Сент-Джонс провожает доктора Дюмон долгим взглядом, отмечает молчаливого Кейда у палатки - вроде, ничего особенного, а его все равно царапает: он понимает больше, чем показывает, в первую очередь из-за того, чтобы держать хорошую мину ради Мэй - сестры Сьюзен.
Ну что же, если капитан Кейтель и доктор Дюмон считают, что у него не хватит духа сделать все, что требуется, если Мэй ночью умрет, на этот раз по настоящему, не ему их судить - хотя Дикон знает, что духа у него хватит.
Он сможет - действительно сможет.
Хотя бы потому, что это последнее, что он может сделать для Мэй - она не хочет становиться одной из них, этих не-мертвых, и он должен уважать ее чувства: в конце концов, она монахиня, настоящая католическая монахиня, и до сих пор осталась ею. Конечно, для нее невыносимо вот такое посмертие - но это слишком тяжелая тема, чтобы Сент-Джонс попытался подступиться к Мэй с нею, поэтому он просто оборачивается, широко улыбаясь, гладит прохладные, какие-то стылые пальцы, затем одергивает себя: она монахиня, настоящая монахиня.
- Видишь, доктор Дюмон говорит, что все в порядке. Ты поправишься - главное, что ты жива. Это же самое главное.
Дикон отгоняет от себя сомнения, заставляет себя верить словам Клэр Дюмон - это, наверное, самое сложное, заставить себя поверить, до конца поверить, по-настоящему.
- Если захочешь пить, я подам тебе. Просто лежи, отдыхай. Набирайся сил.
Он тянет с нее испачканное в рвоте покрывало, от которого пахнет чем-то гнилым и еще почему-то сыростью. Сворачивает так, чтобы рвота оказалась внутри, оставляет одеяло у выхода из палатки - завтра перед сном пойдет в душ и попытается что-то с этим сделать, не так уж все и страшно.
- Принести тебе другое одеяло? - спрашивает Сент-Джонс, возвращаясь к койке. - Я быстро, хочешь?
Ему не холодно, летние ночи достаточно теплые, но вдруг сестра Сьюзен мерзлячка и ей нужно как следует согреться, чтобы уснуть? Пальцы у нее, по крайней мере, были прохладными - жар прошел, может, сменился ознобом?

Джерри не открывает глаз, слушая шаги Клэр. Он уверен, что это ее шаги - просто знает это, знает, как будто кто-то шепнул ему это на ухо.
Но она одна - впрочем, если бы что-то случилось, вряд ли бы она держала это в тайне.
Если бы Мэй Дельгадо, сестра Сьюзен, умерла - вот что он имеет в виду под "чем-то". В лагере если что-то и случается, так вот это - еще одна смерть.
Мрачный жнец пришел за своей жатвой - самой богатой жатвой за столько, сколько Джерри может вспомнить. Судный день настал - мертвые поднялись и пошли, значит ли это, что Второе пришествие тоже случилось, но они его проспали?
Или Иисус пополнил собой стада мертвецов?
Наверное, сестра Сьюзен охотно поддержала бы эту тему, думает Джерри лениво, прислушиваясь к тому, как Клэр проходит через палатку, как садится на одну из пустых коек.
Сестра Сьюзен бы поддержала, а вот Клэр едва ли - Козявка Клэр никогда не любила разговоры, вынесенные за область практики и не решающие ни одну из текущих проблем. Это было и в Клэр, и во Фрэнке - и, господи, как же Джерри не хватало их семейной практичности, трезвости рассуждений.

- Привет, - отвечает он, открывая глаза и поворачиваясь на бок. В палатке почти темно, лампа за плечом Клэр, поэтому ее лицо в тени - но Джерри не нужна лампа, чтобы угадать по ее тону ее выражение лица.
Она наверняка смертельно устала - недолгая бодрость от открывшихся перспектив забрала последние силы, судит Джерри по себе, им обоим нужно поспать, хотя бы несколько часов.
- Не скажу, что это был лучший день в моей жизни, малыш, - говорит Джерри, - но и не самый плохой... Я в порядке, или буду в порядке к утру. Что с сестрой? Ты решила оставить ее там по какой-то причине? Мне пришлось надавить на чувство субординации Боунса, чтобы он молчал, но не уверен, что этого хватит надолго - ты же понимаешь, как это выглядит. Как выглядит то. что произошло в палатке монахини.
Все это время - пока он разговаривал с Боунсом, пока ждал Клэр здесь - Джерри думал о том чуде, свидетелем которого был - о том, что сестра Сьюзен не умерла и не восстала, подобно всем прочим, хорошим людям, добрым мужчинам и женщинам, некоторых из которых Джерри знал, а с другими едва-едва успел познакомиться в госпитале или лагере.
Клэр сделала ей укол - вакцинировала своей кровью, и даже далекому от медицины и науки Джерри было понятно, насколько этот способ граничит с отчаянной попыткой предпринять хоть что-то...
Но он дал результат - кризис, который у других укушенных оканчивался смертью, миновал, сестра Сьюзен осталась жива. Или почти жива, думает Джерри, вспоминая ее слова, ее просьбы.
- А ты как? Как нога, Клэр? Воспаление началось?
Согласно их наблюдениям, все признаки заражения должны были проявиться давным-давно.
Джерри поднимается под скрип брезента, доходит до Клэр, наклоняется к ней, упираясь ладонями в края койки по обе стороны от ее коленей, всматривается в ее лицо, выискивая любое свидетельство того, что Лазарь все-же запустил в нее свои когти.
- Помочь тебе с перевязкой? Мне показалось, царапина была довольно глубокой.

[nick]Джерри Кейтель[/nick][status]религиозный оптимист[/status][icon]http://s3.uploads.ru/TD4Av.jpg[/icon]
Она выглядит очень усталой, какой-то потухшей, изрядно измученной, но, как он ни всматривается, он не видит симптомов начала конца - ни испарины, ни признаков жара, ни оцепенелости, которая приходит к последним стадиям.
Джерри отчаянно хочет верить, что все это не затронет Клэр - что она не умрет этой ночью от вируса, превращающего их всех во что-то другое, чужое и далекое от человечности.
Когда-нибудь - да, конечно, как и они все, Джерри хватает остатков смирения, чтобы признавать, что однажды умрет даже Клэр несмотря на его острое несогласие с этим фактом, но признать то, что придется отпустить ее уже сегодня, он не может никак. Даже если Бог решил таким образом напомнить ему о себе - этого достаточно. Уже достаточно, думает Джерри. Оставь Клэр в покое. Оставь Клэр мне.
Святотатственно - ну и ладно, сейчас у Джерри не то настроение, чтобы думать о чувствах оскорбленного божества. Пусть он ничего не может - но если его просьба может быть услышана хоть кем-то, то Джерри просит. Просит мысленно, ни на минуту не останавливаясь.
Сохрани для меня Клэр. Не забирай ее.

