотришь на большой город, погуляем по мосту, прокатишься на аттракционах, если захочешь...
Джона зевает, ничем не выдавая, что хоть что-то в словах Шейна его заинтересовало, а затем поворачивается набок, засовывает ладонь под щеку. Шейн тянется погладить его по голове, в последний момент отдергивая руку, и уходит на вторую кровать.
В ванной все льется вода - утопиться она там решила, что ли, в сердцах думает Шейн.
Думает, здесь центральный подогрев воды?
После дня за рулем ему только и хочется, что вымыться как следует горячей водой, чтобы мышцы, уставшие в одном положении, смогли отдохнуть, и рухнуть в койку, но Эйприл никак не может закончить свои омовения, как будто ей одной в мире нужен чертов душ!..
Шейну душно, он снимает рубашку, чешет над пластырем на груди - из-за пота клейкие края кое-где отлепились и подтягивают, и ему бы вымыться и наклеить новый пластырь.
Ему кажется, что в номере становится еще жарче - это из-под неплотно прилегающей к косяку двери в ванную идет горячий влажный воздух.
Он со стоном падает на узкую кровать, отзывающуюся скрипом - охуенно, еще и кровать будет скрипеть.
- Тэкс, - говорит Джона тихо, а может, Шейну просто послышалось, потому что когда он поднимает голову, сын кажется спящим - глаза закрыты, дыхание ровное.
Шейн не выдерживает, поднимается на ноги, идет к двери в ванную.
- Эй, ты не единственная, кому нужна горячая вода, - он старается говорить спокойно, но получается так себе, и Шейн прибавляет к словам еще и стук - настойчиво стучит по плохонькой тонкой двери, напоминая Эйприл, что пора поторопиться. - Эйприл! Эйприл, мать твою! Я тоже устал и тоже хочу в душ! Ты спала в машине последние три часа, могла бы пойти и после меня!

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Эйприл не отзывается, за дверью продолжает литься вода. Шейн оглядывается на сына, тот смотрит на него своим немигающим птичьим взглядом, приподняв голову - ну конечно, нужно было ему разораться, думаешь Шейн, как будто это могло помочь.
Одно окно в номере зашторена, выцветшая штора едва пропускает остатки дневного света, второе окно, хоть и открытое, ведет на почти пустую парковку, за которой, через шоссе, плотная стена густого леса. Солнце уже спряталось за верхушками деревьев, так что в номере становится темнее, хотя и не прохладнее.
- Спи, - повторяет Шейн сыну куда тише и спокойнее - усилием воли заставляя себя забыть об Эйприл, запершейся в ванной. - Спи, у нас завтра день, полный впечатлений.
Джона еще некоторое время разглядывает его с этим непроницаемым видом, но потом снова укладывается на подушку.
Шейн прислушивается к шуму льющейся воды в ванной, а затем накидывает рубашку и выходит из номера, идет вдоль безликих зеленых дверей к домику администрации, за которым и правда приютилось два автомата с весьма скудным ассортиментом. Наскребывает мелочь, разглядывая банки пепси, а потом стучит в окошко администратора. Выглянувшая старуха вовсе не в восторге от того, что ее отрывают от радио-спектакля - из-за ее спины до Шейна доносятся чрезмерно драматичные завывания какой-то Бланш, сетующей на несправедливость мира.
Ну что же, Шейну тоже есть, что сказать по этому поводу - по поводу мировой несправедливости, но прямо сейчас он хочет получить хотя бы глоток спиртного. Чего угодно - местного самогона, стаканчик бренди, бутылку пива...
- Как насчет пива? - спрашивает он у неприветливой администраторши.
Та меряет его мрачным взглядом.
- Четыре бакса, - как будто оценивала платежеспособность Шейна.
Это высокий ценник - как будто он хочет купить бутылку пива в модном манхэттенском баре, но Шейн думает, как хорошо будет выпить бутылку холодного пива, стоя под горячим душем, а потом завалиться спать и проспать эти десять часов, и лезет за бумажником.
- Холодное? - спрашивает, протягивая пятерку.
Доллар ложится на подоконник.
- Холодное.

Ну, хоть в чем-то везет, думает Шейн, возвращаясь в номер. Марка не та, но пиво холодное, бутылка холодит пальцы, а Джона дышит глубоко и ровно - спит, наверное, прижав к себе геймбой.
Шейн отпивает пива, стучит в дверь ванной - когда-нибудь Эйприл должна уже выйти.
И она выходит - мокрая, распаренная, розовая, в короткой растянутой майке, в которой дома спит.
Из ванной вместе с ней по номеру расползается этот химический запах дешевого мыла - не какой-то там жасмин, а ядреная морская или хвойная свежесть, сейчас не разобрать.
Ну и конечно, рот свой держать закрытым Эйприл не умеет - никогда не умела, но сейчас у нее прямо каждое слово для Шейна - как иголка под кожу.
К тому же - это ложь, ложь насчет того, что он против. То есть, даже не ложь, но она так все выставляет...
Шейна, конечно, совсем уж повернутым на чистоте назвать нельзя - из них двоих это у Эйприл пунктик - но и не вот он пропускает и по несколько дней маринуется в собственном поту. Нет, утром - и вечером, особенно летом, за исключением дней, когда он едва приползает домой, вымотанный двойной сменой, и думает только о том, как бы рухнуть поспать, и ему не до душа, да и было бы ради чего, учитывая, что секса у них нет последние три года...
- Если тебя что-то не устраивает, давно бы валила спать в свой кабинет, - неосторожно роняет Шейн - его задевает это невысказанное обвинение в том, что она вроде как вынуждена терпеть его грязь.
Казалось бы, давно пора привыкнуть - и он привык, и знает, что привык, но этот длинный утомительный день выкидывает его на опасную границу терпения, и он не собирается спускать это Эйприл с рук.
Когда-то - сейчас ему кажется, что это было не то что в прошлой жизни, но даже не с ними двумя - ей нравилось, как он пахнет, когда не после душа. Когда они часами валялись на матрасе в квартире его приятеля, который одалживал Шейну ключи, зная, что к себе он Эйприл привести не может - трахались, оба потные, мокрые, разгоряченные, и второй раз всегда был лучше первого, и она прижималась к нему, размазывая пот по своей груди, прижималась бедрами, животом, губами... После свадьбы, даже после того, как она родила, он иногда заскакивал домой в нарушение всех правил прямо на патрульной тачке - в дорожной пыли, в форме помощника шерифа. Заскакивал только ради того, чтобы потрахаться - и она ждала, ждала его и не гнала ни в какой душ, потому что ей нравилось, что у них всего полчаса, пока его не хватились, и они делали это торопливо, на диване в гостиной, или на кухонном столе, или у стены в прихожей, там, где встречались - и это, наверное, было лучшим воспоминанием об их семейной жизни, и Шейн чувствует злость пополам с сожалением, и злости больше.
Злости и непонимания - как они это проебали? Мог ли он заметить неладное, когда все начало сыпаться - когда она стала придумывать предлоги, чтобы не ложиться с ним в кровать, и секс стал все реже, все более условным, пока, наконец, не прекратился вовсе?

Шейн ставит бутылку пива - уж полупустую - на край раковины, снимает часы, обручальное кольцо, порядком пропотевшую рубашку. Зеркало затянуто конденсатом, тяжелые капли медленно ползут по стеклу, собираясь на поржавевшей полке. Запах мыла становится почти непереносим, на дне душевой кабины несколько темных волос - следы Эйприл.
Шейн откручивает кран с горячей водой на полную, но вода едва теплая - он ждет, но она становится только прохладнее, потому что его чертова жена потратила всю горячую воду.
Всю горячую воду.
Конечно, это не специально - конечно, в таких мотелях небольшие баки, конечно, через пару часов он сможет проснуться и как следует постоять под горячим душем, но прямо сейчас Шейну сложно держать это все в уме. Единственное, чего он хотел - чего он мог получить, реально, настроился на это - было холодное пиво под горячим душем, пока напряжение не уйдет из позвоночника, пока он не почувствует себя заново родившимся, но его сука-жена смогла лишить его даже этого, выхватила буквально из рук.
Шейн смотрит на себя в зеркало - и не узнает. Не узнает себя - так вообще бывает?
Возвращается к двери, встает на пороге между ванной и номером, молча смотрит на Эйприл, устроившуюся рядом с Джоной.
- Ты специально? - спрашивает, как будто нуждается в ее ответе.
Не нуждается. Знает, знает же, что она специально.
- Ты специально. - Теперь он уже не спрашивает. - Какого черта, Эйприл. Просто - какого хрена. Богом клянусь, я пытался терпеть, но это уже слишком. Нет, правда. Слишком. Я пилю через полстраны, чтобы привезти тебя на свадьбу твоей сестрицы и терпеть твою долбаную родню, хотя, по хорошему, должен валяться перед телеком и ходит на физиотерапию. Я даю тебе денег на эту чертову вазу, потому что купить в подарок тостер для тебя слишком, блядь, приземленно. Я терплю твои капризы, то, что ты принимаешь все как данность, но знаешь что, с меня хватит!
Он начал тихо - помнил еще про Джону, но сейчас даже присутствие сына его не останавливает, наоборот: то, что Эйприл обнимает Джону, Шейн сейчас воспринимает так, как будто она прячется за сыном, и его это бесит - бесит то, что она мнит себя главной страдалицей, героиней какой-то гребаной пьесы о выпавших на ее долю испытаниях.
- Когда мы вернемся в Мариэтту, я уйду. Это уже не жизнь. Это полное дерьмо - и ты, сладкая, сделала все, что могла, ради этого.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Он жалеет о сказанном сразу же - о том, что не промолчал, о том, что позволил этому взять верх.
Он думал об этом - конечно, думал, но не о разводе, боже упаси, нет. О том, что, может быть, ему просто пожить отдельно пару месяцев - дать Эйприл выдохнуть без него, дать выдохнуть себе, и попытаться начать все заново. Не переиграть все по новой, конечно, так, наверное, уже не выйдет, потому что в этой женщине, которая приподнимается на локте на узкой одноместной кровати, которую делит с сыном, больше всего сейчас похожая на готовую кинуться змею, Шейн не узнает ту девчонку, на которую запал почти двенадцать лет назад, которая в своей короткой юбке приковывала все мужские взгляды в том баре, а досталась в результате ему, Шейну, потому что он подвалил к ней, не обращая внимания на ее приятеля, подвалил, познакомился, дал понять каждому из бывших в том баре парней, следящих за ней голодными глазами, что уйдет с ней - и ведь ушел, ушел - и чем все в итоге закончилось.
Он их обоих не узнает - свое отражение в запотевшем зеркале в ванной, ее. Нельзя сказать, что она сильно изменилась внешне - нет, Шейн знает, что у его участке парни до сих пор считают ее горячей девчонкой, горячей мамочкой, но им простительно: они не живут с ней, не слышат ежедневно этого ядовитого тона, не выслушивали истеричные требования отправляться в душ сразу же по приходу, не видели, как она бросается менять постельное белье, едва он ее отпустит, еще не выровня дыхания...
И все же Шейн жалеет о сказанном - и жалеет еще сильнее, когда она соглашается. Соглашается - а затем говорит о разводе. О том, что не вернется в Мариэтту, останется в Атланте, у своих родителей. Да с таким же успехом она могла бы ему сказать, что останется жить в Нью-Йорке - потому что Говард Берри костьми ляжет, но постарается не дать Шейну увидеть сына больше никогда в жизни, пусть между Мариэттой и Атлантой всего пара часов езды.
Но что его действительно цепляет, так это то, что и Эйприл явно такого же мнения - что Шейну не место не только в ее жизни, но и в жизни Джоны.
А к этому Шейн не готов - ему кажется, что он готов расстаться с Эйприл, лишь бы не видеть больше этого выражения на ее лице, лишь бы не слышать этого тона, но расстаться с Джоной...

