[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн не сразу врубается - не сразу врубается, когда она отстраняется, делает шаг назад, потом еще один, снимает руки - и цепочку от наручников - с его плеч. Она же да - она же хочет, здесь, сейчас, и отвечает ему голодно и резко, как будто у них двадцать минут его перерыва на обед, а потом нужно снова возвращаться в участок.
Отвечает, и когда он проталкивает пальцы ей под пояс джинсов, подается ближе горячим животом, лобком, ближе к его пальцам.
А потом отстраняется, и его с одного ее тона ведет в другое - такое же горячее, если не горячее. И куда более дикое, грязное. Жадное.
Потому что в блеске ее глаз Шейн читает приглашение - а еще вызов. В ее тоне слышится этот вызов, в том, как она кривит припухающие губы - Шейн целовал ее жестко, не церемонился, не пытался быть нежным или осторожным. Майка по-прежнему вздернута, соски торчат - хоть сейчас на календарь, которыми увешаны гаражи и бары для дальнобойщиков.
Шейн боится, что это снова штучки этого места - как в прошлый раз, но, как ни прислушивается, не слышит этого подбадривающего шепота.
Если это и игра - то теперь это в самом деле игра Эйприл.
Их с Эйприл игра - и разве это в самом деле не то, что она рисовала? Разве она кончила в прошлый раз не потом, что он ее заставил - заставил раздвинуть ноги, заставил дать ему, не спрашивая, не слушая эти ее гребаные "нет".
Сейчас она не говорит "нет" - сейчас они все еще слишком близко к той черте, где ее "нет" будет значить "нет", где он послушается этого "нет", как слушался последние три года, и тогда все закончится, и она не говорит "нет".
Она говорит другое - предлагает походить в церковь, предлагает походить на курсы для проблемных семей. Такие хорошие предложения - очень разумные, правильные предложения для женщины, которая признает, что ее брак сейчас кажется ошибкой, и думает, поддается ли эта ошибка какому-то исправлению, менее радикальному, чем развод.
Только она не опускает майку. И не отходит далеко. И смотрит на него так, что Шейн думает - черт возьми, она хочет, чтобы он ее трахнул.
Она его дразнит - то есть, на самом деле дразнит, как в первые годы. Дразнит, потому что знает, что он ее хочет - и каким бы усталым, каким бы вымотанным он в те времена ни вернулся домой, как бы они ни повздорили из-за очередной хуйни вроде брошенной не так грязной рубашки или оставленного на сттоле стакана, он ее хотел, и она его тоже хотела.

Так что Шейн шагает к ней, снова хватает за цепочку наручников - интересно, она рисовала такое? Рисовала на себе браслеты? - дергает к себе, накручивая цепочку на кисть. Лапает за бедро, тянет ниже пояс джинсов вместе с краем трусом, приминая темные волосы у нее там, под животом.
- Мне не нужна эта херня, сладкая. Ты забыла, я коп. Я знаю, что делать с плохими девочками.
Звучит это именно так, как он хочет - так, чтобы они вернулись к тем ролям, которые в прошлый раз завели ее как следует. Она отступает, она предлагает другое - цивилизованное, сдержанное, пристойное решение, а он нападает. Нападает, чтобы ей не пришлось делать все самой - на то, чтобы понять это, у Шейна мозгов хватает. Он подумает об этом позже, как следует подумает, потому что это важно - важно то, что ей требуется эта игра в жертву, чтобы лечь с ним в постель, чтобы кончить с ним, под ним, - но позже. Когда будет в состоянии думать о чем-то кроме нее и ее тела.
- Я знаю, чего хотят плохие девочки.
Плохая девочка - конкретно одна плохая девочка, которая прыгала к нему в тачку, на потертые сиденья, и стягивала трусы еще до того, как он парковался возле квартирки, ключи от которой одалживал, и Шейн сейчас целует ее так, как целовал ту девчонку, сминая ей губы, тиская и засовывая руку ей между ног, под резинку трусов.
- А еще знаю, что ты мне кое-что должна, да, сладенькая? То, что делают только плохие девочки.