И она здесь - все еще здесь.
- Если ты в самом деле иммунна и твоя кровь предотвращает развитие болезни, то вместо врачебной лицензии будь готова получить медаль за спасение человечества, - совершенно серьезно говорит Джерри, выпрямляясь и садясь рядом с Клэр.
Он мог бы вернуться на свою койку, но не делает этого - как будто не может от нее отойти, возможно, и правда не может.
Он устал ее терять, признается Джерри самому себе. Сколько бы ни осталось - два часа или двадцать, тридцать лет, он хочет быть рядом. Это очень простое, понятное желание, оно сейчас кажется Джерри совершенно естественным - неужели потребовался апокалипсис, чтобы до него наконец-то дошло.
Не удивительно, что он так и не поступил в колледж, даже по ветеранской квоте, думает о себе Джерри без симпатии. Он же кретин.
- Значит, до завтра мы с тобой делим этот люкс на двоих? - не слишком удачно шутит он, пока Клэр делится планами - конечно, у нее куча дел, взять у всех образцы крови, поискать то, что в ней так удачно борется с Лазарем...
Джерри боится дать себе волю, боится надеяться - но не может не делать этого.
Слишком долго он верил в спасение, чтобы сейчас спокойно допустить, что Клэр будет у него отобрана.
- Но не прямо сейчас, Клэр. Даже не думай. Такими темпами тебя добьет переутомление, а не Лазарь - и нет никакой необходимости тебе самой заниматься всем этим. Ты как следует обучила своих волонтеров, они справятся с забором крови, в лагере сейчас не так уж много людей. Хорошо? Хорошо, малыш? - требовательно спрашивает Джерри, пока она возится с ботинком. - Сейчас мы осмотрим твою царапину, наложим свежую повязку, а потом ляжем спать. И если ничего срочного не случится, ты проспишь как минимум семь часов. А потом позавтракаешь - огромная чашка сладкого кофе, омлет из порошка и консервированная индейка, что может быть лучше...
Джерри справляется с затянутыми шнурками - приходится ногтями поддеть тугой узел, но тот поддается - снимает с ноги Клэр ботинок, гладит высокий узкий подъем. Это как Золушка наоборот - хрустальная туфелька подошла и Клэр та самая.
Всегда была той самой.
Даже для Лазаря.
Нарочито бодрый тон ему больше не дается, Джерри медлит прежде, чем задрать Клэр штанину, медленно гладит ее вокруг щиколотки по теплой коже над краем носка, и да, господи, это эротично. Не потому что он сам не свой до женских лодыжек - но потому что это Клэр. Потому что она сказала ему, что не ответила не из-за того, что не хотела его поцелуя.
Потому что он прочел ее письмо - прощальное письмо, и теперь чувствует себя как мальчишка, получивший на Рождество самый лучший, самый желанный подарок.
Только очень хрупкий - невероятно, болезненно хрупкий.
- Я прочел твое письмо, - говорит Джерри. - Вот оно точно на тебя не похоже. Хочешь, спишем это на шок? Имей в виду, я предложу это только один раз, а потом тебе придется принять все последствия.
Это все еще шутка - но если она не умирает, если ее организм в самом деле справляется с вирусом, то, возможно, письмо больше не актуально, и ей захочется забрать его назад. Со стороны Джерри это будет честно - дать ей такую возможность. По крайней мере, она ему дала право выбрать восемь лет назад, а то, что он сделал неверный выбор, не ее вина.

Сент-Джонс так и держит Мэй за руку, все также широко улыбается, когда она его благодарит. Качает головой:
- Без проблем, сестра. Мы делаем все, что можем, разве не ты меня этому научила?
Его немного беспокоит, какая она вялая - но, наверное, так и должно быть. После кризиса следует слабость, вроде бы, так всегда, так что Дикон просто собирается продолжать нести свою вахту.
Он хочет предложить Мэй почитать ей вслух - в первую очередь, потому что боится, что заснет, если они перестанут разговаривать, а чтение вслух является вполне социально приемлемым, даже для монахини, коль скоро мужчина собирается провести ночь в одной с ней палатке, но она опережает его, предлагает подремать, говорит, что и сама постарается заснуть.
- Хорошо, - соглашается Сент-Джонс. - Но обязательно разбуди.
Он не собирается спать - это было бы глупо: он вызвался подежурить возле нее, а не спать, убаюканный тем покоем, который стоит вокруг нее как аромат духов. Интересно, можно ли его разлить по флаконам? Дикон не сомневается, что на него был бы спрос.
Он наблюдает за тем, как Мэй - сестра Сьюзен, поправляет он себя в сотый, наверное, раз - закрывает глаза.
Ловит себя на мысли, что сейчас она выглядит совсем как мертвая - и торопливо гонит это прочь, но все же держит в руке ее неподвижные, прохладные пальцы, кажущиеся принадлежащими кукле, и считает, сколько секунд умещается между ее вдохами.
Сто тринадцать.
Почти две минуты.
После следующего выдоха проходит сто сорок две секунды.
Дикон продолжает считать.
Она дышит, да - но почему так редко?
Нужно ли ей вообще дышать, а если нет - то что это значит?
Но он все равно остается на месте.
И продолжает считать, и каждый раз, когда она делает вдох, его переполняет облегчение, почти радость. Каждый раз.

[nick]Джерри Кейтель[/nick][status]религиозный оптимист[/status][icon]http://s3.uploads.ru/TD4Av.jpg[/icon]
Поцелуй очень осторожный - Джерри помнит, что она боится быть разносчиком, вот только чего? Она не умирает, определенно, не умирает, как и сестра Сьюзен, и Клэр из них двоих определенно выглядит более живой, но, наверное, им - ему и Клэр - и правда стоит быть поосторожнее.
Не торопиться и все такое - хотя Джерри уверен, вот сейчас действительно, по настоящему уверен.
Ему потребовалось слишком много времени, чтобы это понять, но он получил свой второй шанс, каким-то невероятным, фантастическим образом получил, и этого так много, что, если честно, Джерри не знает, сможет ли оплатить этот счет.
За этой мыслью приходит другая - касающаяся того, что он уже заплатил: всем этим. Тем, что случилось с человечеством, и смертью Барбары - но он гонит эту мысль подальше. Ей не место здесь, в палатке, рядом с Клэр - один раз он уже позволил себе обмануться и потерять женщину, которая значила для него, оказывается, так многое, теперь он будет осторожнее.