- Она вертихвостка! Легкомысленная девчонка! Не пройдет и пары лет, как она сбежит от тебя с каким-нибудь коммивояжером! Да она польстилась на твою форму и медаль, Шейн! Ты даже не представляешь, сколько у нее таких было!
Его мать стоит между холодильником и буфетом, крутя в руках застиранное влажное полотенце, которым только что вытирала посуду. Она выглядит куда старше своих лет, плохо одевается - и еще души не чает в своем сыне, особенно после ухода отца. Сейчас она трезва, но это ненадолго - Шейн знает, стоит ему уехать, как она запрется в своей спальне и начнет глушить дешевый бренди, разбавляя его содовой, и к ночи будет храпеть на весь дом.
Шейну кусок в горло не лезет, но он заставляет себя доесть - ему нужно смотаться в Атланту, а потом еще встретиться с парнем с соседней улицы, которому он продает свой додж.
Дел по горло - ну и обязательный визит к Эйприл, Эйприл, которая капризничает и ноет, сводит его с ума мелкими придирками и требованиями, а в ее доме, где за ними постоянно наблюдает то ее стерва-мать, то вредная младшая сестра, ему не так-то просто успокоить ее привычным, им обоим чертовски нравящимся способом.
По ней беременность уже заметна - но Шейну это не мешает: с его точки зрения, Эйприл ничуть не потеряла в сексапильности, и это, конечно, удивительно, и он вполуха слушает болтовню матери, а сам думает, не удастся ли им  с Эйприл выкроить хотя бы пару минут без свидетелей, чтобы он ее как следует потискал.
На последние слова и вовсе смеется: он у Эйприл был первым, и тут мать промахнулась.
Она принимает его смех за насмешку, продолжает в сердцах:
- Откуда ты знаешь, может и ребенок не от тебя!..
Шейн вскакивает на ноги, бросает ложку - и мать отступает в свой угол, не испуганная, но ошеломленная.
- Никогда, - говорит Шейн, - не повторяй этого. Или внука ты не увидишь.
А затем уходит, оставив на столе тарелку с недоеденным ужином.

Он не был готов стать отцом, думает Шейн, но ему пришлось - просто не было другого выхода, но вот к чему он был готов еще меньше, так это к тому, что он захочет быть отцом, и к тому, что полюбит Джону сразу и навсегда, едва увидит его в первый раз в палате на руках у Эйприл.
И сейчас он тоже смотрит на Джону, и натыкается на его взгляд - сын не спит.
Не спит и, должно быть, слушает эту ужасную ссору.
Но все же Шейн упрям - слишком упрям, чтобы заткнуться.
- Это мы еще посмотрим, - говорит он Эйприл под взглядом Джоны. - Ты можешь сбежать к своим родителям, можешь нанять целую свору адвокатов, выкинуть меня из своей кровати, даже из своей жизни, но не из его жизни. Я его отец, хочешь ты того или нет. Я его отец и я его не оставлю.

Он ударом по выключателю гасит свет в ванной - в номере повисает полутьма, но прохладнее не становится - и проходит к своей кровати, смотрит на примятое покрывало, колеблясь между желанием уйти спать в тойоту и желанием выспаться как следует, чтобы продолжить завтра путь и не развалиться к вечеру, и все же остается в номере, падает на кровать, отворачивается.
Это мало чем отличается от того, что бывало у них в Мариэтте - когда они так же отворачивались друг от друга на своей кровати дома, остро чувствуя присутствие друг друга, но изо всех сил желая забыть об этом.
И когда Эйприл утром будит его, Шейн не понимает, в чем дело - не сразу понимает, чего она от него хочет, о чем толкует.
- Как ушел? - недоумевает он, потирая заспанное лицо. - Оделся и ушел? Ты вообще о нашем сыне говоришь?
Джона не умеет самостоятельно одеваться - но его одежды нет, как нет и его игрушки, и его портфеля.
Синяя пижама лежит в ногах кровати, а из открытого чемодана пропала бейсболка.
Как будто - ну да, как будто Джона просто ушел.
- Я попробую его поискать по округе, поспрашиваю, видел ли его кто-нибудь, - Шейн торопливо умывается, не закрывая дверь, а в голове крутится одна-единственная мысль: это все из-за него. Из-за его дурацких слов о том, что он уйдет, потому что с него хватит. Потому что это не жизнь, а дерьмо: видит бог, он не имел в виду Джону и его болезнь - по крайней мере, Шейн сейчас не хочет думать, что, возможно, все же имел - он говорил лишь о том, что происходит между ним и Эйприл, но его сын, не переносящий их ссор, слышал, слышал все до последнего слова.
И ушел.
- Сходи к администраторше, вызови копов. И не уходи далеко от номера, если он вернется, а нас не найдет... Короче, не уходи далеко от номера, - напоследок говорит Шейн, выскакивая на улицу.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн отмахивает с милю, быстро шагая вдоль шоссе, пока не понимает, что это довольно тупо: он не знает, в какую сторону мог направиться Джона, не знает даже, не сошел ли сын с асфальта в лес, не знает даже, как давно Джона ушел из номера, как далеко он мог уйти.
Это какое-то безумие, думает Шейн, всматриваясь вдаль по пустому шоссе, беспокойно оглядываясь, как будто мог не заметить Джону и пройти мимо.
Какое-то безумие, потому что их с Эйприл сын не мог самостоятельно одеться и уйти из мотеля - Джона не интересуется окружающим миром, ничем, если начистоту, не интересуется, кроме своего геймбоя, и не умеет завязывать шнурки на кроссовках или застегивать ремень.
Джона не мог проснуться пораньше и решить прогуляться - просто не мог, и Шейн не знает, не понимает, что и думать. Не может даже представить, куда мог отправиться сын - а внутри растет и крепнет чувство вины.
Это его вина и только его - он не сдержался вчера, взбесился из-за гребаной горячей воды, наорал на Эйприл прямо при Джоне, хотя знал, что тот не спал, и хуже того, не только наорал, но и заговорил о разводе.
Шейн с силой трет себя по лицу - его гонит прочь от мотеля эта вина, разъедает нутро, сводит с ума. Он обещал Джоне, что всегда будет рядом - надеялся, что сын отреагирует на это, хоть как-то отреагирует, заговорит с ним или иначе покажет, что знает, что Шейн его отец, знает, как Шейн его любит.
Он обещал Джоне, что всегда будет рядом - и сам заговорил о том, что уйдет, и разве Эйприл не права, считая его плохим отцом?
Плохим мужем, плохим отцом - и есть ли у него хоть какое-то оправдание?
Прости, старик, я просто очень хотел постоять под горячим душем?
Прости, сладкая, но если бы ты дала мне хоть раз за последние три года, я куда спокойнее относился бы к твоим сучьим выходкам?
Что из этого тянет на оправдание - на настоящее оправдание?

Несмотря на то, что стоит утро и самое пекло еще не началось, Шейну, взявшему бодрый темп, быстро становится жарко - он пока не восстановил прежнюю форму, проведя почти четыре недели на больничной койке, и сейчас чувствует, что начинает сдавать: дыхание сбивается, пот льет ручьем.
Но Шейн не останавливается - просто не может, прет вперед как заведенный, даже без какой-либо уверенности, что в самом деле идет по следам Джона, что сын в самом деле здесь проходил, но не может остановиться, не может признать, что это бессмысленно, потому что тогда... Что останется тогда?
Вернуться в мотель, посмотреть в лицо Эйприл и сказать, что он не нашел их сына.
Их, блядь, сына - их единственного ребенка, вот такого, какой он есть, и других не будет, потому что Эйприл больше не хочет рожать ему уродов.
Так и сказала - и да, после этого, стоило Шейну вспомнить эти слова, как все желание начисто отбивало. Эти слова, лицо Эйприл, когда секс все же случался, то, как она подскакивала, стоило ему кончить, чтобы приняться за уборку - постельное белье, душ, как будто то, чем они занимались, было настолько грязным.
Шейн мотает головой, избавляясь от этих мыслей - это слишком сложно для него, он простой парень из маленького городка, сложный внутренний мир жены вызывает у него раздражение, а не сочувствие, да и едва ли размышления о том, почему их брак превратился в этот кошмар, сейчас помогут ему найти сына.
Если честно, Шейн даже не знает, что ему поможет - и единственное, о чем он может просить, так это о том, чтобы это не было его наказанием.
Только не Джону - он не может потерять Джону. Сын не должен отвечать за грехи отца, и при мысли, что его мальчик где-то в лесу, потерянный и даже не понимающий, возможно, этого, Шейну становится преотвратно.

Он ускоряет шаг, как будто это поможет - как будто Джона впереди и нужно его только догнать - а затем и правда переходит на бег. Правое колено начинает ныть, но Шейн продолжает бежать - останавливается только возле дорожного знака, устанавливающего ограничение скорости на шестидесяти милях. Повыше на столбе указатель: Безнадега - 18 миль.
Что это на название, думает Шейн - кто назовет город Безнадегой?
Знак старый, облезлый, явно не подновлялся этой весной, а потому альбомный лист, приклеенный к нему, выделяется как прыщ на лбу старшекурсницы.
Шейн подпрыгивает, чтобы сорвать листок - вроде бы и незачем, но что-то заставляет его это сделать. Лист приклеен на ярко-розовую жвательную резинку, и она тянется за листком, повисает соплеей.
И правда, альбомный лист  - такой, сероватый, дешевый, по краю уже замохрился, видны следы от сгибов, вырван из альбома без особой аккуратности. Эйприл пользуется такими, думает Шейн, разглаживая рисунок на столбе - и охуевает.
Это и правда рисунок - из тех, которые детям не показывают.
Вроде комикса - разделен на несколько неровных прямоугольников, и хотя нарисовано не так уж много, Шейн быстро схватывает суть: это порнографический рисунок. Рисунок, на котором женщину трахает мужик с щупальцами, на концах которых вполне себе нехилые херы.
Особенное внимание художник уделил подробной вырисовке того, что каждая дырка женщины плотно занята одним из щупалец, а также не оставил сомнений в том, что женщина либо кончает, либо на самой грани - потому что вытекающая из ее влагалища смазка образует целую лужу под ее бедрами. И еще лицо - лицо этой женщины.
Раскрытый рот, мокрые губы вокруг еще одного щупальца, закатившиеся глаза - но это лицо Эйприл, и Шейн долго и тупо смотрит на это нарисованное лицо, лицо Эйприл-в-шаге-от-оргазма, а потом все же переводит взгляд на мужика с щупальцами. Его лицо в тени, не прорисовано - просто общие черты: широкие плечи, что-то вроде военной формы без знаков отличия, тяжелый подбородок...