Грязные девочки. Девочки, который позволяют себе прийти в бар с одним парнем - а уйти с другим, уйти, чтобы трахаться этой же ночью, не зная даже фамилии того, с кем ушла.
Ну вот она такая - или играла в такую девчонку, и Шейну нравится это, всегда нравилось, пока между ними было и это, и другое. Пока они были вместе.
Шейн тянет ее к себе, отступая - дергает к себе, потому что немного грубости - это же то, что им нравилось, нравилось обоим. Облокачивается об распахнутую дверь форда, размазывая Эйприл по себе, подается ближе бедрами, нетерпеливо и не спрашивая больше.
Отбрасывает пустой и бесполезный кольт на сиденья, трет Эйприл по губам, задевая зубы, смазывая слюну, заводит руку ей в волосы на затылке, натягивает, и рывком стаскивает  ее бедер джинсы. Между ног она горячая, мокрая - и узкая, и ему приходится пропихивать в нее сразу два пальца, пока цепочка от браслетов мелодично звенит с каждым рывком, с каждым его движением руки.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Его заводят ее "Шейн, прекрати" - ничего такого, это заводило его и раньше, и в самую первую их ночь тоже заводило, когда она сидела у него на коленях, он гладил ее бедра все выше, целовал ее все глубже, и каждый раз, когда отпускал, чтобы глотнуть немного воздуха и виски, она этим же капризным стервозным голоском говорила ему прекратить... Но не делала ничего, чтобы он прекратил - ни пыталась встать, ни одергивала юбку, ни убирала его руку, потому что на самом деле не хотела, чтобы он прекращал, и сейчас тоже не хочет.
Плохая жена - возможно, но еще и плохая девчонка, девчонка с грязными темными мыслями и грязными темными желаниями: немного грубости, немного жесткости. Когда они поженились, на дворе стоял благословенный семидесятый - Вудсток только-только отгремел где-то под Нью-Йорком, в Мариетте недоверчиво качали головами, когда говорили об этом, в Мариетте женщины носили лифчики и все еще, будто сто лет назад, относились к сексу как с некоторому неизбежному неудобству, сопровождающему любой брак и счастье материнства. Эйприл была другой - Эйприл была настоящей, она не боялась того, что происходило у них в спальне, отвечала Шейну на равных, и он думал, что ему чертовски повезло... несколько первых лет.
Болезнь Джоны все изменила - "я не буду рожать тебе уродов" - практически уничтожила их брак и в то же время превратила их в замученных лошадей, прущих бок о бок тяжеленную повозку, нагруженную обломками и уродливыми останками прежней жизни, и это стало ловушкой: они не могли ни быть вместе, ни разойтись - обреченные друг на друга и на то, что породили.
Шейн не любит об этом думать - да это и слишком сложные материи, которые он едва ли мог бы выразить внятно - тем более не думает об этом сейчас.
Сейчас нет Джоны, они далеко от дома - так далеко, по-настоящему далеко, что возвращение едва возможно, что все прежние проблемы превращаются в тени самих себя: истерики сына из-за незначительного пустяка вроде того, что его синие футболки в стирке и Эйприл попыталась надеть на него зеленую, счета, скапливающиеся на столе в прихожей, которые у Шейна едва выходит оплачивать, понимающие взгляды коллег, когда он первым вызывается взять лишнюю смену, отдежурить в воскресный день, и - вновь и вновь - проваленный экзамен на детектива.
Сейчас ничего этого нет - и Эйприл возмущенно требует, чтобы он прекратил, раздвигая ноги, запрокидывая голову. У нее горят щеки, губы опухли, тяжелая грудь подскакивает, когда она дергается на его пальцах. Шейн оттягивает ее за волосы еще дальше, не давая сделать ни шага, жадно лижет выставленные соски, прихватывает зубами, чувствуя, как она переступает с ноги на ногу, стреноженная собственными джинсами и трусами, натянувшимися на бедрах. В браслетах, не в состоянии сбежать - беспомощная и заведенная этим, заведенная так, что он мог бы вставить ей прямо сейчас без труда, такая она мокрая на его пальцах.