Под ее пальцами порез и правда не выглядит воспаленным - глубоким, да, но чистым. На повязке след крови и сукровицы, но гноя нет, и края раны подсохли и темнорозовые, но отнюдь не смотрятся возможной причиной скорой смерти.
Честно говоря, не знай он, что она наткнулась на осколок кости мертвеца, то решил бы, что это всего лишь царапина - довольно глубокая, потребовавшая перевязки и обработки, но ничего такого уж страшного.
Джерри выдыхает - задержал дыхание, когда Клэр разматывала бинт - и сгребает ее к себе, обхватывает обеими руками, притискивая поближе, целует беспорядочно в щеку, в висок, в закрытые глаза.
Еще слишком рано радоваться, он, наверное, теперь вдвойне будет беспокоиться, пока рана не заживет окончательно, но он все равно не может ничего с собой поделать: если бы Лазарь до нее добрался, симптомы бы давно проявились, они достаточно насмотрелись и наслушались историй про укушенных.
- Это самая, самая странная ночь в моей жизни, - вырывается у Джерри - ночь, за которую он успел потерять Клэр, а затем обрести ее снова, действительно обрести, как некий современный Авраам, вознагражденный за готовность к жертве.
Джерри к жертве готов не был - далеко не был - но все же парадоксальным образом сейчас чувствует это родство с ветхозаветным патриархом.
Он кривовато улыбается на шутку Клэр - это смешная шутка, фривольная шутка из тех их времен, когда между ними не стояли ни смерть Фрэнка, ни та ночь восемь лет назад, ни его побег наутро, и он благодарен Клэр за нее, благодарен Клэр за все.
- Я бы на твоем месте волновался за свою нравственность, Козявка, учти, я помню, как ты теряешь волю от щекотки, - парирует Джерри, поднимаясь.  - Но так и быть, сегодня уступлю тебя Морфею.
Он помнит куда больше - и эта мысль Джерри неожиданно волнует, волнует сам факт этого физического притяжения, которое он чувствует. Англиканство куда проще относится к сексу, даже до брака, позволяет своим служителям вступать в отношения - но раньше это всегда было для Джерри чем-то вроде приятной, но необязательной опции на тот случай, если бы он все же захотел создать семью с какой-нибудь милой женщиной, сейчас же он думает об этом совсем иначе.
Он не то что хочет семью с Клэр - она всегда была частью его семьи, даже эти восемь лет, которые они не виделись, он считал ее частью своей семьи, как и Фрэнка, и их родителей - но сейчас он хочет Клэр, ее поцелуев и целовать ее самому, хочет звать ее всеми этими глупыми словечками вроде малышки, детки, сладкой и милой, хочет смотреть, как она утром просыпается, разделить с ней все, что будет дальше.
И сейчас в нем совсем нет смирения - сейчас Джерри не может покорно вручить кости Богу и уповать на Его волю.
- Нам нужно сообщить другим врачам, - говорит он, подвигая вторую койку к той, где устроилась Клэр. Алюминиевые ножки издают негромкий скрежет по плексигласовому полу палатки. - Если где-то бьются над вакциной, мы можем сэкономить им время, серьезно ускорить работу, да? Ускорить работу и спасти тысячи, миллионы жизней. Да, да, я знаю, ты скажешь, что вряд ли ты единственная имеешь иммунитет против Лазаря во всей стране, но тебе уже известно об этом - известно, что в твоем организме вирус умирает, а не заставляет здоровые клетки мутировать... Вдруг кто-то с таким же фактором даже не подозревает, что он особенный, или и вовсе погиб, не успев это понять?

Ему нравится, как она произносит его имя, думает Дикон. У нее калифорнийский выговор, безупречно правильный, но все же напоминающий юг Западного побережья, и для его орегонских ушей это звучит почти как музыка, эти мягкие распевные гласные, мягкий выдох в конце.
Может, нельзя так много думать о монахине - но почему, она-то об этом не узнает, да и ничего плохого Дикон не думает.
Строит догадки о том, почему она приняла это решение стать монахиней - спрашивать ему кажется невежливым, они не то чтобы близкие друзья, если с монахиней вообще можно дружить, в чем Сент-Джонс не уверен - думает, как она оказалась в Нью-Йорке с его промозглым холодным климатом.
Думает о разнице между католичеством и протестантизмом - и о том, что сестра Сьюзен рассказывала ему об этом.
Вряд ли из-за этого у нее будут проблемы с ее богом, успокаивает себя Дикон, разве что совсем немного, из-за того, что он считает ее очень красивой, но она-то здесь не виновата, так? Да и дело вовсе не в этом - Дикон очарован ее силой духа, терпением и добротой, а не светлыми волосами и калифорнийским произношением.
Он фыркает, отчасти смущенно - как будто она поймала его на том, что он ее рассматривает. Фыркает и надеется, что смущение не заставит пульс ускориться еще сильнее - как будто детектор лжи проходит, проносится мысль.
- Не знаю как ты, а я немного поропщу, - задиристо кидает Дикон - вроде, раньше она не обижалась на такие шутки, ребята и он сам были не прочь перекинуться парой слов с настоящей монахиней - в основном, потому что она тепло относилась к каждому и никогда не огрызалась, как многие другие медсестры и волонтеры в госпитале, измученные ночными сменами или необходимостью следить за тяжелобольными и умирающими, которые после смерти поднимались и грозили откусить от тебя кусок. - Этим летом должна была быть просто чумовая серия плэй-офф в бейсболе - а сейчас я даже не знаю, сколько команд наберут полный состав к концу года... Это изведет кого угодно, а ты тут совсем не при чем. К тому же, я жду подходящего момента, чтобы попросить тебя помолиться за Джоша Хейдера - он лучший питчер в мире, а вот зомби из него наверняка просто никакой.

[nick]Джерри Кейтель[/nick][status]религиозный оптимист[/status][icon]http://s3.uploads.ru/TD4Av.jpg[/icon]
Мэй - сестра Сьюзен, напоминает себе Дикон, хотя, положа руку на сердце, имя Мэй ей подходит куда больше, если бы спросили у него - открывает глаза, поворачивается к нему.
Она выглядит будто вылинявшей, приходит в голову Сент-Джону. Как будто яркое прежде платье, которое выстирали в кипятке или отбеливателе - бледная кожа, не белая, но именно бледная, бледные губы, только тени вокруг глаз добавляют лицу красок.
Дикон заставляет себя игнорировать то, что она напоминает ему бабулю - ему было восемь, когда у той случился инсульт, три месяца она провела в больнице, угасая с каждым днем, едва дыша, никого не узнавая, пока бог не прибрал ее, и он помнит, какой бледной и неживой она выглядела, даже когда еще была жива. Помнит, как удивился на похоронах, увидев ее после бальзамирования и работы похоронного бюро - легкий румянец, подкрашенные губы, нитка жемчуга на прикрытой шарфом шее... Ничего общего с женщиной, которая три месяца умирала на больничной койке.
Сейчас Мэй напоминает ему бабулю-из-больницы - до того, как декоратор приложил к ней руку и макияжную кисть.
Только Мэй жива, и Дикон думает об этом: она жива.
- Ну, от меня богу точно мало пользы, - ему всего двадцать три, он ничего, ровным счетом ничего в своей жизни не сделал из того, о чем грезил. Не пригласил Алисию Корнер на выпускной, не получил спортивную стипендию в Колумбийский университет, не прошел отборочные в морскую пехоту - да уж, если допустить, что у бога на него какие-то планы, то, должно быть, они крайне обыденные. Нужны ли богу люди, которые проживают ничем не примечательную жизнь?
Дикон хочет спросить об этом у сестры Сьюзен - ей, должно быть, виднее, - но не спрашивает: не хочет заставлять ее придумывать какое-то утешение для его эго.
- Может, он хочет, чтобы я обыграл тебя в карты, сестра, - предлагает Сент-Джон свою догадку - даже если это довольно рискованное предположение, бог сестры Сьюзен лояльно относится к шуткам. - Сестра-Франкенштейн... Нет. не звучит. К тому же, Франкенштейн все же оживлен заново, а ты не умирала. Ну и шрамы. Не забывай про шрамы.
Наверняка ей станет лучше, уверяет себя Дикон. Она не впадает в забытье, не перестает реагировать на окружающих - так и не перешла на ту стадию, после которой только смерть и возвращение.
Утром ей станет лучше. Она сможет позавтракать, они приоткроют дверь в палатку, чтобы проветрить, может быть, доктор Дюмон даже разрешит вывести Мэй на воздух.
Она была больна, но теперь выздоравливает.
Дикон без особого желания отпускает пальцы Мэй, лезет в нагрудный карман формы за колодой карт, порядком потрепанной до такой степени, что внимательный игрок может запомнить пару-тройку комбинаций заломов и потертостей на рубашках и повысить свои шансы на выигрыш. Это же ерунда, думает Дикон, принимаясь тасовать колоду, но даже такая мелочь показывает, в какой они все жопе - сейчас нельзя просто выйти в увольнительную и купить новую колоду в первом попавшемся магазинчике Сэвен-Элевен. Ни колоду карт, ни солнцезащитные очки, ни банку колы - он бы заплатил за банку колы все, что у него есть, и кстати, нахрена сейчас деньги?
От мертвецов не отмахаешься пачкой долларов, не сторгуешься, отдав кредитки и дорожные чеки - не купишь себе жизнь, и как Дикону кажется, жесткая правда этих слов впервые добралась до Соединенных Штатов.
- Хочешь, сыграем на желание, сестра? - предлагает он. - Как бог к такому относится? У тебя не будет проблем, если сыграем на интерес?