Это какое-то безумие, снова думает Шейн, возвращаясь взглядом к нарисованной Эйприл. Откуда здесь этот рисунок. Почему на нем его жена - и почему именно такой рисунок.
Он почти уверен, что это ее рисунок - он достаточно видел ее рисунков, чтобы считать, что может узнать ее стиль, но, разумеется, не думал, что она рисует порнографию. Себя и порнографию.
Это какое-то безумие - и он складывает рисунок по сгибам, прячет в карман джинсов, поднимая голову - впереди на шоссе что-то приближается, солнце блестит на металле.
Шейн выскакивает на дорогу, размахивая руками:
- Эй, стой! Стой!!!
Белый форд с эмблемой управления шерифа округа проскакивает мимо, заставляя Шейна отпрыгнуть, чтобы не быть сбитым, но тормозит в десятке ярдов.
Шейн, выматерив водителя, хромает к остановившемуся форду.
- Привет, - пытаясь отдышаться, говорит он, наклоняясь к опущенному стеклу пассажирского окна. - Не в "Лесные грезы"? Это мы вас вызывали. Пропавший ребенок, так?
Водитель - здоровенный мужик, на котором едва не лопается форменная куртка - поворачивает голову. Шейн смотрит на свое отражение в зеркальных очках копа, удивляясь тому. как выглядит - как будто ему лет пять за это утро прибавилось. В салоне пахнет потом и чем-то еще - вроде залежавшегося сыра.
- Мотель "Лесные грезы", да? - снова уточняет он.
И тут коп улыбается - это странно выглядит, как будто улыбается каменный идол. По его виску из-под шляпы в стиле Медвежонка Смоуки стекает капля пота.
- В точку, сэр. Вам туда? Садитесь, подброшу.
Шейн открывает дверь, падает на пассажирское сиденье, тоже улыбается в ответ - теперь все будет как надо. Они начнут нормальные поиски - с полицией, добровольцами, службой лесничества. Найдут его мальчика еще к обеду. Ничего, Нью-Йорк немного подождет.
- Думал, собьете меня на дороге, приятель.
Коп снова улыбается.
- Нет. Нет, если вы не олень или гребаный комми. Вы олень, сэр? Коммунист?
Да ты у нас шутник, с всплеском раздражения думает Шейн: они теряют время, которое должны посвятить поискам Джоны.
- Нет. Нет и нет. Я офицер полиции, из Джорджии, округ Кинг. Это мой сын пропал. Ушел утром из номера, пока мы с женой спали. Можем поторопиться? Она, наверное, места себе не находит.
Но коп все медлит, разглядывая Шейна - за очками не видать его глаз и это нервирует.
- Конечно. Эти сорванцы, да? Вечно норовят сбежать.
Шейн просто не может сейчас через это пройти - но должен. Сцепляет зубы до ломоты в челюсти, заставляет себя успокоиться - не очень-то успешно.
- Нет. Наш сын - он не такой. Он не норовит сбежать. Он аутист. До сегодняшнего дня он даже из дома не выходил один. С ним может случиться что угодно. Нужно найти его. Как можно скорее.
- Ну конечно, - говорит коп. - Ну конечно.
И все же выжимает газ.

Они подъезжают к мотелю, Шейн показывает на номер, и коп останавливает форд почти возле самой двери, выходит из тачки - господи, какой же он огромный, прямо-таки громила, думает Шейн, выходя следом.
Как он вообще помещается в тачке, такой громадина.
- Мэм? - коп обращается к Эйприл, появившейся на пороге. - Это вы - миссис Бротиген? Мать пропавшего мальчика? Ваш муж сказал, у вас его свидетельство о рождении. Вы обязаны возить с собой документы, если пересекаете границу штата с несовершеннолетним, вы в курсе?
- Блядь, - раздражается Шейн. - Мы можем как-то поскорее перейти к делу? Это все формальности, я понимаю, я же сказал, что тоже коп, но серьезно, мой сын - он не может сам о себе позаботиться, не сможет спросить дорогу или попросить о помощи... Давайте поскорее займемся поисками, офицер, одиннадцатилетний пацан потерялся в лесу! Вы не хуже меня знаете, что счет идет на часы.
Коп смотрит на Шейна, поднимает руку таким жестом, типа, успокойся, приятель.
- Спокойно. Олени до него не доберутся. Тэкс об этом позаботился.
И поворачивается к Эйприл.
- Могу я увидеть документы, мэм?

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Мой сын, говорит Эйприл. Мой сын пропал - не наш сын, а мой, и Шейну, чей карман еще жжет найденный рисунок, это вот вообще поперек горла.
- Да, да. У меня есть фотография Джоны, - сдерживая раздражение, говорит он. - Одну минуту.
Эйприл - вот же безалаберность! - ищет свою сумку, принимается там копаться. Шейн добирается до тумбочки, выгребает из-под снятой вчера рубашки бумажник, вытаскивает фотографию Джоны.
Вообще-то, это фотография Джоны и Эйприл - прошлогодняя фотография со дня рождения Джоны. Шейн одолжил у приятеля с работы полароид, купил картриджей, Эйприл испекла настоящий торт, который, впрочем, Джоне все равно не понравился, и у них почти получилось провести вечер как нормальной семье. Почти - потому что это было притворством, самым настоящим притворством, и они оба об этом знали, и это портило все - и на фотографии Джона смотрит в сторону над горящими свечами, воткнутыми в торт, а улыбка Эйприл больше напоминает гримасу.
Но Шейн все равно таскает с собой эту фотографию, как будто даже сейчас притворяется перед самим собой - притворяется, что этим женщине и ребенку он небезразличен.
Коп, между тем, говорит вот эту странную вещь насчет подозрения Эйприл в чем-то противозаконном, и Шейн оборачивается, держа в одной руке бумажник, а в другой - полароидную карточку.
- Эй, приятель, - говорит он, стараясь, чтобы его голос звучал дружелюбно - вроде как мы тут все заодно, одна команда, - это все круто, но перестань, ага? Перестань пугать мою жену - у нее выдалось то еще утро, наш ребенок пропал, и ты...
Эйприл дергает молнию на своей сумке, неудобно прижимая ее к животу, сумка переворачивается, извергая из себя разный хлам, и по дешевому ламинату номера прямо к ногам копа скользит плотно набитый пакет с травкой.
Шейн моментально чувствует, как меняется атмосфера в номере - как будто воздух резко тяжелеет.
Он протягивает в сторону копа руку с фотографий, разворачивая ладонь.
- Спокойно. Уверен, это можно объяснить.
Господи, Эйприл, думает он, просто заткнись. Это не мое, да? Ты думаешь, этот парень не слышал таких глупых слов миллион раз?
Это не мое - все так говорят.
Есть и другая мысль - господи, Эйприл, зачем тебе травка - но Шейн ее откидывает в сторону.
Не сейчас.
- Офицер, пожалуйста. Это наверняка даже не трава. Просто какая-то ерунда.
Коп на него даже не смотрит - ярко-розовая экзема на его лице с такого ракурса напоминает Шейну очертания какого-то среднезападного штата. Айдахо? Айовы?
- Мэм, отойдите к стене. Не приближайтесь. У вас есть еще что-либо, запрещенное к перевозке или распространению?
Он наклоняется, поднимает пакет, придирчиво взвешивает в руке - и снова улыбается той же мертвой улыбкой.
- Здесь пара фунтов. Сколько границ штата вы пересекли с этой хреновиной, чертовы коммуняки?
- Ты в своем уме?! - взрывается Шейн, которому начинает казаться, что этот коп не только самый громадный, но и самый тупой из всех, кого Шейну доводилось встречать. - Если бы она знала, что у нее в сумке два фунта травы - стала бы она выворачивать сумку перел полицейским, сам подумай! Просто пошевели своей гребаной извилиной!..
Он шагает к копу - все еще с бумажником и фотографией в руках - шагает, ничего такого не имея в виду, но коп дергает из кобуры пушку, взводит курок.
Этот звук - Шейн уверен, что это все какой-то гребаный сон, но тут же останавливается. Его тело будто само замирает, услышав этот короткий сухой звук.
- Эй, - опять говорит он. - Не надо, окей? Убери пушку. Посмотри на мои документы, все нормально. Я коп. Мы обязательно разберемся.
- Обязательно, - согласно кивает коп. - В участке. Ты, надень-ка вот это.
Одной рукой он снимает с пояса наручники и кидает их Эйприл, дуло его револьвера намекает Шейну, что сейчас не время возражать.
- Давай, давай, коммунистическая сучка... Я не собираюсь торчать здесь, пока не пришли олени! - рявкает коп, когда, по его мнению, Эйприл уж слишком долго возится.
Он просто спятил, понимает Шейн. Этот коп - чертов псих.
Болтает про коммунистов, про оленей - да он, наверное, даже не коп. Украл форму и машину.
Украл - или снял с тела, и эта мысль Шейну совсем не по вкусу.
Он быстро смотрит под кровать, на которой спал - там, на дне рюкзака, в запертой коробке его беретта.
Коп будто мысли его читает, качает головой.
- Нет, приятель, - передразнивает он Шейна. - Даже не думай. Выходи из номера. Ты первый, она за тобой.
Под прицелом револьвера Шейн идет к двери, держа руки на виду - одна часть его сознания знает, как важно не нервировать человека с пушкой, вторая бьется в панике, утверждая, что они во власти психопата.
И вторая побеждает.
Выйдя из номера, Шейн резко шагает в сторону, освобождая Эйприл путь, дергается назад, чтобы задержать копа.
- Эйприл, беги!
Пусть сбежит, пусть вызовет настоящую полицию, вызовет помощь, думает Шейн, врезаясь всей массой в этого громилу в полицейской форме. Внутри копа будто что-то хлюпает, вблизи от него просто несет потом и чем-то еще, таким сладковато-мерзким, но даже этот рывок, в который Шейн, находящийся в хорошей форме, вкладывает все силы, не производит на копа особого впечатления. Тот размахивается и бьет Шейна в лицо рукоятью револьвера - так, что Шейна оглушает на пару секунд, но за эти пару секунд коп уже успевает схватить Эйприл за руку, толкнуть на тачку. Она врезается в полицейский форд - наверное, сильно, думает Шейн. Так сильно, что едва ли сможет бежать.
А потом Шейн пытается встать - и даже почти встает, когда коп помогает ему в этом, но только для того, чтобы приложить его башкой об дверь номера.
В следующий раз Шейн снова сцепляется с реальностью уже в форде.
Они с Эйприл на заднем сиденье полицейского форда - мелкоячеистая сетка отделяет их от копа за рулем.
Тот встречает взгляд Шейна в зеркале заднего вида, подмигивает ему:
- Я дам тебе трахнуть ее первым, - говорит он - и Шейну кажется, что он ослышался.
Я дам тебе трахнуть ее первым, Малыш, говорит в его голове сержант Эндрю Скотт.
Форд проносится мимо указателя "Безнадега - 18 миль".
И вот тогда-то Шейн вспоминает - это все с ними уже было.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Этого не может быть, думает Шейн. Не может, просто не может - и в то же время буквально все кажется ему знакомым. Есть такое французское словечко, вспоминает Шейн - что-то, похожее на название презервативов. Вроде как когда тебе кажется, что все это с тобой уже было, только сейчас, Шейн готов поклясться в этом, ему ни хера не кажется. Все это с ним уже было - и потертый кожзам заднего сиденья, лоснящийся от сотен чужих задниц, которые катались на этом месте раньше. И солоноватый привкус во рту. И легкий звон в голове, и наливающаяся шишка чуть правее затылка от того, как коп его приложил - только сейчас об дверь мотельного номера, а не об тачку.
Шейн даже прикладывает руку к носу с осторожностью, продиктованной многочисленными опытами - но нос цел.
И его руки - вот еще что важно, его руки свободны.
Зато руки Эйприл в наручниках, сцеплены впереди.
Это как одна из этих дурацких игр: две практически идентичные картинки, найди десять отличий; Шейн такие терпеть не может - не хватает, наверное, терпения на то, чтобы сидеть и сличать рисунки деталь за деталью.
Но сейчас это никакая не игра - вообще ни разу не игра, и когда коп к нему обращается, Шейн дергается, но не отвечает.
Взгляд Эйприл отбивает у него охоту рот открывать - неожиданный эффект, потому что он обычно бесился, стоило ей многозначительно на него посмотреть с этим своим выражением "я же тебе говорила".
Наверное, дело в том, что сейчас у нее другое выражение. Не "я же тебе говорила", а что-то, в понимании Шейна близкое к "блядь, мы снова здесь".
И да, все так: блядь, они снова здесь.
Снова в этой гребаной Безнадеге.
И это, конечно, какое-то форменное безумие, то, что Шейн помнит, как они приехали сюда в первый раз. Помнит все, через что прошли - помнит все, что вместили те сутки, не помнит только, как им удалось выбраться в тот раз - и удалось ли вообще.
Но одно он знает наверняка - нужно не дать копу привезти их в город на своих правилах.
Он торопливо вспоминает все, что знает об этом форде - как никак, несколько часов за его рулем провел, когда они пытались уехать из этого сраного города.
Одно знает - нельзя дать копу добраться до Безнадеги. Иначе все. Они снова там застрянут.
Разглядывает крепления сетки - стойки салона усилены, сетка сидит плотно, но на самом ли деле плотно. Тачка старая, свое отпахала, не иначе - Шейну ли не знать о финансировании полицейских участков маленьких городков.
- Пригнись к полу и не высовывайся, - говорит он Эйприл.
Потому что собирается вытащить их отсюда. Потому что собирается не дать всей этой хуйне вернуться снова.
А еще его пиздец пугает это - то, что он помнит. То, что он знает - об Эйприл, и то, что Эйприл знает о нем. То, что они узнали друг о друге, когда прокатились на этой гребаной карусели в первый раз.
Нет, Шейн не отрицает важность доверия, честности и всей вот такой херни для брака - отнюдь. Разумеется, считает он, нужно доверять друг другу, нужно быть честными друг с другом... До определенных пределов, потому что есть вещи, которые должны быть похоронены и больше никогда не всплывать. Такие вещи, которые могут уничтожить все - не любовь, конечно, потому что где они с Эйприл, и где любовь, но даже то, что еще оставалось. То, что хоть когда-то было. Даже память могут уничтожить эти вещи - такие, как правда о Говарде Берри и о том, что он проделывал со своими несовершеннолетними дочерьми. Такие, как правда о том, как бравые американские морпехи поступали с гражданским населением в захваченных деревушках Вьетконга.
Шейн поспешно отмахивается от этого, прячет это все подальше.