Может, она и не хотела быть его женой, зато ничего не имела против того, чтобы быть его девчонкой - девчонкой, которую он трахал в квартире приятеля, не приводя домой, или на заднем сиденье своей старой тачки на парковке у бара или на стоянке кинотеатра под открытым небом, или на обочине полузаброшенной дороги на старую лесопилку, которая была совершенно пустой с пятницы по понедельник.
И сейчас происходящее кажется Шейну чем-то вроде того - чем-то из старых времен, особенно то, как она отвечает, как подается ближе, как спорит с ним, хрипло, но упрямо.
- Конечно, должна, - выдыхает Шейн, отпуская ее грудь - вокруг набухшего потемневшего соска блестит слюна, на белой коже яркий розовый след от его рта и зубов. - Конечно, должна, сладкая, и закрой рот, пока я не нашел ему применение получше.
Конечно, должна - и Шейн гасит ее возражения, затыкает ей рот своим языком, глубоко, так же глубоко, как и пропихивает мокрые пальцы ей в мокрую щель. У него так стоит, что джинсы натянулись в паху, цепочка от наручников, намотанная на кисть той руки, которой он ее трахает, натягивается, когда он толкается еще глубже, вжимается ей в лобок.
Шейн разворачивает Эйприл к задней двери форда, встает сзади, отпуская ее волосы, отводя в сторону, обнажая узкую бледную спину, проступившие из-за скованных впереди рук лопатки, проводит раскрытой ладонью по спине, по выставленной заднице, когда она вертится на его пальцах, но вертится с приглашением, с нетерпением.
Расстегивает ремень - пряжка шлепает Эйприл по бедру, оставляя слабый след - расстегивает джинсы, оттягивая трусы вниз, прижимается к ней в ложбинке между ягодиц, потирается, грудью прижимая ее плечи к краю крыши форда.
Ее руки прижаты ее же телом к форду, натянутая цепочка не дает ни поднять локти, ни поменять положение, звенит, когда соприкасается с металлом автомобильной двери, и Шейн ведется на эту беспомощность - как на ее рисунках, она в его руках, он может сделать с ней все что угодно, взять как угодно, так, как ему хочется.
- Расставь ноги, сладкая, и не дергайся, - Шейн вытаскивает из ее щели мокрые, горячие пальцы, обтирая о волосы на ее лобке, нажимает - и вставляет ей, почти полностью, такая она мокрая, такая готовая.
Прижимается ртом к ее плечу под застиранным хлопком, давая им обоим эту секундную передышку, и двигается - медленно, сначала очень медленно, намного медленнее, чем ему хочется, но надолго у него ни хватает ни терпения, ни благих намерений. Шейн дергает ее за бедро к себе, заставляя проехаться голой грудью по пыльному стеклу фордовской двери, заставляя выставить задницу, как прогибаются эти девчонки на красочных плакатах в журналах, которые продаются в аптеке и из-под прилавка, из-за плеча подмигивая любому, кто на них посмотрит, и теперь это больше не медленно, совсем не медленно, скорее, жестко, жестко, а еще жадно, и, уж точно, голодно, и еще грубо, по первобытному, по животному грубо, так, как будто кроме Безнадеги больше ничего нет, и кроме Эйприл тоже больше никого нет.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Таковы правила - Эйприл говорит, чтобы он прекратил, и течет на его пальцы, подмахивает ему, коротко, неразборчиво стонет, когда он засаживает ей посильнее и поглубже. Говорит, чтобы он прекратил - не делал с ней это, не разговаривал с ней так - а сама расставляет ноги так широко, как позволяют спущенные до колен джинсы и, боже правый, ее мокрые трусы. Расставляет ноги, позволяя ему трахать ее еще глубже, как настоящая шлюха - грязная, плохая девчонка, сбегающая из дома в такой короткой юбке, что, когда она садилась рядом на переднее пассажирское, Шейн видел темные волосы у нее между ног под белой тонкой тканью трусов приличной девочки.