Клэр засыпает моментально - кажется, даже не успевает опустить голову на подушку, плоскую жесткую подушку с военных складов. Джерри устраивается рядом, на боку, обнимает ее,  даже не пытаясь убедить себя, что это ради того, чтобы проснуться, если ее самочувствие ухудшится. Обнимает, потому что хочет ее обнимать - и засыпает куда позже, долго слушая, как дышит рядом Клэр. Сначала обдумывает то, что она сказала об Атланте, потом прикидывая, как скоро они могли бы туда отправиться - по всему выходит, что не так уж и быстро, особенно если они сделают все так, как договаривались со Скуновером. Еще пара недель здесь, пока все больные окончательно либо не поправятся, либо не умрут - затем отъезд по следам колонны, сколько времени это займет? Три недели или около того - за это время они с Клэр уже могли бы добраться до ЦКЗ, рассказать о том, что узнали.
Джерри верит, что где-то - в специальном месте, которое было создано именно на такой вот случай - продолжается работа, и его вера в это крепка, потому что иной вариант... Он не может сейчас допустить иной вариант - не сейчас, когда они с Клэр наконец-то снова обрели друг друга.
Слишком тягостно думать, что это лишь ненадолго - пока восставшие мертвецы не заполонят мир, методично уничтожая всех живых.
Под эти мысли он засыпает, зато просыпается от того, что Клэр ворочается рядом. Сначала ему кажется, что у нее дурной сон - он полусонно прижимает ее к себе крепче, а потом чувствует ее прикосновения к голове, дыхание на лице.
- Что? - спрашивает шепотом, открывая глаза - свет они потушили, даже несмотря на светопоглощающие шторы, которыми оснащены каждая палатка, чтобы не привлекать к лагерю внимание мертвецов, но он бы все равно узнал Клэр по каким-то только ему известным знакам. Узнал бы ее тело под рукой, и ее прикосновения - как будто они годами спали вместе, прижавшись друг к другу.
В первый момент он думает, что что-то случилось - может, она почувствовала себя хуже или услышала тревогу снаружи, но вокруг все тихо, очень-очень тихо, как бывает лишь незадолго перед рассветом, и Джерри расслабляется, не чувствуя паники или тревоги в Клэр.
Гладит ее по спине, через полоску лифчика под майкой, по пояснице чуть выше пояса джинсов. Даже через ткань ее тело оказывается так близко, что его это волнует - волнует само присутствие Клэр рядом, их горизонтальное положение.
Глупость - особенно сейчас, но Джерри все равно тянется ладонью ей под майку, гладит по голой спине.
Окей, он ее хочет - ладно, нелепо отрицать, что он ее хочет, и куда сильнее, чем раньше, и дело вовсе не в алкоголе или желании забыть хотя бы на полчаса о смерти Фрэнка. Джерри это не беспокоит, он куда больше волнуется о другом - хочет ли она его.
Не должны ли они еще подождать - столько, сколько будет нужно, потому что эти восемь лет вполне могли для Клэр обнулить предыдущие годы, когда он только что не ночевал в доме у Дюмонов с тех пор, как они с Фрэнком сдружились в средней школе.
- Ты обещала не приставать, - фыркает Джерри ей в висок, прижимая ее еще ближе. - Хорошо, что мне хватило ума не обещать ничего подобного.

[nick]Джерри Кейтель[/nick][status]религиозный оптимист[/status][icon]http://s3.uploads.ru/TD4Av.jpg[/icon]
Джерри вовсе не кажется, что она торопится - да, разумеется, разумеется, сейчас не время для всего этого, им обоим нужно выспаться, Клэр нужно следить за самочувствием, а ему... Ну, ему, наверное, нужно отдать все полагающиеся почести Барбаре - хотя бы отскорбеть положенное время, месяц, два, полгода...
От одной мысли об этом у Джерри внутри все переворачивается: да, конечно, это далеко не лучший способ почтить память Барбары, и она заслужила хотя бы его скорби, потому что была доброй женщиной, хорошей христианкой и никогда ни к кому не относилась дурно, но стоит ему подумать, что он может потерять Клэр...
Это заставляет его крепче прижимать ее к себе, вжиматься бедрами, держать ее за талию, когда она устраивается сверху. Заставляет тянуться к ней, на ее шепот, к ее губам, шее, груди под снятой майкой.
Она ждала восемь лет - эти слова падают камнями, Джерри зажмуривается, чтобы не видеть ослепительной правды - это все из-за него.
Он все понял не так, сделал не так - и они потеряли восемь лет.
Из-за него едва не прошли мимо друг друга - уму непостижимо, как он мог быть настолько глуп.
Восемь лет - он тоже ждал восемь лет, приходит ему в голову с каким-то удивлением. Он ушел из ее постели восемь лет назад искать себя - и долго думал, что нашел, долго думал, что Бог дает ему все необходимое, черпал силы и смысл в своем служении, чтобы спустя восемь лет оказаться опять рядом с Клэр, целовать ее отнюдь не целомудренно, хотеть ее, тискать, тормошить, обнимать.
Сейчас он совершенно трезв, но это к лучшему - Джерри хочет запомнить каждый миг.
Если уж они не знают, что с ними будет завтра, через неделю, через месяц - он хочет как можно больше, хочет всего и сейчас, не тратя драгоценное время ни на скорбь, ни на морально-этические вопросы.
В этом очень мало от преподобного Кейтеля, зато, наверное, куда больше его настоящего - того, кто дружил с Фрэнком Дюмоном и не смог вернуть его домой живым, но и того, кому Клэр написала свое письмо.