- Пора, папа, - неожиданно ясно говорит сломанная рация с турбины - пластиковый корпус расколот, провода торчат наружу - голосом Джоны, как будто сын читает в мыслях Шейна.
Коп рычит - ну, по крайней мере, рычит - это самое близкое, что приходит Шейну на ум, когда коп начинает издавать эти звуки, с трудом вырывающиеся из его огромного горла, как будто им там что-то мешает.
- Папа! Пора! - повторяет Джона уже громче, и коп отпускает одной рукой руль, сжимает кулак и лупит кулаком по и так сломанной рации.
- Заткнись, сраный коммуняка! - вопит он под треск крошашегося пластика. Шейн будто в замедленной съемке видит, как острые пластиковые осколки вонзаются в огромный кулак копа, как из этих порезов показывается кровь, слишком темная, слишком густая, но все же кровь, а не то, что было в жилах мистера Берри, который охотился на Эйприл в кукурузе.
- Заткнись, олений выблядок! - снова вопит коп, пока форд вихляет по пустой дороге. Из рации уже доносится только шипение и хрипы, но коп все не унимается, и Шейн думает - ну да, пора.
Он откидывается на сиденье, подтягивает к груди ноги и со всей силы пинает сетку, отделяющую заднее сиденье от передних.
Хр-р-рясь!
Сетка вздрагивает, уставший металл скрежещет.
- А ну что это ты удумал, чертов комми! - коп, отвлекаясь от рации, оборачивается, форд заносит так, что правые колеса скользят по обочине, поднимая в воздух облако пыли и мелких камешков. - А ну прекрати!
- Отсоси! - рычит Шейн, которого никто в целом мире не назвал бы вежливым, интеллигентным парнем.
И пинает чертову решетку еще раз, собирая все силы.
От удара, ему кажется, у него колени сводит, сопротивление сетки отдается в икрах, но это помогает - сетка справа отрывается от стойки, и Шейн пинает снова, пока коп возится, пытаясь вытащить пушку.
Сетка окончательно сдается, вываливается вперед, мешая копу, и следующий пинок Шейн адресует уже кольту в его руке, выбивая нахрен оружие.
Коп бросает руль, но, видимо, забывает ногу на педали газа, потому что неуправляемый форд несется по шоссе, закладывая крутые виражи, отчего всех его пассажиров трясет и кидает в разные стороны.
А затем происходит ожидаемое: пока Шейн, перелезший вперед, и коп борятся за валяющийся у копа под ногами кольт, причем шансы Шейна невелики в этой драке - он знает это, отлично знает, помнит, что этот громила силен как бык, но это ему не мешает, даже наоборот, только подстегивает, подстегивает мысль о том, что ему есть, кого защищать, - форд выносит с шоссе.
Тяжелая тачка проламывает невысокий подлесок, сваливаясь с обочины на полной скорости, левая сторона отрывается от земли, колеса прокручиваются в воздухе, инерция бросает Шейна назад и на дверь, но в конечном итоге это спасает ему жизнь, когда форд на полном ходу врезается в толстый ствол сросшегося дерева.
Металл скрипит, сминаясь, удар такой силы, что коп, не пристегнутый, вылетает вперед, на капот, прямо через лобовое стекло, разбивая его головой.
И тачка останавливается.

Шейн встряхивается, приходя в себя, наклоняется к Эйприл.
- Сладкая? Жива?
Жива, и Шейн не тратит времени, лезет через выбитую сетку вперед, отталкивая копа, который уже начинает шевелиться.
Пальцы Шейна ложатся на кольт в ногах копа, он поднимает револьвер, а дальше ему хватает двух секунд: взвести курок, оттянуть предохранитель, приставить дуло к затылку копа.
- Третьего раза не будет, сука! - обещает Шейн, нажимая спуск.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Мозги копа разлетаются по смятому капоту, по осколкам лобового стекла.
Шейн, держащийся за подголовник сиденья копа, едва не вывалившийся следом за ним на капот, опускает револьвер, подтягивается, перелезая на передние сиденья, дергает ручку двери - и наконец-то оказывается снаружи. Обходит форд сзади, открывает дверь Эйприл - она тоже выбирается, неуклюже из-за наручников.
Они смотрят друг на друга - Шейн не знает, о чем думает жена, но одновременно и хочет, и не хочет, чтобы она заговорила о том, что все это значит. О том, что они друг о друге знают. О том, что им удалось или не удалось в первый раз.
Это второй шанс? Это наказание?
Шейн не знает и этого.
- Нет, - он мотает головой, чувствуя, как это движение отдается за глазницами и в затылке. - Не верю. Не верю, что это вообще с нами происходит, только знаешь что, сладкая, похер на это. Верю или нет - оно происходит.
Может быть, у Эйприл выйдет спрятаться за нереальность происходящего - в прошлый раз у нее отлично получалось играть по старым правилам, игнорировать то, что она не хотела принимать в расчет, как она это сделала на шоссе, где он ее изнасиловал где они занялись грубым, быстрым сексом возле этого самого форда. Она хотела этого не меньше, чем он - текла ему на пальцы, кончила, стоило ему дотронуться до нее там как следует - но тут же перечеркнула все, вцепилась ему, условно говоря, в глотку, обвинила, напомнила, почему не хочет секса с ним...
В это ты веришь, хочет спросить Шейн, которого никак не отпустит - все, что с ними произошло, никак не отпустит. Говард Берри в кукурузе, голоса по радио, сержант Скотт и та вьетконговская девчонка в баре - и еще секс. Их с Эйприл гребаный секс - впервые за три года, и это же не совпадение, просто не может быть совпадением то, что она дала ему именно здесь, в этом - он долго подбирает слово - месте.
Веришь в то, что мы оказались здесь не случайно?
Но, даже если это и так, это не то место, где Шейн хочет задержаться. Не то, где, как он считает, они сумеют найти Джону.
Это плохое место - Безнадега плохое место, место для всего того, с чем они уже столкнулись - для педофила, насилующего собственных дочерей и скрывающегося под благообразной личиной преуспевающего дантиста. Для сержанта, насилующего детей в захваченной вьетнамской деревне.
Для человека, который хотел убить свою жену, говорит Шейну знакомый голос - до боли знакомый, и Шейн дергается, как от удара.
Разве это не место для тебя, Малыш?