Господи, как это его заводило.
Как это заводит его до сих пор - то, как Эйприл дает ему, и то, как все их разногласия, вся их несхожесть, непохожесть друг на друга только добавляет остроты, потому что вот здесь - вот в этом, в том, как она хочет, в том, что происходит у нее между ног - они все же одной породы.
И если Эйприл хочет наказать его - за Джону, за ложь о самом себе, за то, что его вечно не было дома, за то, что вместо Нью-Йорка они сейчас здесь, в этом месте - то Шейн не имеет ничего против, потому что у него тоже есть счет к своей жене, счет, плату по которому он собирается получить с лихвой.
И именно так - никак иначе, потому что никак больше ей не расплатиться с ним за эти три года, за ее "не хочу", за ее гребаные "нет".

Шейн трахает ее так, как, наверное, еще никогда не трахал - не считая прошлого раза здесь же, у этого чертового форда, на этом чертовом шоссе, - но сейчас они оба знают, что это именно то, чего она хочет, и это больше не изнасилование и не игра в изнасилование. Может, даже вообще не игра - может, игрой было все остальное, а вот как раз эта Эйприл - самая настоящая Эйприл, и самая настоящая Эйприл хочет быть оттраханной собственным мужем стоя, посреди дороги, широко расставив ноги и размазывая голой грудью пыль по стеклу чужой тачки.
Шейн трахает ее так, как будто от этого их жизни зависят - впрочем, может, так и есть: он не слышит ничьего шепота сейчас, да и какой шепот смог бы пробиться через это - через его шумное тяжелое дыхание, через ее тихие стоны, через влажные шлепки между их телами.
Никакого шепота - ничего, кроме этого, и Шейн благословляет Эйприл за это, двигаясь в ней резко и глубоко, слушает, как она хватает ртом воздух каждый раз, когда он засаживает ей на всю длину, не давая ни дернуться, ни слезть с его хера.
Обхватывает за талию, находя ее руку по-прежнему в браслете, и дергает ей между ног, по мокрым волосам, вжимает глубже, не давая ее пальцам вырваться. Вжимает ей пониже волос на лобке, туда, где она мокрая и растянутая под его членом, туда, где она течет, потому что он ебет ее как шлюху, не обращая внимания на ее требования прекратить.
- Давай, сладкая, - хрипло дышит Шейн ей в шею. - Давай, сладенькая, мы оба знаем, что даст тебе кончить, очень быстро кончить, быстрее, чем любой девчонке на Юге. Кончи, а потом сделаешь так, чтобы я тоже кончил - так, как на твоих рисунках.
Под его другой ладонью ее грудь, и Шейн сжимает пальцы на соске, поглубже вжимая ее руку ей между ног - чувствуя ее своим членом, продолжая двигаться. Не то кусает, не то лижет ее в шею - кусает, а потом зализывает, смешивая свою слюну с ее потом, наваливась на нее крепче, двигая пальцами поверх ее пальцев.
- Давай, сладкая. Кончи, если хочешь, чтобы я прекратил.
Это полуправда - потому что он не прекратит. Это полуправда - потому что он перестанет прижимать ее к форду.
Вся их жизнь - вот такая гребаная полуправда, где они оба притворялись, что их секс на грани - это самая нормальная вещь в мире. Может и нет, но какого хрена, думает Шейн, потерявшийся в этой нормальности - они оба, как выяснилось, слишком далеки от нормы, и, возможно, болезнь Джоны - это и есть проявление ненормальности, которую они делят на двоих.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Они оба как будто пробуют это - пробуют зайти еще дальше, и пальцы Эйприл сперва неуверенно двигаются под его рукой, а затем она ловит ритм и делает это уже сама - касается себя, задевает его член, мокнет еще сильнее, заводясь еще и еще, и стонет, стонет, выгибаясь еще ниже, как будто приглашая его еще глубже, стонет, вздрагивает.