Джерри обхватывает ее за талию, больше угадывая, чем видя, что она делает - не то чтобы он опасается, что что-то пойдет не так, но все же немного опасается, - гладит по голой спине обеими ладонями снизу вверх, рывком садясь на койке. Узкая, армейская конструкция едва ли готова к таким экзерсисам, но выдерживает их общий вес, выдерживает их возню.
Он сводит ладони вместе впереди, обхватывая ее грудь, поглаживая, тянется к губам.
- Значит, мы оба ждали восемь лет, - и да, да, он тоже не собирается больше ждать ни минуты.
Есть время разбрасывать камни и время собирать, обнимать и уклоняться от объятий, учит Екклесиаст, и сейчас время Клэр, и Джерри надеется, что теперь всегда будет время Клэр.
Он даже удивлен тому, как на нее реагирует - ему в общем без особых проблем давалось воздержание, он умел отвлечься и сбросить лишнее напряжение, вытащив своих ребят в поход, тренируя детскую баскетбольную команду школы, в районе которой располагалась церковь, или просто выбирая посложнее маршрут для пробежки, но сейчас это настолько остро, что ему, пожалуй, потребовалось бы пробежать от Восточного побережья для Западного и вернуться, чтобы остыть.
Особенно после того, как она снимает лифчик - ему в голову лезут все эти глупые воспоминания об одном лете, когда они с Фрэнком соревновались, кто снимет лифчик с большего числа девчонок... Клэр было одиннадцать или двенадцать, она ужасно переживала, что у нее никак не начнет расти грудь, Фрэнк смеялся над ее страданиями, просто никак не мог заставить себя перестать, запугал историями про женщин, у которых грудь так и не выросла, и Джерри пришлось - буквально пришлось - пообещать Клэр, что она тоже обзаведется всем, что полагается, и с какой гордостью через пару лет она собирала с сушилки для белья свои цветастые девчачьи лифчики...
В общем, она и правда зря об этом беспокоилась - у нее красивое, пропорциональное тело, грудь, идеально ложащаяся ему в ладони, чувствительные соски, реагирующие на прикосновение его языка.
Джерри целует ее так, как ей нравилось восемь лет назад - или как ему понравилось целовать ее восемь лет назад, сейчас сложно сказать, как было на самом деле. Отпускает - ровно на столько, сколько ему требуется, чтобы стащить с себя хлопковую майку хаки, часть форменного обмундирования. Прохлада летней ночи мажет его по плечам, по спине, но ему жарко - от прикосновений Клэр, от ее полуобнаженного тела рядом.
Майка падает куда-то между коек, к ее майке и лифчику. Джерри обнимает Клэр крепче, чувствуя, как ее грудь мягко прижимается к его телу, целует ее вдоль ключиц, под подбородком, запускает пальцы ей в волосы, нажимая на затылок, а второй рукой обхватывает задницу в армейских штанах, которые превращают ее в какую-то ученую версию Лары Крофт.
Он ее хочет - совершенно трезвым, здесь и сейчас - и это даже удивительно: удивительно для Джерри, который считал, что оставил все эти сильные порывы в прошлом.
Но, видимо, все возвращается вместе с Клэр.
И совершенно естественным кажется то, что Джерри наощупь находит пуговицу на ее штанах, расстегивает, тянет вниз язычок молнии, чтобы вытряхнуть Клэр из всей этой одежды и дотронуться до нее, до ее тела, вот так. Молния останавливается на середине - не та поза, чтобы стянуть с нее штаны без мучений, но Джерри гладит ее живот, теперь открытый, гладит спину, наклоняет голову, обцеловывая горячую кожу вокруг соска, забирает его в рот, пропуская второй между пальцами... Она ерзает по нему, двигает бедрами - даже если не нарочно, ему уже слишком: уже нет ни шанса, что он вспомнит о том, что им, возможно, лучше не торопиться.

- Я никогда не жульничаю! - отпирается Сент-Джон, собирая раскиданные карты. - Я просто считаю - что вышло, что еще в игре. К концу кона знаю, какие у тебя карты - ничего сложного, просто внимательность и хорошая память, но это не жульничество...
Она проиграла вчистую - но не выглядит огорченной этим, и это Дикону в ней ужасно нравится: сестра Сьюзен прямая иллюстрация правила о лимонах и лимонаде, а сейчас он чувствует и свою причастность к тому, что она больше не плачет, отвернувшись к стене палатки, и не просит себя убить.
Не говорит, что умерла - мертвые не играют в карты.
И мертвые не мечтают о стейке - мертвые просто мертвые, только теперь еще и мечтают закусить тобой, но со стейком, считает Дикон, это не имеет ничего общего.
- Ого! - фыркает он. - Тогда я постараюсь не проигрывать - но знаешь, там, куда мы потом поедем, стейк возможен. В конце лета охотничий сезон, там полно лесов, куда до сих пор ездят пострелять дичь. Отец водил меня на охоту - меня и старших братьев - мы из Орегона, там все охотятся, я серьезно, это что-то вроде местного вида спорта... Так вот, за стейк из оленины можно продать душу... Извини, я имею в виду насчет того, что буквально продать душу, но я лично жду не дождусь, когда у меня на тарелке появится что-то, что не подвергалось консервации...
Сент-Джон постукивает сложенной колодой по ладони, а потом широко улыбается.
- Кажется, ты упоминала, что пела в хоре, сестра, так? Давай, я хочу песню. Песню, которую поют там, откуда ты родом. Ты проиграла, все честно, и я хочу свой выигрыш.
Голос у нее сейчас хрипловат, но она больше не шепчет - да и что скрывать, это все равно не отбор на участие в "Американском идоле".
Дикон откидывается на стуле и складывает руки на груди.
- И отказа я не приму. Карточный долг - это долг чести.

[nick]Джерри Кейтель[/nick][status]религиозный оптимист[/status][icon]http://s3.uploads.ru/TD4Av.jpg[/icon]
Клэр прижимается к нему так тесно, как будто чувствует его желание оказаться с ней одним целым. Так тесно, как будто от этого зависит ее жизнь, обхватывает его руками, выгибается под его ртом. Отдается, приходит Джерри в голову мысль, окрашенная библейским привкусом. Она отдается ему  в этой палатке, на этой узкой койке - как он сейчас рад, что Клэр решила оставить сестру Сьюзен на месте и не переводить в лабораторию, как рад, что они сейчас вдвоем и могут не останавливаться, если останавливаться не хочется - и Джерри чувствует под ладонью, как стучит ее сердце, слышит, как она дышит, торопливо хватая ртом воздух, когда он лижет вокруг мокрого затвердевшего соска, когда дотрагивается до него языком.
Священникам не положено испытывать вожделение, настолько яркое, сумасшедшее вожделение - это Джерри знает, но, даже считай он себя по-прежнему преподобным Кейтелем, он не смог бы остановиться. Не смог бы остановиться даже ради спасения души - потому что это не только секс, но значительно больше: это секс с Клэр, и если еще десять минут назад он думал, не потерял ли навык, как будто секс - это что-то вроде умения решать квадратные уравнения, то сейчас Джерри от этой мысли неизмеримо далек, потому что Клэр сама подсказывает ему, что делать, ее тело в его руках подсказывает, и Джерри весь наполнен желанием ласкать, гладить, целовать, лизать и сжимать.
Весь наполнен желанием любить - и вот так тоже, и в этом нет ничего запретного или греховного, здесь протестантизм может дать сто очков католичеству, потому что Джерри так переполнен любовью к Клэр, что секс становится еще одним способом выразить эту любовь, дать ей выход, обернуть Клэр в нее будто в мягкое теплое одеяло.