Шейн говорит себе успокоиться. Говорит себе не слушать этот голос. Говорит себе, что все не так.
Только все так, и Желтая Малышка была - и Шейн сейчас очень хорошо помнит, как все было, даже чертовы запахи: горящего тростника, жидкой грязи между хижинами, пота. Столько лет не вспоминал - а сейчас вот оно, все здесь.
Как будто все было только вчера.
Он кивает на слова Эйприл, наклоняется над телом копа на переднем сиденье форда - огромному телу, нет, парень реально просто огромный.
Его далеко вытряхнуло вперед, он плечами застрял в лобовом стекле, зацепившись ногами за сиденье, и Шейн шарит по его поясу, отыскивая карманы в форменных брюках, чтобы добраться до ключа от наручников.
Шарит в ближайшем кармане, вытаскивает все, что там есть - выцветший чек с заправки, смятый фантик от конфеты, пластиковая ярко-желтая пуговица. Ключа нет. Шейн сует кольт за пояс за спиной, снова тянется к телу.
- Сейчас, должно быть, в другом кармане, - говорит Шейн. Ему не нужно оборачиваться, чтобы представлять, с каким лицом Эйприл сейчас за ним наблюдает - ну конечно, ее муж-неудачник не может справиться даже с такой элементарной просьбой.
Не может найти гребаный ключ от наручников - а что он вообще может? Получить детектива? Заработать денег? Привезти их в Нью-Йорк на свадьбу ее сестры без того, чтобы угодить в такую вот хренотень? Сделать ей нормального ребенка?
Может, спасти их чертов брак?
Ему приходится выволочь копа из тачки - обхватить его подмышками обеими руками, потянуть на себя, заливая все вокруг кровью из простреленной головы копа. Кровью с частичками мозгов и костей - оставляя эту массу на руле, на приборной панели, на своих руках.
Он прижимает к себе труп, вытягивая его из тачки, форд скрипит, покачивается на рессорах, Шейн думает, что надорвется - мертвец весит ужасно много, кажется просто непреподъемным, с каждым рывком на форд и Шейна с дерева, в которое врезалась тачка, сыпется листва.
Наконец ему удается выволочь тело копа на землю, оставив густой яркий кровавый след.
Шейн ни за что бы не признался в этом, но все это время ему казалось, что коп окажется жив - несмотря на дыру в башке, проделанную сорок пятым, он окажется жив, и вот-вот схватит его, Шейна, обхватит своими руками, вцепится ему в лицо, прижмется к его лицу своей разможженой головой...
И когда почти так и происходит, Шейн даже не удивлен - напротив, чувствует что-то вроде облегчения, когда коп, уже лежа на земле, поворачивает голову к Шейну.
Шейн выстрелил ему почти в затылок и чуть вниз, так что лицо у трупа разворочено, осколки зубов белеют на фоне ярко-красного, похожего на разлитый джем. Чудом уцелевший один глаз смотрит прямо в глаза Шейну.
- Тэкс, - говорит коп, выплевывая кровь. - Тэкс!
Шейн тянется за револьвером, отшатываясь - впрочем, он не уверен, что второй выстрел поможет больше, но тут коп снова кашляет, выплевывая фонтан крови, его тело содрогается, руки инстинктивно поднимаются к груди, и вот теперь, несколько раз дернувшись, он умирает окончательно.
Шейн осторожно проверяет пульс - мертв.
- Так бывает, - говорит он Эйприл - но на самом деле, чтобы успокоить себя. - Пуля прошла навылет, он пожил еще немного...
Так бывает - но это чушь. Здесь, в Безнадеге, совсем другие объяснения.

Он обыскивает копа, но ключа по-прежнему нет. Потом обыскивает форд, заглядывает в бардачок, под сиденье, даже под гребаные резиновые коврики - ключей от браслетов нет.
Шейн выпрямляется, стирает с лица пот - становится все жарче, утро сменяется летним днем - оборачивается к Эйприл.
- У него нет ключей.
Обегает ее взглядом - растрепанную, с руками, сцепленными впереди. Думает о том рисунке, который лежит у него в кармане.
Думает о том, что она не может снять наручники.
Думает о том, что сейчас ему не обязательно скручивать ее майкой, потому что она и так лишена возможности особо сопротивляться.
Думает о том, что может с ней сделать. Что хочет с ней сделать.
О том, что она хочет, чтобы он с ней сделал.

Шагает к ней, протягивая руку - и поднимает наручники за короткую цепочку между ними, разглядывая туго сидящие браслеты.
Те же самые, что в прошлый раз были на нем - или такие же.
- Давай вернемся в мотель. Я придумаю что-нибудь. Может, там есть ножовка или что-то типа того.
Шейн хочет думать, что они смогут вернуться - они же не доехали до Безнадеги. То, что водило их кругами, еще не должно подействовать.
- Ты запомнила дорогу? Долго мы ехали до того, как я очнулся?

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Эйприл выплескивает на него свое раздражение, как делала это миллионы раз по любому поводу - он оставил грязную майку на стуле в спальне, а не отнес ее сразу же в корзину с грязным бельем, или отпил сока из бутылки, вытащив ее из холодильника, или отрезал кусок хлеба тем же ножом, которым только что размазывал арахисовое масло, или, просто кошмар, не пошел в душ спустя полчаса с того момента, как пришел домой...И миллионы - миллионы, не меньше - других "или".
И впрочем, толстокожий Шейн долгое время не реагировал на эти придирки - Эйприл всегда была нервной, всегда была готовой взорваться по любому поводу, всегда была на взводе, когда они не трахались, и, если уж на то пошло, никогда не была ни нежной, ни терпимой, ни понимающей. Эйприл всегда была Эйприл - и нельзя было сказать, чтобы Шейн женился на ней, питая иллюзии.
Безусловно, как выяснилось, она хранила немало тайн - грязных тайн, стыдных тайн, о которых не хотела распространяться, но в том, что касалось ее самой, она ему не лгала.
Не лгала ли, спрашивает он себя.
Правда ли не лгала?
А как насчет рисунка? Как насчет рисунков? Как насчет того вчерашнего дня, когда она раздвигала перед ним ноги, когда хотела, чтобы он был в ней, глубоко и сильно?
Это не было ложью? Или были ложью ее отказы последние три года?
Это была не она - вот что, это с ней сделала Безнадега - с ними обоими. Это место - оно заставило Эйприл хотеть секса, а его - хотеть даже больше.
Хочешь услышать, как она визжит, всплывает в памяти.
Шейн морщится, а потом это раздражение, подстегнутое злым взглядом жены, ее злобным тоном - о, этот тон, тон, который Шейну так хорошо знаком! - вскипает в нем, переливаясь через край.
Он снова дергает цепочку, наслаждаясь - и признаваясь себе, что наслаждается - тем, как Эйприл мало что может поделать с этим. Тем, что у нее в буквальном смысле связаны руки - как будто она...
Шейн долго подыскивает правильное слово, а потом сам удивляется тому, что оно было рядом: как будто она его пленница.
Арестована им - например вот так. Арестована, поймана, захвачена силой - принадлежит ему.
Так, как должна принадлежать - будучи его женой, его женщиной.
- Не разговаривай со мной так, сладкая, - говорит Шейн негромко. - Не надо.
Это же так просто - засунуть себе в задницу свою стервозность, не так ли? Или у нее проблемы с этим? Проблемы с тем, что она хочет засунуть себе в задницу кое-что другое?
- Не разговаривай со мной так, как будто я кретин.
Возможно, сейчас не лучшее время для выяснения отношений - на обочине, возле съехавшего с дороги форда, врезавшегося в дерево, обособленно торчащее в мелком подлеске, возле трупа копа, который, Шейн поклясться может, уже начал вонять и уж точно привлек чертову тучу мух.
А возможно - как раз лучшее, потому что здесь не Джоны. Потому что сейчас им не нужно делать вид, что между ними все в порядке, не нужно прикидываться, понижать голос, сдерживаться. Можно орать
стонать
можно сказать друг другу то, что столько времени копилось.
О том, что Эйприл хочет развода. О том, что Шейн хочет развода...
Эта мысль Шейна отрезвляет: он не хочет.
Даже сейчас не хочет.
- Мне плевать, что там у тебя за фобия, плевать, что ты там пережила в детстве, сладкая, но сейчас тебе лучше меня не бесить - понимаешь? Я не угрожаю тебе, Эйприл, но если ты правда все помнишь, если так хорошо помнишь прошлый раз, то знаешь, чем это может закончиться. Амбаром. Кольтом. Битой с гвоздями. Вот что это за игра - и я, черт возьми, не собираюсь в нее играть!

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
И с чего он думал, что Эйприл внемлет его словам? С чего решил, что она поработает над своим сучьим тоном, хоть раз в жизни попробует встать на его место, подумает - а как там ему? Как там, блядь, ее мужу? Хоть раз попробует вести себя не как сука, чтобы сделать их совместную жизнь хотя бы немного тепимее?
Это все не про Эйприл. Это все не про Эйприл и не про Шейна - но сейчас он думает, что уступить должна она. Даже мысли нет, чтобы самому отойти в сторону - куда там. Она должна уступить, шепчет что-то в голове Шейна.
Заставь ее уступить.
Заставь ее быть послушной, тихой - ты знаешь, что для этого требуется, ведь знаешь? Ты ведь думал об этом - думал, когда подвозил надравшегося в баре Дэйва Херста домой, чтобы тот не садился за руль, и волок его, закинув его руку себе на плечо, от тачки до его дома, а его жена встречала вас на пороге, ярко-накрашенная, чтобы скрыть свежий синяк под глазом, кутающаяся в кофты с длинным рукавом даже летом, жарким джорджийским летом, потому что синяки у нее были и на руках.
Но зато Одри никогда не говорила с Дэйвом таким сучьим тоном - открывала дверь, помогала Шейну дотащить ее грузного, в прошлом игравшего в футбол в позиции защитника, мужа до дивана, стаскивала с него ботинки, приносила холодного пива из холодильника, едва он открывал рот... И дети - каждый год она рожала по ребенку, шестеро за семь лет их брака.
Ты знаешь, что сделать, Малыш.
Знаешь, как заставить эту суку - суку, на которой ты женился - уважать себя. Как заставить ее быть послушной. Как заставить ее делать все - все, что тебе хочется. Раздвигать ноги. Приносить пиво. Молчать.

В нем есть это - Шейн не хочет признавать это, но отрицать тоже бессмысленно, а теперь и Эйприл знает, что в нем это есть, сидит, как червяк в нормальном на вид яблоке.
А может, она и всегда об это знала - не так, как знают таблицу умножения или имя президента, но так, как знают в детстве, что под кроватью прячется Бугимен. Только у Эйприл свой Бугимен - сначала им был ее отец, а потом она вышла за человека, который может заставить ее быть хорошей женой.
Заставить силой.