Шейн прижимает ее плечи к тачке, ловит ее короткие низкие стоны, не дает убрать пальцы - и тогда она кончает, прямо так, посреди шоссе в никуда, стоя возле пыльного чужого форда, в пяти футах от трупов, каждый из которых просто не может и не должен здесь быть. Кончает с ним, на его члене, выстанывая то, что в переводе с их языка на нормальный значит куда больше, чем кажется, и Шейн ведется на это сладкое "ненавижу тебя за это", ведется, потому что понимает, очень хорошо понимает, о чем она.
Потому что он тоже ее за это ненавидит, как наркоман может ненавидеть своего дилера - круто подсевший наркоман.
Не то чтобы Эйприл делала что-то из ряда вон выходящее - Шейн все же вырос в Мариэтте и не ждал от жены изысков, на обещания которых были щедры девочки с порно-постеров - но в конечном итоге все сводилось к тому, как она это делала. Даже после свадьбы - еще несколько лет после свадьбы - секс не был для нее домашней рутиной, чем-то вроде взноса по ипотеке, исправно выплачиваемого раз в неделю, субботней ночью, как для многих жен его коллег. Эйприл любила трахаться - и пусть они об этом не говорили, любила сильнее, чем это было бы признано пристойным для замужней женщины из приличной семьи. Любила сильнее, чем могла признать сама - и сейчас Шейну кажется, что та женщина по-прежнему здесь, все это время была здесь, спрятавшись за их бесконечными ссорами, бесконечными взаимными придирками и общей бедой, разделившей, тем не менее, их.
И сейчас именно та Эйприл - та, на которой он женился, от которой был без ума с их первой встречи, первой ночи - кончила, задыхаясь, прижатая к двери форда. Та любящая трахаться Эйприл. Та Эйприл, от одной мысли о которой без трусов у него начиналась эрекция.

Шейн не дает ей убрать руку, целует ее горячую шею поверх краснеющего следа от укуса, горячую щеку, к которой прилипла темная прядь, плечо под майкой, притормаживая. Он обещал ей перестать, если она кончит - и он в самом деле отстраняется, переставая размазывать ее по стеклу, вытаскивает из нее, потираясь между широко расставленных мокрых бедер, мнет грудь, задевая торчащие соски - да она же все еще возбуждена, завелась от всего этого, от их траха, как раньше, завелась, хотя требовала прекратить, говорила, что не может. Лгала - и Шейн чувствует эту ложь на своих пальцах у нее между ног, в том, как она теперь пахнет - пот, смазка и что-то еще, что-то еще, от чего у него стоит как каменный.
Что-то еще, принадлежащее только Эйприл - Эйприл, которая раздвигает для него ноги, которая позволяет ему брать ее вот так, где пришлось, где угодно, которая дала бы ему и на голой земле, потому что хотела ему дать, хотела так же, как он ее хочет.
- Нет, сладкая, еще нет. Еще не ненавидишь, - отзывается Шейн, разворачивая ее к себе и снова прижимая к двери, теперь спиной. Гладит бедра, живот - она выносила в себе его ребенка, и, быть может, если им удастся как-то выбраться, выносит еще одного, думает Шейн, глядя вниз, толкаясь членом ей в основание ладони. - Но я над этим поработаю.
Плохой коп для плохой девочки - у них хорошо это получается, хорошо выходит зачеркнуть слишком душные, ханжеские правила, по которым живет Мариетта и по которым они сами пытались жить, пока не превратили свой брак в кучу дерьма, так что Шейн больше не собирается притворяться, что им с Эйприл достаточно раза в две недели, такого же унылого, как субботнее ночное шоу Дэвида Леттермана, раздражающего одновременно и демократов, и республиканцев.
- Вниз, сладкая, - Шейн недвусмысленно нажимает Эйприл на плечо. - Я же говорил - ты мне задолжала. Не хочешь, чтобы я кончал в тебя - окей. Все для моей грязной жены.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Шейн, конечно, ждет другого - ждет, что Эйприл выдернет плечо из его хватки, может, даже отвесит ему пощечину за один только намек, а скорее всего, одарит ледяным ненавидящим взглядом, вернет на место трусы и майку и скажет, что у нее есть куда лучшая идея, как сделать так, чтобы он в нее не кончил.