И когда она сползает в сторону с него, Джерри категорически против, тянется следом, не желая выпускать ее из рук, спускать с себя, не желая размыкать это соприкосновение их бедер, и ему требуется не меньше пары секунд...
Не меньше пары секунд, чтобы понять, что она делает, почему она это делает.
Она раздевается - как всегда куда более решительная, твердо знающая, чего хочет, и по какой-то невероятной причине это он.
Она хочет его - снова, несмотря на то, что он все испортил, несмотря на то, каким глупцом он был, она все равно хочет его, хочет дать ему возможность выразить свою любовь и раскаяние - иначе, думает Джерри, он просто лопнет. Взорвется от переполняющего его чувства.

Ткань шелестит, когда она стаскивает с себя остатки одежды, потом брезент койки под тонким матрасом скрипит - она тянется к нему, Джерри чувствует ее прикосновения на плечах, к груди, к животу, до самого пояса, и Джерри кажется, что ее пальцы оставляют огненные следы на его коже.
Он переворачивается за ней - они ерзают и пытаются устроиться в койке, но комфорт сейчас на втором месте, на первом совсем другое, и Джерри целует ее, глубоко, проходится по ее языку своим, делясь этим нетерпением, сдвигает ее ладонь ниже ремня, зажимая между их телами. То, что происходит, все еще похоже на их единственную пьяную ночь - тогда Клэр тоже торопилась раздеться, избавилась от одежды быстрее, чем он, как будто боясь дать себе шанс передумать... Джерри восемь лет думал об этом именно так - и сейчас впервые задается вопросом, а не в желании ли было дело.
Потому что сейчас дело именно в нем - судя по тому, как Клэр разводит ноги, чтобы он прижался теснее, как дышит под его телом.
Джерри приподнимается над ней, опять целует, потом дает им обоим вздохнуть, прижимается ртом к шее - к горячему местечку под ухом, там, где может языком почувствовать ее пульс.
Вытягивает руку вниз, тянет с Клэр штаны, спихивая их куда-то еще ниже - наверное, со стороны это все смотрится суетливой, лишенной даже намека на романтику возней, просто жажда поспешного совокупления, ничего больше, но это не так, и в их суетливости и лихорадочной торопливости все эти восемь лет, все, что могло быть, но чего не было.
Сдвигается ниже, наклоняясь над ней, дергая собственный ремень, даже не тратя время на то, чтобы вытащить его из шлиц, зацепляя пуговицу и бегунок молнии. Целует подставленную грудь, лижет ниже, касаясь горячей кожи, оставляя влажную дорожку до самого пупка, обегает его вокруг, касается губами темной полоски волос на лобке, контрастирующей с бледными бедрами, проходится пальцами по напрягшемуся животу, гладит ее между широко разведенных ног. Прижимается к ее бедру, стягивая штаны, потираясь - таким животным, ни разу не романтическим движением, изнывая от желания. Приподнимается, подтягиваясь выше, снова находит ее губы.
Вжимается между ее бедер, в последний момент оттягивая то самое - чтобы как можно полнее поймать вот это.

Дикон хлопает себя по бедрам, когда Мэй все же начинает петь - сначала как-то неуверенно и глуховато, но с каждой строчкой все тверже. Поет, изливая свою любовь к штату, в котором родилась, и Сент-Джон засматривается на нее, смотрит так, будто впервые видит, забывает о картах в руках, забывает даже о том, что за периметром лагеря бродят плотоядные твари, и о том, что Мэй должна была умереть сегодня, но благодаря какому-то чуду, не иначе, сотворенному доктором Дюмон, все же жива.
И когда Мэй замолкает, он не сразу решается нарушить паузу - Боунс снова заглядывает в палатку, но выходит, нервно оглядев их обоих.
- Никогда... Никогда не проси меня петь, - говорит Дикон, когда очарование немного рассеивается.
Смеется коротко, трет себя по лицу, вцепляясь расставленной пятерней в волосы.
- Ну разве что захочешь посмеяться... Почему ты уехала из Калифорнии? Ничего, что я спрашиваю? Это вообще можно, спрашивать монахиню о том, что было до... Как это называется? До того, как монахиня поступила на службу к богу?

[nick]Джерри Кейтель[/nick][status]религиозный оптимист[/status][icon]http://s3.uploads.ru/TD4Av.jpg[/icon]
Клэр на его остановку реагирует тем, что прижимается крепче, приподнимая бедра - женщина, выросшая на его глазах, сестра его лучшего друга, к которой он очень долго относился как к собственной сестре, пока этому чувству не стало тесно в этих рамках. Женщина, с которой он сравнивал всех прочих - всех до единой, и что же удивительного, что ни одна не могла занять в его сердце место, ту зияющую дыру ровно по образу Клэр, потому что ни одна не была Клэр.
Но вот теперь с ним Клэр - это Клэр он прижимает к койке, Клэр выдыхает ему в подбородок, как сильно хочет, зовет его по имени, и ей не слишком быстро, не тяжело, и она приподнимается, чтобы он сделал это, раздвигая ноги, обхватывая его, впуская дальше, сразу.
Койка узковата, но Джерри и не думает о том, чтобы дождаться, когда в их распоряжении будет настоящая кровать - не думает о том, а будет ли вообще такое время в ближайшем будущем, до того, как вирус не будет побежден с помощью Клэр, скорее, думает в короткой перспективе, а в короткой перспективе ему и представить сложно, что вот сейчас он может отпустить Клэр, может дать ей выбраться из под себя, каким-то нелепым образом остановиться.