Шейн трясет головой, будто китайская игрушка на автомобильной торпеде, но, опуская взгляд, понимает, что все еще держит Эйприл за цепочку между браслетами - держит так крепко, что звенья цепи оставили глубокие следы в его ладони.
И сжимает кулак еще сильнее, когда она говорит о том, о чем нельзя говорить.
О самой страшной тайне Шейна, так она это называет - и привкус пафоса этих слов кривит ухмылку на лице Шейна.
Значит, его самая страшная тайна?
- А если нет? - спрашивает Шейн, подтягивая Эйприл за наручники поближе, чувствуя идущий от нее легкий запах пота - поездка на заднем сиденье непроветриваемой душной тачки сказалась на них обоих. - Если это не самая страшная тайна? Если я все равно буду трогать тебя?
И он делает это - касается ее, заводит ладонь ей на влажную шею под волосами, сжимает пальцы, по-прежнему держа за цепочку.
как будто она его собственность
Они никогда не говорили об этом, но ей нравилось - и Шейн знал, что ей нравится - когда он вел себя так, как в вечер их первой встречи. Как будто не существовало варианта, когда она говорила "нет" - когда он прикасался к ней, целовал ее, трахал ее именно так, как хотел, как будто ее желания не имели значения, как будто их можно было не брать в расчет.
Может, все и поломалось, когда появилось это гребаное "нет" - когда он стал слушать ее "нет"?
Под его ботинками едва слышно хрустит сухая прошлогодняя листва, яркий фантик из кармана копа. Воздух - влажный, жаркий, как воздух в комнате с закрытыми окнами, в которой долго занимались сексом - застывает, лес будто онемел, замер.
Только в отдалении тянет дымом - дымом с горящих полей тростника.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]Шейн ухмыляется еще шире, когда она дергается, как будто хочет сбросить его руку.
Не выходит - конечно, не выходит, зато взгляд Эйприл полон...
Он, наверное, понимает это как любопытство - дразнящее такое любопытство, как далеко он - они оба - могут зайти в этой игре. Как это будет - снова? Понравится, как понравилось в прошлый раз?
- Правда хочешь выяснить это? - спрашивает Шейн - или что-то внутри него. Что-то, что есть всегда, но только здесь, в Безнадеге или рядом с ней, настолько сильно.
Он хочет, признает Шейн - хочет узнать об Эйприл все, потому что это сделает их действительно ближе. Все эти гнусные, отвратительные вещи - тайны, которые они хранили в себе - с годами никуда не исчезали, напротив, будто нарыв, разрастались под кожей, пока не пришло время, и Шейн хочет избавиться от того, что тяготит его, но вот хочет ли этого Эйприл?
Она явно дала понять, что не хочет этого разговора, и прямо сейчас Шейн думает, что знает, чего она хочет - по крайней мере, раньше у него получалось угадывать.
Но она говорит о Джоне - и как и в прошлый раз, имя сына что-то делает. Заглушает шепот, звучащий в ушах Шейна.
Он смотрит, как она облизывает губы, но тут же моргает, роняет руку с ее шее, отпускает цепочку между наручниками.
- Судя по всему, не так мы делаем все, - огрызается Шейн - его из себя выводит этот тон Эйприл, с которым она изрекает очевидные вещи, как будто только этого должно хватить или как будто Шейн сейчас должен догадаться, как сделать все так.

Он никогда не был силен в этом - в угадайке. Так себе качество для копа, который хочет стать детективом, так что Шейн старался - наблюдал за людьми, пытался предугадать их действия и поступки. Жители Мариэтты - по большей части предсказуемые и не склонные к внезапным решениям - служили хорошей тренировочной площадкой, но в том, что касалось Эйприл, Шейн был уверен всего в двух вещах: ей нравилось с ним трахаться, по крайней мере, раньше, и она не хотела за него выходить.
Никогда не хотела - даже когда узнала, что беременна. Хотела избавиться от Джоны, даже не сказав ему.

Эта мысль окончательно стирает ухмылку с лица Шейна - может, дело в этом? В самом деле в этом?
Что они делают не так - остаются рядом? Поженились и двенадцать лет тащат эту лямку, делая друг друга несчастными? Друг друга и Джону?
Может, в этом все дело - и пора прекратить? Как угодно, любым способом?
Шейн смотрит по ноги, на свои ботинки, на легкие резиновые кеды Эйприл, собираясь с тем, чтобы спросить у нее то, что давно вертится у него на языке.
- Ты когда-нибудь была со мной...
Шейн не успевает договорить: поднимая взгляд на Эйприл, он видит, что она смотрит ему за спину, и на ее лице застывшей маской проступает потрясение.
Она опять здесь, говорит Эйприл, и Шейн сначала хочет спросить, о ком она говорит, а потом пронзительная догадка заставляет его обернуться, выхватывая кольт, забранный у мертвого копа.

Это и правда она. Ту Линь, ее звали Ту Линь, и сейчас, кроме короткой юбки и атласного лифчика с вышитыми бисером тузами пика, на ней еще и плетеная шляпа, нон, придерживаемая шелковым шнурком под подбородком.
Она еле идет - спотыкаясь, едва переставляя ноги, покрытые кровью, грязью и синяками, порванные чулки полуспущены, туфель на ней больше нет. Она тянет вперед руки, как гребаный зомби, и Шейн отступает, делает этот чертов шаг назад, как будто не может поверить своим глазам.
А потом останавливается - может, это и было то неправильное, что он сделал в прошлый раз?
Оставил ее в том баре? С сержантом Скоттом?
Это не по-настоящему, твердит ему здравый смысл. Девчонка мертва, очень давно мертва - Шейн был среди тех, кто убил похоронил ее, но вот она, прямо здесь, перед ним, спотыкается, приваливается на миг к белому капоту полицейского форда, отталкивается от него, оставляя отпечаток пальцев.
Потом она падает на колени - соломенная шляпа, низко надвинутая вперед, так и не дает заглянуть ей в лицо, но по тому, как дрожат тощие плечи, Шейн понимает, что она не то плачет, не то в шоке.
Может, это шанс - что-то исправить?
Здравый смысл говорит ему, что это невозможно, но Шейн все равно прячет кольт обратно за пояс сзади, шагает вперед, надеясь, что не напугает девчонку.
- Эй? Ту Линь, да? Не бойся, ок? Мы просто хотим помочь... Давай я посажу тебя на сиденье, хорошо? В машину?
У Шейна есть этот тон - тон хорошего парня, хорошего копа из маленького городка на юге, тон, который должен успокаивать и внушать доверие, и сейчас Шейн говорит именно этим тоном: все хорошо, мэм, все будет хорошо, сейчас я наведу здесь порядок.
Он подходит к стоящей на коленях девчонке, стараясь ее не напугать, наклоняется, показывая ей пустые ладони.
- Давай? Сможешь встать на ноги? Просто обхвати мою руку и...
Девчонка вскидывает голову - ее лицо обезображено, глаза выжжены, и Шейн отлично помнит, чья сигара сделала это - на щеке грубо вырезан пиковый туз, кровь уже почернела и запеклась. Она улыбается, нескольких передних зубов не хватает, на их месте обломки и кровь, засохшая на подбородке.
- Ту Линь сделать все, что ей сказать белый хозяин, - высоко и тонко выговаривает она с акцентом.
Шейн не успевает отшатнуться, как она выкидывает руку и хватает его за предплечье. У нее ледяные пальцы, нескольких ногтей нет, под другими запеклась кровь и земля, как будто она рыла землю. Ну да, мелькает в голове Шейна дурная мысль, они же ее похоронили, а значит, ей пришлось прокопать себе дорогу назад, выбираясь из могилы, чтобы прийти за ним.
Она смотрит прямо на него своими ужасающими пустыми глазницами, улыбается все шире, пока нижняя губа не трескается и свежая струйка крови не стекает по подбородку на грудь, едва прикрытую атласным ярким лифчиком.
- Хозяин? - спрашивает девчонка, сжимая пальцы - и она на вид меньше Шейна раза в два, но он не может скинуть ее хватку, никак не может избавиться от этого липкого ледяного прикосновения.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Она держит его за запястье, чуть выше кисти, обхватывая липкими холодными пальцами. От этого прикосновения у него встают дыбом короткие темные волосы на руке, на шее, но хуже другое - то, что она как будто ему внутрь забирается, в голову свои ледяные пальцы сует, и Шейн чувствует, как она там ковыряется, перебирает, царапает нежную ткань мозга засохшей кровавой коркой на месте содранных ногтей.
Это чудовищно. Отвратительно. Не больно, но, господи помилуй, до чего же противно - как будто что-то чужое влезло в ухо и кружится в черепе, давит.
Шейн встряхивает головой, пытается отпрянуть - но не может. Не может, как будто мертвая вьетнамская девочка в самом деле может удержать его на месте.
Значит, может.
А потом она говорит - не вот так, не с помощью рта. Ее голос звучит прямо в его мозгу, тонкий, высокий, полный нескрываемого ликования.
- Я нашла каждого из вас. Нашла каждого из вас, моих мальчиков! - на миг ее голос становится голосом сержанта Скотта, но тут же снова делается голосом маленькой девочки. - Ты же не думал, что сможешь спрятаться от меня? Спрятаться от себя? Шейн Бротиген, я шла за тобой по следам - шла на запах, помня вкус твоего пота, помня запах твоей спермы... Твоей - и всех остальных. Мне не нужны глаза - так он сказал? Тот, кто первым объявил, что я ваша добыча. Он сказал, что мне не нужны глаза - что я не достойна смотреть на американских парней, которые подарят моей стране демократию, спасут от коммунизма... Что вы подарили мне?
Шейн снова пытается вырваться, но ее голос звучит все громче - громче и пронзительнее, пока он не теряется в этом шуме, в этих словах, звучащих прямо в его голове, как будто он превратился в гребаное радио.
- Вы подарили мне это!
И к голосу прибавляется другое - воспоминания. Яркие, необычайно живые - а Шейн уже почти убедил себя, что забыл.
Это давно к нему не возвращалось, даже в кошмарах, и, что сказать, он и правда позабыл кое-какие детали. Забыл, как она захныкала, когда Билл Келли перевернул ее на живот и наступил на затылок тяжелым ботинком, вдавливая лицо в грязь.
Забыл, как армейский жетон бил его по груди с каждым движением. Забыл глухое блуп-блуп-блуп лопастей санитарного вертолета в отдалении.
Шейн отдал бы руку, чтобы забыть  - и это, и все остальное, но вот оно здесь, все здесь, яркое, живое, настоящее, и девчонка стискивает его руку еще крепче, вдавливая пальцы в кожу, тянет Шейна ниже, заставляя наклоняться к себе.
- И это! А еще вот это! Здесь это происходит со мной постоянно! Постоянно, Малыш! Вы - почти все вы - вернулись домой,вы жили, врали себе, что забыли, хотели забыть, а СО МНОЙ ЭТО ПРОДОЛЖАЛОСЬ!
Она визжит в его голове - этот визг сводит его с ума.
- Я просила смерти! Я хотела умереть! Но вам было мало! Ему было мало!.. Почему вы позволили ему делать это со мной? Почему делали сами?
У Шейна нет ответа - потому что могли? Потому что на несколько часов вообразили, что мы боги? Потому что были опьянены, одурманены этой данной над властью над чужими жизнями?
Девчонка вцепляется ему в запястье еще сильнее, улыбается, слизывает распухшим языком кровь, выступившую на нижней губе.
Ее голос, по-прежнему звучащий у Шейна в голове, становится тише, мягче.
- Ты сожалеешь. Я знаю, тебе жаль, я вижу это... Ты не прекратил это, но ты убил моего мучителя - и я могу дать тебе прощение... Ты хочешь прощение, Малыш? Хочешь, чтобы я простила тебя?
Шейн медленно кивает - конечно, он хочет. Он хочет этого больше всего - лишь бы перед глазами исчезли эти кошмарные картины, лишь бы она больше никогда не возвращалась, лишь бы отпустила его руку, оставила его голову. Это слишком больно. Слишком ужасно. Он не может так - не может жить с тем, что сделал...
- Дааа, - выдыхает девчонка почти сладострастно. - Ты не можешь. Не можешь с этим жить. Так давай. Давай, прекрати это - прекрати все. Вот мое прощение - возьми же...
Она не договаривает, голос обрывается, Шейн вздрагивает, вскрикивает - как будто ему вскрыли череп и сунули в мозги оголенный электрический провод.