Эгоистичная стерва - этот образ Эйприл ему хорошо знаком, и Шейну уже даже начало казаться - все эти последние годы, которые он волочил по дерьму их разваливающийся и изнутри гниющий брак - что ничего за этим образом уже не осталось, так что он не ждет, что Эйприл в самом деле сделает это.
Никто - ни один мужик в здравом уме - не ждал бы.
Так что когда она говорит, что это плохая идея  и она она не может, Шейн не удивляется. Зато мгновением позже удивление накрывает его с головой - когда она сползает по двери форда вниз, даже не прикрываясь, как будто это все не имеет значения. Как будто ничто не имеет значения кроме того, что она собирается сделать.
Это Эйприл, напоминает он себе. Его эгоистичная стерва-жена - и, положа руку на сердце, разве не думает он, что если она и возьмет в рот, так только для того, чтобы отгрызть ему хрен к чертям собачьим?
Может, и думает - но когда она в самом деле обхватывает губами его стояк, прижимается снизу языком, горячим мокрым языком, Шейн все равно коротко, рвано выдыхает, подается к ней ближе, не успевая за этой своей чисто физической реакцией, зажимая Эйприл между собой и тачкой.
Ему отчаянно хочется до нее дотронуться, он смотрит вниз, когда она выпускает изо рта - думает, ну, все. Поиграли и будет - потому что Эйприл Берри не из тех женщин, которые проделывают такие - и многие другие - штуки, и уж точно не из тех женщин, которые готовы угодить мужу во что бы то ни стало.
Поиграли и будет - он и так получил даже больше, чем мог ждать, но она не отворачивается, не пытается сбежать. Вместо этого Эйприл высовывает розовый мокрый язык и лижет его, будто мороженое - и это ничуть не хуже, чем когда она взяла в рот.
По крайней мере, Шейн уверен, что не хуже.
Он вцепляется обеими руками в крышу форда, чтобы не вцепиться в Эйприл - не запустить руку ей в волосы, заставляя открыть рот шире и взять до конца, но все равно снова дергается к ней, чувствуя упругость припухших губ, зубы за мягкими губами, гладкое небо.

Это все Безнадега, говорит себе Шейн, пытаясь удержать в себе это горячее желание заставить ее открыть рот шире и протолкнуться до конца. Это все Безнадега - и она делает это с ними обоими. Вскрывает все это, заставляет
делать то, что они хотят
быть кем-то еще - какими-то другими людьми. Не теми, кем они являются на самом деле - потому что настоящий Шейн не стал бы заставлять жену трахаться с ним прямо на шоссе, а настоящая Эйприл не присела бы на корточки, чтобы отсосать ему, только что кончив.
Однако все именно так, и Шейн все смотрит вниз, на ее губы, на то, как натянулась цепочка между браслетами, на по-прежнему торчащие соски, и все же делает это: спускает руку ей в волосы, собирает в растрепанный хвост на затылке и чуть оттягивает, чтобы было лучше видно.
Лучше видно ее рот на его члене.

Это из тех фантазий, исполнение которых он не ждал - такому просто не было места в их реальности, той, мариеттской реальности, реальности между непрекращающейся холодной войной, изредка перерастающей в тихие, но от этого не менее жестокие стычки, если был шанс, что сын не услышит, и тем, как медленно на них обоих наваливалось осознание неудавшегося брака, но здесь и сейчас, несмотря на все обстоятельства, несмотря на исчезновение Джоны, на копа, бормочащего свое "Тэкс" перед смертью, на мертвую вьетконговскую девчонку, которая едва не заставила Шейна проглотить пулю, это и становится самым нормальным - их с Эйприл секс, грязный секс, переходящий грань.
- Давай, сладкая, - неразборчиво выдыхает Шейн, сжимая кулаки. Волосы Эйприл между пальцами натягиваются, когда она двигается. - Глубже. Ты же можешь.