Десять лет он винил себя за то, что не остановился - за то, что был слишком пьян, слишком сильно хотел ее, чтобы думать о чем-то еще, но сейчас Джерри получает второй шанс, новую возможность, но останавливаться он не хочет, как и Клэр не хочет, чтобы он останавливался. Наоборот, она вцепляется в него - руками, ногами, как будто боится, что он вот-вот выйдет из нее.
Что он снова сбежит, доходит до Джерри.
Но чувству вины нет в нем сейчас места - он слишком переполнен другим, горячим, острым, требовательным, чтобы всерьез заниматься бичеванием, казня себя за ошибку протяженностью в десять лет. Это он успеет - после, когда будет это самое после, а сейчас все растворяется в ощущении тела Клэр, ее груди, ее губах. В ощущении того, как он глубоко в ней, как она подается к нему, поймав ритм.
Как дышит вместе с ним - рвано, тяжело. Как двигается, чтобы впустить еще глубже.
Это не тот секс, который был бы у него с Барбарой - это Джерри хорошо понимает.
Не тот секс, который происходит между супругами в субботу ночью - муж бреется вечером, жена надевает кокетливую ночную рубашку, обоих ведет желание завести детей и, наверное, что-то типа долга.
Сейчас Джерри не думает ни о долге, ни о детях - хотя должен бы, должен, потому что ему не пятнадцать и он достаточно имел дела с трудными подростками из района, где располагался его приход, чтобы хорошо понимать: иногда достаточно лишь одного раза, чтобы беременность превратилась из нежелательного теоретического последствия во вполне себе реальный факт.
Но прямо сейчас Джерри нет до этого дела - в глубине души, не рассуждая, он, наверное, только обрадуется, если они с Клэр станут родителями, если между ними появится что-то материальное, что-то кроме этого желания, которое удивляет и его самого.
Он обхватывает Клэр под бедра, подтягивая повыше, чувствуя ее напряженные бедра, лодыжки, скрещенные за его спиной, торопливые вдохи. И он хотел бы притормозить - и даже пытается это сделать, держа в голове, что Клэр заслуживает куда более внимательного отношения, и Джерри правда хочет, чтобы в этот раз - их настоящий первый раз - у них все прошло как можно лучше, а не вот так, скомканно и торопливо, когда они оба едва-едва успели раздеться и сброшенная одежда валяется в беспорядке вокруг сдвинутых коек: вывернутые майки, собранные складками штаны вместе с трусами, светлый лифчик Клэр прямо на полу - но это желание сейчас невыполнимо. Может быть, в следующий раз. Или через раз.
Джерри приподнимается, упираясь коленями, вытягивая руки - смотрит в лицо Клэр, на ее дрожащие веки, припухшие полуоткрытые губы.
- Ты... Ты пьешь таблетки? Клэр, что-нибудь? - спрашивает он, уже чувствуя, зная, как близок. Не уверенный, что успеет - успеет выйти из нее. Не уверенный, что вообще хочет этого - выходить из нее.
Это не та любовь, о которой он говорил в церкви, не та любовь, которую питал к людям - это совсем другое, то, что просыпается только рядом с Клэр, густо замешанное на жажде, в том числе и жажде обладания, на таком телесном голоде по ее телу, по ее коже и запаху, и Джерри падает во все это, низко опуская голову, парадоксальным образом ощущая себя намного ближе к богу, чем за последние пару недель.

- В Африку? - переспрашивает Дикон, пытаясь представить себе Мэй где-то в Африке. - Ну, я тоже записался в армию, надеясь посмотреть мир - ну ты знаешь, все эти призывные пункты, агитация, внешняя политика под соусом того, как крутые парни делают демократию где-то у черта на куличках...
Он передергивает плечами, улыбаясь - не то чтоб он любит рассказывать о себе такое, Кейд и Тэд обычно смеются над ним, называют Воякой-Джонни. Дикон, выросший потомственным военным, не обижается, но все же предпочитает помалкивать: его в армию пригнало не желание хорошей зарплаты и квоты для отслуживших в университетах штата.
- А вместо этого любуюсь на Нью-Йорк и никогда не бывал южнее Айовы. Та последняя инициатива с Ближним Востоком захлебнулась со меной курса, я два года охранял военный аэродром, на который прилетали парни из Сирии и Ирака. Я даже в Калифорнии никогда не был, мне даже рассказать нечего, - смеется он. - Два года в охране аэродрома - и я научился хорошо играть в карты. Думаю, даже в твоем монастыре в Джорджии время проходило быстрее, чем в смене дежурств и увольнительных. Наверное, самым ярким впечатлением за последние два года стал бейсбольный матч Чикаго Кабс и Балтимор Ориолс... Ты любишь бейсбол, сестра? Чем бы ты занималась в Африке? Учила бы местных детишек пению?
Ему легко представить эту картину - Мэй в своем черном облачении, уже ставшем привычным, только без головного убора, а как сейчас, а вокруг нее толпа чернокожих тощих ребят, и все они нестройно, но с большим энтузиазмом исполняют калифорнийский гимн. Почему нет - только, наверное, теперь с этим точно большая проблема: что-то подсказывает Дикону, что рейсы в Африку, Индию или Новую Гвинею отменены.

[nick]Джерри Кейтель[/nick][status]религиозный оптимист[/status][icon]http://s3.uploads.ru/TD4Av.jpg[/icon]Клэр пропускает его вопрос мимо ушей - нажимает пятками, крепче сжимает, угрожает, только подумать. Требует, чтобы он не останавливался. Подмахивает ему, двигаясь все быстрее, заставляя его тоже двигаться быстрее, и Джерри уже не успевает погасить инерцию, вбивая Клэр в тощий армейский матрас своим весом, распаленный до предела.
Потом - Джерри верит, что у них впереди еще много-много "потом" - будет время для нежности, которой было в нем достаточно, пока она не отступила перед этим другим.
Потом будет время для всего остального, а пока Джерри отвечает на движения бедер Клэр, на то, как она требует не останавливаться, кусает его, тут же зализывая укус, оставляя мокрый след.
Между ног она тоже мокрая - без презерватива это так остро, сильно ощущается, и она сжимает его собой, как будто хочет, чтобы он был еще глубже.
Это секс - чистый, жадный, секс, в котором Джерри забывает, кто он, кто они оба, зачем они здесь и что происходит вокруг.
Все это знание еще здесь, рядом, но как будто отделено от него тонкой стенкой пузыря, внутри которого койка, на которой они с Клэр занимаются сексом.
Она поскрипывает, дрожит, одеяло почти свалилось, зацепившись за край матраса - но Джерри сейчас не променял бы эту койку даже на номер в пятизвездочном отеле, если бы вместе с номером не шла Клэр.
Ее тело так ему отвечает - он и забыл, как отзывчиво может быть женское тело.
Почти пять лет - он отказал себе в сексе почти на пять лет и не чувствовал тяжести этого отказа до того, как в его жизни вновь не появилась Клэр Дюмон, зато сейчас она с ним, под ним, они дышат вместе, делают это все быстрее, еще быстрее, мокрые, покрытые тонкой пленкой пота и еще не утоленного желания, между ними повисает этот особый запах, мускус и отдушка мыла, страсть и жажда.
Этого становится слишком много как-то вдруг - и Клэр вдруг замирает, обхватывая его ногами еще сильнее, так крепко прижимаясь, что он чувствует щекотку от ее мокрых волос внизу.
Замирает, резко, рвано вдыхая - сжимает его внутри, повисая на нем, вцепившись в плечи, а потом длинно выдыхает ему в шею, опускаясь на матрас куда мягче, расслабленнее, и едва до Джерри доходит, что это значит, это случается - резко, ожидаемо и все равно внезапно, как будто в нем закручивалась пружина и вот наконец-то ее отпустили.
Он прижимает Клэр собой, кончая, вжимаясь лицом ей в мокрую шею, ловя ее пульс.
Кончает, позабыв про волновавший его совсем недавно вопрос контрацепции, еще несколько раз двигает бедрами, оставаясь внутри, чувствуя, как с каждым выплеском его оставляет эта жажда...
И все же не до конца.
- Я не исчезну. Клэр, правда, можешь отпустить, - говорит Джерри после того, как к нему возвращается способность дышать. - Любимая, малыш, я не исчезну больше.