Он отшатывается от того, что видит - Эйприл заносит камень над головой обернувшейся к ней девчонки, опускает его.
Девчонка отпускает руку Шейна, тянется к Эйприл, хватает ее за джинсы. Камень опускается с влажным, отвратительным звуком.
- Убирайшя!!! - шепеляво кричит Ту Линь так, что Шейна отталкивает эхо в его голове. - Убирайщя, ты, лживая фригидная штерва!
Пока Эйприл расправляется с девчонкой, Шейн, пошатываясь, отступает, едва поднимая кажущиеся сейчас тяжеленными ботинки.
Отступает, выдирает из-за спины кольт, цепляясь мушкой за шлицу ремня. У него дрожат руки - дрожат так, что когда Шейн берет в прицел Ту Линь, то уверен, что не попадет. Даже в стену сарая не попадет.
Возьми мое прощение, докатывается до него едва слышно. Вонь горящего тростника мешает вдохнуть, глаза слезятся от дыма и кислотного привкуса Агента Оранджа.
Тростник вымахивает выше человеческого роста - его массивные, темно-зеленые листья режут будто бритвы, проламываться через поле все равно что попытаться пройти между ножами мясорубки, так что они использовали огонь. Тростник горел долго, смрадно, зато потом можно было пройти - через эту вонь, через голые стебли, оставляющие на коже и форме жирные следы сажи. Но если не поджечь - листья режут, глубоко, до крови, у Шейна до сих пор осталось несколько бледных, давно заживших шрамов на плечах, как напоминание.
Как напоминание о том, где он был.

Кольт кажется неожиданно тяжелым и Шейн смотрит на него в своей руке с каким-то тупым удивлением. Взводит курок, барабан проворачивается, боек встает на место, готовый к удару.
- Я не должен был вернуться, - тихо говорит Шейн. - Эйприл! Оставь ее, она пришла не за тобой!
Это не ее кошмар, не ее тайна - эта девчонка не имеет к Эйприл никакого отношения.
Она пришла за Шейном - и единственный способ остановить ее, это взять предложенное.
Положить этому конец.
Получить прощение.
возьми, возьми, возьми
Шейн сует дуло кольта в рот, царапая небо, чувствуя на языке холодный привкус оружейной смазки. Отворачивается, закрывает глаза и нажимает спуск.

Ничего. Боек сухо и пусто щелкает, но на этом все - нет ни выстрела, ни краткого мига боли, ни следующего за этим освобождения. Только дым с горящих полей, разъедающий глаза, только горчащий вкус во рту.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Эйприл налетает на него - Шейн еще не врубился до конца, что случилось, не понимает, на каком он свете, а Эйприл набрасывается на него, орет - зло, по-настоящему зло, так, как орала, может, только до рождения Джоны, когда они ссорились по-настоящему, выплескивая раздражение, выплескивая недовольство, а не заметая все это под ковер, пока уродливые горы не начали бросаться в глаза и мешать жить вместе. Ссорились по-настоящему - и мирились по-настоящему, и сейчас крики Эйприл, то, как она его лупит - по плечам, по голове, куда дотягивается, задевает браслетами, цепочкой между ними, не сдерживаясь и безоглядно, Шейна отрезвляет.
Отрезвляет - вышибает этот липкий холодный шепот из его головы, он выковыривает себя из этого шепота, как муха из липкий смертельных нитей паутины, и ведь они в самом деле могли оказаться смертельными.
Он чуть было не вышиб себе мозги, понимает Шейн с каким-то привкусом дурного веселья.
Чуть было не проглотил пулю, не накормил себя свинцом.
Это настолько невероятная, дикая мысль, что Шейн не поверил бы, будь у него хотя бы малейший шанс не поверить.
Только шансов нет - у него саднит оцарапанное о ствол небо, на языке привкус оружейной смазки. Тяжелый коль оттягивает опущенную безвольно руку.

Он чуть было не вышиб себе мозги.
И снова - по кругу. По кругу гоняя эту мысль, пока ее смысл не начинает растворяться, дробиться, как запущенные в миксер продукты, пока он не смазывается в нечто удобоваримое, но тут же эта мысль возникает на поверхности вновь: он чуть было не вышиб себе мозги.
Почти вышиб - сунул пушку в рот и нажал на спуск. Кольт "питон", сорок пятый калибр - от его головы осталось бы меньше, чем от головы мертвой Ту Линь, на которой Эйприл как следует оторвалась.
Боль в ноге, куда приходится пинок Эйприл, заставляет его дернуться - будто проснуться. Отвлечься от этой мысли - ончутьбылоневышибсебемозги - которая сейчас встает выше деревьев и выше гор перед ним. Второй пинок, туда же - вот стерва! - заставляет отмереть.
Шейн моргает. Моргает, вытягивает руку, отпихивая Эйприл подальше, не давая ей приблизиться.
Она останавливается - больше не избивает его, стоит на месте, тяжело дыша - под тонкой застиранной майкой ее грудь высоко и резко поднимается. Говорит уже спокойнее - говорит, что если ему так охота умереть, то она это сделает. С радостью его прикончит.
Шейн даже не сомневается - в том, что с радостью, а вот насчет того, что ему охота умереть - нет, сэр, никак нет.
Ничего подобного - да и вообще, никогда не хотелось. Он волочил за собой это чувство вины, как Сизиф свой камень, волочил, зная, что это навсегда будет с ним, навсегда его - но никогда не позволил бы себе так легко соскочить. Его епитимья была другой - должность помощника шерифа в департаменте маленького южного городка. Никаких взяток - никогда. Никаких сделок - никогда. Никакого "я закрою глаза на ваше небольшое нарушение, сэр, а взамен".

Никогда - и даже когда Одри Херст загремела в больницу со сложным переломом руки, покрытая синяками с головы до ног, и все равно соврала, что просто упала с крыльца, как будто на ее шее не выделялись отчетливо отпечатки хватки пальцев, как и на руках, как на ногах, и Шейн полчаса просидел с ней в приемном покое, пока болеутоляющее не начало действовать, держа ее за руку, пока она не плакала - скулила от боли, а потом нашел Дэйва Херста в баре за две улицы от кабинета травматолога, и тот предложил Шейну двести, мать его, баксов и расслабиться - никаких сделок.
Шейн не взял деньги - но Одри все равно отказалась подать официальную жалобу. Отказалась восемь раз - столько раз Шейн приезжал к ней, выбирая время, когда был уверен, что Дэйва дома нет. На восьмой раз она сказала, что соседи сплетничают - пошли слухи, что помощник шерифа Шейн Бротиген зачастил к ней, пока мужа нет дома, и что если слухи дойдут до Дэйва...
Она не договорила, поежилась под легкой кофтой, осторожно придерживая у груди руку в гипсе на широкой желтой ленте, но Шейн все понял. Не допил кофе, встал, попрощался, вернулся в патрульную машину и уехал.
А через три дня вместе с Митчем Кэссиди подкараулил Дэйва Херста, когда тот, под завязку набравшийся дешевым виски в любимом баре, возвращался домой - и Дэйв до конца лета ковылял на костылях, неудобно зажимая левый под подмышкой загипсованной руки.
- Ударишь ее еще раз - и я переломаю тебе пальцы так, что ты никогда кулака не сожмешь, - пообещал Шейн ему на прощание в том переулке, даже не особенно стараясь изменить голос, пока Дэйв корчился на асфальте, пытаясь вдохнуть.
Жалобы на Шейна не последовало, хотя Дэйв достаточно кричал, как его избили и ограбили, должно быть эти сезонники, патлатые педерасты - с тех прошло три года и Шейн больше никогда не видел на Одри синяков. Если она и знала, что произошло, то не подавала вида, но на Рождество и День Труда всегда приносила в участок пирог, и не из магазина, а домашний. С Митчем Шейн тоже об этом не говорил - сделали и сделали, и если кто в участке заметил разбитые костяшки Бротигена, то до расспросов дело не дошло.
Сезонники, все так, согласились в управлении. Чертовы сезонники, а Дэйв просто попал им под руку.
И хотя Шейн никогда не сказал бы это вслух, но знал - им руководило не только желание помочь Одри, но и наивная, детская надежда на что-то вроде возможности искупления. Хотя бы шанса.

Так что нет - он никогда не выстрелил бы себе в рот, и, если честно, здесь - по эту сторону нормальности - этот список "я никогда" становится все короче.
Он так и держит Эйприл на расстоянии вытянутой руки, торопливо выщелкивает барабан кольта, крутит - ни одного патрона. Ни единого - хотя Шейн проверял, когда вышел из врезавшегося в дерево форда, прежде чем сунуть кольт за пояс. Проверял - и там был почти полный барабан, проверял - потому что это было рефлексом, привычкой, обязательным действием, отпечатавшимся на подкорке, доведенным до автоматизма.
А сейчас - барабан пуст.
Короткий, хриплый смешок режет по ушам - Шейн даже не понимает, что это его собственный смешок.
Он поднимает голову, выворачивая кисть, демонстрирует Эйприл откинутый пустой барабан.
- Видишь, сладкая? Видишь это? Тебе лучше взять камень, если хочешь меня убить. Что угодно взять - потому что этой пушкой ты разве что сможешь забить меня до смерти.
Слова о камне, о смерти - Шейн трет лицо сгибом локтя, проводит языком по ободранному небу. Ему это не приснилось, как не приснилась и Ту Линь.
То, что от нее осталось, лежит поодаль - тело, неестественно выгнутое, мертвое. Снова мертвое - и Шейн снова коротко, сдавленно фыркает, чувствуя, как ускользает реальность, как мир качается под ногами.
И только лицо Эйприл в фокусе - и к нему он и тянется.
Дергает ее за цепочку наручников, заводит ладонь, в которой по-прежнему сжимает кольт, бесполезный, как бесполезна игрушка, ей за затылок, притягивает ближе. Целует в зло изогнутые губы - целует, потому что не может иначе объяснить, как много всего в нем сейчас. Ждет, что она отшатнется, отпрянет, ударит его снова - и отпускает ее прежде, чем это случится.
- Мой отец отбывает пожизненное в Сан-Квентине, сладкая. За несколько изнасилований, два из которых закончились убийством. Так что если хочешь, то да, давай. Давай, скажи мне, что я гребаный психопат. Насильник и убийца. Потому что яблочко от яблони, сладкая. Не хочу, чтобы ты узнала об этом иначе - так, как узнала обо всем остальном. Нахуй. Ты узнаешь об этом от меня.