Он быстро приплывает - не столько даже из-за того, как она это делает, столько из-за того факта, что она вообще это делает. От каждого прикосновения ее языка, от ощущения напряженных губ, когда она двигается по его члену, от того, как блестят ее губы от слюны и ее же смазки - как говорили в детстве Шейна, это просто слом мозга, и именно так он себя сейчас и чувствует: как будто у него в голове пусто и тяжело одновременно, и все его нервные окончания сейчас во рту у Эйприл.
И он нажимает ей на затылок, не давая отстраниться - задерживается в этой горячей мокрой глубине, дергается еще вперед, и вот оно - уже на подходе.
От ее губ к головке тянется нитка слюны, когда Шейн торопливо вынимает, она облизывает губы - наверное, автоматически - на мгновение снова показывается блестящий кончик языка. Шейн опускает свободную ладонь на член, несколько раз проводит по всей длине, оттягивая крайнюю плоть как можно дальше, снова толкается в губы Эйприл открытой головкой, нажимает... Вставил - вынул, вставил - вынул, и это, черт возьми, просто улет, и когда он сдвигает пальцы к краю, то уже почти готов. Несколько коротких, резких движений - и он кончает, хватая зубами воздух, оставляя блестящую белесую полоску на темно-синей надписи "полиция" на двери форда.
Выдыхает, позволяя миру перестать крутиться вокруг него и снова прийти в равновесие, выпутывает пальцы из волос Эйприл.
- Ты можешь. Все ты можешь. И всегда могла, - хрипло подытоживает Шейн - нелепо будет отрицать это сейчас.
Не только могла, но и хотела - хотела и рисовала все это, невероятный, невозможный секс, вместо того, чтобы просто сделать это. Как будто Шейн стал бы ее за это осуждать - вот что его действительно удивляет. Как будто лучшим выходом было то, что придумала она - то, что заставила его принять, чем его накормила досыта.
- Я только не понимаю, какого черта, Эйприл - тебя как будто арестуют и подвергнут публичной порке, если ты признаешься, что хочешь.
Может, им каждая минута откровенности и оборачивается счетом, который они едва могут оплатить, но Шейн - коп Шейн - хочет раскрутить это дело до конца, потому что знает: если он не заставит ее признать это, как только что заставил с ним трахнуться, она снова запросто опустит свой гребаный железный занавес, спрячется за фасадом той-самой-Эйприл, развод с которой становился с каждым годом все более очевидным будущим.
- Поговори со мной об этом... Блядь, Эйприл, поговори - с кем еще тебе об этом говорить! Это из-за отца? - напрямую спрашивает Шейн, считая, что деликатность можно отправить туда же, куда Эйприл отправила свое чисто мариэттское ханжество и любовь к влажным салфеткам.
- Грязная шлюха! - скрипит радио - сломанное радио в салоне форда. - Грязная, эгоистичная распутница, предавшая свою семью!
И голос звучит настолько знакомо, что Шейн разом подбирается - миссис Берри будто получает удовольствие, клеймя свою дочь, и вот сейчас ему совсем неуютно торчать здесь со спущенными штанами, как будто мать Эйприл может их увидеть. Как будто была свидетельницей всего.

[nick]Шейн Бротиген[/nick][status]без пяти минут бывший[/status][icon]http://s5.uploads.ru/5fr0m.jpg[/icon]
Не о чем тут говорить, отрезает Эйприл с такой злостью, что Шейн разом трезвеет - его, понятно, после вот этого еще немного качает, он еще немного там, где у них все заебись как хорошо, и теряет осторожность, теряет берега, и Эйприл тут же бьет, заметив уязвимое место.
- Не о чем говорить? - переспрашивает Шейн, пока Ортанс Берри клянет свою распутную дочь на чем свет стоит, обещая, что ее деревенщина-муж обязательно заразит ее какой-нибудь дурной, гадкой болезнью, принесенной им от какой-нибудь черной девчонки, одной из тех, которых трахает на своей якобы работе...
- Не о чем, блядь, говорить?! - Шейн тоже моментально заводиться, натягивает джинсы вместе с трусами одним рывком - ну ясно уже, второго захода не будет, и пообниматься после секса Эйприл тоже не хочет. - Может, о том, что женщина, которую я хочу, делает вид, что не хочет меня?! Может, блядь, об этом? О том, что ты рисуешь свои похабные картинки - но стоило мне притронуться к тебе, как начиналось это бесконечное "Шейн, я не хочу", "Я не могу" и "Убери руки"?!
Чего ей было нужно, думает Шейн. Вот этого? Того, чтобы он заставил ее замолчать, трахнул, не обращая внимания на ее протесты? Так, как это было сейчас - и в прошлый раз, и оба раза она текла, текла и кончала? Он уже не в первый раз думает об этом - но в прошлый раз был слишком занят, торопился ей вставить, чтобы как следует подумать об этом, но вот сейчас - разве это не тема для разговора?
- Или о том, что ты кончаешь, если я заставляю тебя мне дать? Выкручиваю руки - буквально, черт возьми, выкручиваю; может, об этом нам нужно поговорить?!

Голос Джоны сменяет шипение миссис Берри в рации. Голос Джоны - и он зовет их, и его голос кажется слабым, далеким, звучит намного тише, чем голос Ортанс, но это все равно голос Джоны, пусть Шейну и не довелось услышать, как сын зовет его папой - нигде, кроме Безнадеги?
На лице Эйприл под яростью проступает что-то вроде надежды - и Шейн в этот момент ничего не хочет сильнее, чем вернуть ей сына. Вернуть им обоим сына - и вернуть то, что было в начале их брака. Не секс даже - а то обоюдное, взаимное желание, которое превращалось в секс, стоило им столкнуться взглядами. Да им стоило посмотреть друг на друга, чтобы понять, что они оба думают о том самом - и если кто-то считает, что это не важно, то Шейн может только посочувствовать.
Это важно - но, быть может, этого недостаточно.
Недостаточно, когда у вас рождается ребенок с особенностями. Когда хроническое безденежье становится едва ли не единственной темой для разговора. Когда повышение до детектива все откладывается и откладывается, а любая ерунда, даже вышедший из строя кран на кухне, требующий замены, пробивает заметную брешь в семейном бюджете.
Этого недостаточно, но прямо сейчас Шейн думает о Джоне. Дергается к распахнутой двери форда, падает на сиденье, оставляя Эйприл снаружи. В салоне пахнет гнилью и кровью, и передатчик, за который Шейн хватается, кажется теплым и влажным, как будто в чем-то выпачканном.

- Джона! - орет Шейн, переключая тумблер на передачу. - Джона, старик! Прием!
Снова на прием, прибавляет громкость - шум помех, скрипящий, скрежещущий, будто царапает мозг изнутри. Зажав в руке передатчик, Шейн напряженно прислушивается, но кроме шума помех ничего больше не слышит.
- Джона! - снова пробует он, опять переключая тумблер. - Джона, отзовись! Скажи, где ты! Мы с матерью тебя ищем! Мы придем за тобой! Прием!
И снова помехи - громкий белый шум, от которого начинают ломить зубы, но Шейн все равно ждет - и вдруг среди этих помех пробивается голос сына.
- Я в городе! В городе! Но вам нельзя!..
Голос Джоны обрывается, все обрывается - даже помехи.
Остается только тишина - полное отсутствие каких-либо звуков, мертвое отсутствие, и у Шейна холодеет спина, выступивший было пот моментально высыхает, потому что в этой тишине что-то есть. Что-то прислушивается с той стороны.
Шейн осторожно тянет руку, чтобы пристроить передатчик - его оторванный провод весело покачивается над его коленом - обратно на станцию, выключенную станцию, которая не может работать, потому что мотор форда заглушен - и едва не подпрыгивает, когда в этой полной тишине слышится короткий щелчок, как будто кто-то прищелкнул языком.
- Тэкс! - звучит снова, уже разборчивее.