Его отец - не тот человек, за которого его мать вышла замуж, когда Шейну не было и двух лет, и после смерти которого переехала в Мариетту. Не тот, который учил Шейна рыбачить и уважать американский флаг. Не тот, который приходил на каждую игру Шейна, пока рак легких не приковал его к койке, а настоящий. Его настоящий отец - тот, о котором мать рассказала Шейну всего три года назад, перед своей смертью. Шейн не удержался, проверил ее слова - он, черт возьми, был копом, он должен был проверять все. Она не солгала - был такой человек. Был такой ублюдок, который однажды изнасиловал его мать - и в результате появился он, Шейн. Такой же, блядь, ублюдок - Ту Линь могла бы подтвердить.
- Мать не сделала аборта. Не сделала - и вот он я. Правда, охуенная новость? Охуенная новость, которая, если подумать, многое объясняет. Прибереги ее до Нью-Йорка. Или до слушания о разводе. Все равно у нас тут никаких тайн. Никаких, мать их так, тайн.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Он все ждет, когда Эйприл отшатнется, когда на ее лице проступит отвращение, готов даже к тому, что она ухватится за это оружие, которое он сам вкладывает ей в руки - к тому, что она в самом деле скажет все это, и заодно обвинит его, что это его вина, что Джона родился таким, каким родился. Он бы даже и об этом сказал первым, как будто это - то, что он первым воткнет в себя нож и провернет - сделает слова жены менее болезненными, но все же не сказал: не смог.
Просто не смог - и ждет, что она-то уж скажет. Не пройдет мимо.
Но она не отшатывается, не говорит того, чего он ждет.
Она вообще про другое говорит - что он несет чушь. Что все это ничего не значит - ничего не значит, кто его отец. Что это не значит, что он, Шейн, тоже непременно станет...
Станет, думает Шейн с всплеском раздражения. Станет, блядь.
Алло, Эйприл, уже стал. Оглянись на девочку на земле позади тебя - Желтая малышка, так они ее называли, потому что ее имя не имело значения. Изнасилование и иубийство - два в одном флаконе, все, чтобы его папочка - настоящий, блядь, отец - мог гордиться.
И не ты ли, сладкая, вчера - если это было на самом деле вчера, потому что для Шейна "вчера" это две параллельные магистрали, одна из которых о том, как они с Эйприл проснулись в своем доме в Мариетте и грузили хонду, а вторая - про то, как в придорожном баре Эйприл обнимал за плечи сержант Скотт - так вот, не ты ли, сладкая, твердила вчера, что я тебя изнасиловал?
Не убил, да - не убил, как мой отец не убил мою мать.

Шейн всем этим давится, не знает, как прожевать, не знает, как вытащить у себя из-под кожи все это дерьмо, и его цепляет, что Эйприл зовет его сладким. Сердито - сердито, это да, но без отвращения. С прощением, может быть. С пониманием.
И то, что говорит о том, что он сожалеет - только хватит ли им обоим его сожаления.
Их грехи не наши грехи, все так, но на Шейне и своих хватает - и он снова скользит взглядом за спину Эйприл, натыкается на слетевший с головы Ту Линь нон.
Что, по ее мнению, насчет его собственных грехов?

Эйприл не остается в долгу - рассказывает о сводной сестре, рассказывает сбивчиво, коротко, пропуская все, что кажется ей несущественным, чтобы как можно быстрее вывалить главное. То, что стало с Джун - о лоботомии. О том, что ее отец с ней сделал, когда она не выдержала насилия.
Это не наши грехи, повторяет Эйприл - говорит с ним без желания задеть, без этого своего тона первоклассной суки, который, как Шейну казалось, с ними уже на постонной основе. Но только ему от этого еще хуевее, потому что это ложь. Красивая спасительная ложь, которая должна сейчас заставить их упасть друг к другу в объятия, облиться слезами и почувствовать, как Иисус - ну или что-то вроде, может, покой, свет и благость - входит в их сердца.
Ни хрена подобного Шейн не чувствует.
- Нет, сладкая, не так, - прерывает он Эйприл. - Не так. Не твои грехи - вот так будет правильно, потому что это и в самом деле так, потому что что бы ни творил твой отец с тобой, с Джун или с Джулией, ты не сделала за свою жизнь ничего, даже близко похожего. Все так - ты не трогаешь детей, ты растишь сына с проблемами, ты, блядь, хорошая мать - ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, недостаточно благодарен тебе?
Шейн рывком разворачивается, возвращается к форду, лезет через дверь переднего пассажирского сиденья в бардачок в поисках коробки с патронами к кольту - в прошлый раз они были здесь, а он не собирается разгуливать по этому месту, таская с собой кольт, который может разве что кинуть во что-то, что появится преед ними. Не собирается больше вышибать себе мозги, все так, но и с пустыми руками оставаться не хочет.
- Может, и так, - не глядя на Эйприл, продолжает, но потом все же поворачивается. - Может, ты и права. Может, и правда недостаточно.
Он, наверное, ждет громов и молний - разверзаний хлябей небесных, но на ярко-синем небе по-прежнему ни облачка.
- И это не твои грехи, потому что ты никогда не делала... Ничего не делала, а со мной, сладкая, дело обстоит иначе, и мы оба это знаем. Может, поэтому мы здесь - поэтому я здесь. Потому что это место для таких, как я. И может, если бы ты стреляла в меня, барабан не был бы пустым. И, может, тогда бы ты смогла вернуться - ты и Джона.
Может, именно это они делают не так - сделали не так в прошлый раз: она осталась с ним в том баре, убежала с ним, когда появился олень. Может, в этом все и дело - дальше слов о разводе они не зашли.
- Безнадега не выпустит меня - и не выпустит тебя, пока ты со мной. Как-то так я об этом думаю, - выкладывает карты на стол Шейн - ему обычно не по шерсти это, не по шерсти винить себя в вещах, за которые они с Эйприл отвечают оба, но ведь сейчас именно в этом и дело: на ней нет грехов, разве что грех неправильного выбора мужа, но, насколько Шейн знает, этот грех легко искупается короткой процедурой развода.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
А ради чего ты за меня вышла, хочет спросить Шейн. Ради сына-урода? Ради вот этого отчуждения, с которым они три года ложатся в одну кровать? Ради дешевого дома, дешевой одежды, дешевой жизни?
Может, она и права насчет того, что Безнадега сожрет их обоих - но Шейн знает: там, в той прежней жизни, с ними, наверное, происходило нечто подобное.
Но Эйприл больше не хочет нянчить его чувство вины, не хочет слышать, что он виноват - вообще ничего такого не хочет. И, как и в том баре, она без колебаний, без сомнений встает на его сторону, как полчаса назад, когда кинулась с камнем на Ту Линь.
И да - их бои друг против друга самые жестокие, беспощадные и кровавые, но против общей угрозы они играют в команде. Гребаное семейство Бротигенов - команда мечты.

У нее губы сухие, но поцелуй крепкий, даже жадный - настойчивый, глубокий, и она крепко обхватывает его, и цепочка между браслетами врезается ему в шею сзади и Шейн чувствует себя... пойманным, наверное. Как почувствовал себя пойманным взглядом Эйприл в том баре - "Счастливые часы", или вроде того - когда их глаза впервые встретились.
И да, может, время неподходящее, может, у них есть заботы поважнее - намного важнее, черт возьми - но для него мир разом схлопывается до ее тела, горячего мягкого тела так близко к его телу, жаркого влажного дыхания, негромкого голоса.
Ради этого, говорит она. Вот из-за этого, говорит она и потирается о него грудью.
Их недавний секс на капоте этого же форда еще жив в его памяти - да что там, Шейн любовно надеется сохранить его внутри себя - но то, что происходит прямо сейчас, оно совсем другое. Потому что это Эйприл - Эйприл хочет его и показывает это. Делает этот гребаный первый шаг - да у них такого за все двенадцать лет по пальцам пересчитать.
Шейн обхватывает ее талию, сминает в кулаке ткань майки на спине, второй рукой мнет задницу под джинсами, и затыкает ей рот, пока она не сказала что-нибудь еще. Пока снова не заговорила о разводе, пока не сказала, что это все так - поднять ему настроение, и чтобы он не рассчитывал на слишком-то многое.
Пока что - Шейн слизывает это "пока что" с ее языка, прижимает ее к себе крепче, резче.
- Я не хочу развода, - признается Шейн между поцелуями, которые все меньше напоминают поцелуи, зато все больше напоминают желание оставить свою метку, желание вот так, через рот, оказаться внутри нее, как можно ближе.
Ни сейчас - сейчас Шейн хочет совсем другого - ни вообще. И его слова в том мотеле - он пожалел о них сразу же, и теперь хватается за шанс изменить это. Шанс сказать Эйприл, что он не хочет никого другого - никакую другую женщину, никакую другую жизнь, никакого другого сына, кроме Джоны, какими бы они все не были несовершенными.
И разве Эйприл говорит ему не то же самое? Не словами, нет, слова у них вообще не в ходу, но телом - своими поцелуями, тем, как крепко обнимает его, как жадно открывает рот, прижимаясь и потираясь, возвращая его этим в лучшие годы их брака, когда Шейн думал, что они друг для друга, по настоящему друг для друга.

Шейн тянет ее майку вверх, задирая над грудью, обхватывает в ладонь, приподнимая, потирая большим пальцем вставший тугой сосок - отпускает ее рот, слизывает ее пульс с выставленной шеи, между ключицами, дыша все чаще, все тяжелее. Это все Эйприл. Эйприл и то, как она на него действует - а еще ее рисунок в его кармане. Непристойно-откровенный, порнографический - она нарисовала каждый шрих на том листе, и, ради бога, о чем она думала.
Об этом? О сексе? О сексе с ним?
Шейн спускает руку с ее груди ниже, через живот, через молнию джинсов, гладит ее между ног, глубоко вжимая пальцы. Она уже мокрая? Если он сейчас сунет руку ей в трусы - она отскочит, как пойманная на горячем кошка, опять скажет свое вечное "нет", или расставит ноги пошире, задышит громче?
- Ты рисуешь... Твои рисунки, да? - Шейн никак не может сформулировать, о чем спрашивает - наверное, о том, хочет ли она так, как было на ее рисунках. Так, как было с ними здесь в прошлый раз. - Все это - как ты хочешь? Прямо здесь?
Потому что он - да. Прямо здесь, прямо сейчас - похуй на два трупа, похуй на то, что они не знают, где их сын, похуй на то, что не знают, как выбраться отсюда, из этой ловушки.