Дикону становится тяжело улыбаться - вот сейчас, когда Мэй говорит о том, что бог верит в них, несмотря ни на что, особенно тяжело. Бог ли ее спас? Ну, у Дикона нет в этой такой уверенности, которую, должно быть, чувствует Мэй.
Это доктор Дюмон - ее спасла доктор Дюмон, сделала тот укол, после которого Мэй стало лучше и становится все лучше с каждым часом.
Она по-прежнему выглядит тяжело больной, но она не выглядит умирающей - и она не умирает, и в это, пожалуй, Дикон хочет верить.
Он снова возвращается к картам, рассеянно тасует колоду, скорее чтобы чем-то занять руки.
  - А ты можешь... Ну, снять с себя эти обеты? Капитан - капитан Кейтель, в смысле, - раньше был священником... То есть, он сначала был капитаном, одним из наших, правда, КМП, потом принял обеты и сколько-то лет занимался вот этим, чем ты, только не ушел в монастырь, а был здесь, в Нью-Йорке. Когда он оказался в лагере, то никто и не знал, что он военный и по званию постарше многих здесь - он открыл церковь, помогал докторице в лазарете... А потом вернулся на службу - не богу, а стране. Сказал, что о душе здесь есть, кому позаботиться, а лишняя винтовка не повредит. Ты тоже так можешь? Если решишь, что больше нужна в другом качестве?
Его страсть как разбирает спросить, почему она стала монахиней - обрекла себя на жизнь в монастыре или какой-нибудь африканской деревне, без мужа, без семьи и детей. Без всех этих простых развлечений - караоке, секстинга с симпатичным парнем из Тиндера, сплетнями с подругами за Маргаритой вечером в пятницу. Как она решилась - и не жалеет ли?
Потому что - ладно, если он никому об этом не расскажет, то это и не считается - он жалеет. Жалеет, что она монахиня, потому что она ему нравится. Действительно нравится - и только она, наверное, об этом еще не догадалась, и Сент-Джон рассчитывает, что так оно и будет.
Потому что едва ли это польстит сестре Сьюзен - а вот было бы это приятно Мэй, вот о чем он думает.

[nick]Джерри Кейтель[/nick][status]религиозный оптимист[/status][icon]http://s3.uploads.ru/TD4Av.jpg[/icon]
Ему нравится, что она не торопится вылезти из под него - даже если ей тяжело, но Джерри не хочет ее отпускать, ужасно не хочет, потому что хоть он ей и говорит, что не исчезнет, то вовсе не уверен, что не исчезнет она. И ему это нужно - до смешного, до стыдного нужно: ее тело под его телом. Ее ответное желание, ее готовность - Джерри с удивленным смущением понимает, что на некоторое время он забыл обо всем, весь растворившись в этом плотском, происходящем между ними. Забыл с быстротой, которая, наверное, не слишком-то прилична для преподобного служителя церкви.
А еще понимает, что это теперь с ним - это ощущение.
И вместо ответа он целует Клэр - целует, приподнимаясь на локтях, высвобождая ее из-под себя, выходя из нее. Его собственное тело кажется ему каким-то тяжелым, неповоротливым, очень... удовлетворенным физически, приходит Джерри на ум. Сейчас, кажется ему, он способен уснуть и проспать сутки - хорошим, приносящим силы спокойным сном, как давно уже не удавалось. Если Клэр будет спать рядом, если он будет держать ее за руку, а когда проснется - когда они оба проснутся - то сделают это снова.

Джерри дает Клэр выбраться, она устраивается рядом - близко. Не так близко, как ему хочется, но все же близко - и он чувствует ее тело, колено, плечо. Фыркает, когда она шепчет, что лучше быть не может - ему даже не нужно спрашивать, не нужно уточнять, что она имеет в виду, потому что вот сейчас, несмотря на то, что происходит с миром, все наконец-то стало так, как и должно было быть.
Джерри касается Клэр, устраиваясь на боку, притягивая к себе на их сдвинутых койках, переплетает пальцы с ее пальцами, прислушиваясь к этому сытому, довольному чувству внутри себя - очень простому, даже первобытному. Чувству мужчины, нашедшему свою женщину - и уложившему ее в постель.
Ему хочется прижимать ее к себе - и он это делает, прижимает ее спиной к себе, укладывая на руку, чтобы обнять со всех сторон, гладит бедро, живот, нашаривает одеяло где-то под ними...
И замирает, прикрывая глаза - господь всемогущий, почему он был таким слепцом.
Разве не должен был Бог не допустить этого? Не дать ему уйти в то утро?
И хотя Джерри хочет, очень хочет думать, что все случилось именно так, как и должно было быть, поверить в это ему невероятно тяжело, особенно сейчас, после признания Клэр.

Он даже не думал, что она была девственницей - вообще не думал об этом, запрещал себе даже вспоминать, да и не слишком-то много сохранилось у него в памяти после того, сколько они выпили, и если что-то и было - он едва ли заметил, но усомниться в словах Клэр ему не приходит и в голову: зачем бы ей врать.
Джерри целует ее в плечо, собирая губами этот запах с ее кожи, запоминая, узнавая заново.
У нее никого до него не было - вот так, Джерри Кейтель, попробуй проглотить это полной ложкой. Просто попробуй.
А еще это почему-то оказывается для него важным - Джерри не из тех парней, которые выступают за девство до брака, даже несмотря на сан, и не из тех, кто считает, будто женщина не имеет права на секс, но вот сейчас, после того, что между ними только что случилось, эта простая мысль наполняет Джерри каким-то особенным чувством.
Чем-то средним между счастьем и стыдом - Клэр доверилась ему, выбрала его, а он, выходит, ее подвел.
Но больше не подведет - это в его силах.
И Джерри понимает, о чем говорит Клэр, когда говорит, что только так и должно быть - не то, что он ушел, конечно, сбежал, как нашкодивший мальчишка, а то, как им хорошо друг с другом, насколько хорошо, потому что он чувствует то же.
У него нет ответного признания - она не была его первой, но есть кое-что другое.
- Ты спросила, почему Барбара... Почему отец ее ребенка не я, - говорит Джерри по-прежнему в настоящем времени. - Почему мы не спали. Ну, наверное, вот поэтому. Она не была тобой.
Это, конечно, неправильно - неправильно говорить о Барбаре так, как будто это ее вина в том, что она так и не стала для Джерри единственной, той самой, когда ее тело лежит в пластиковом мешке в нескольких ярдах от сдвинутых коек, на которых ее жених занимался сексом с другой женщиной, потому что хотел этого сильнее всего прочего в мире. Неправильно - но Джерри не может себя заставить притвориться, будто действительно готов лечь в могилу с невестой. Не сейчас, не рядом с Клэр, слыша ее дыхание, пока ее тело все еще пахнет ими обоими, пока он прикасается к ней.
Вот это правильнее - даже если бог осудит.
- Я люблю тебя, Клэр Дюмон. Правда. Наверное, очень давно, - Джерри легко признаться в этом - ничего легче, ничего приятнее. Едва сказав это, он хочет повторить вновь.
- Я люблю тебя, Козявка. Так что давай-ка ты поспишь, а с утра надерешь Лазарю задницу - у меня большие планы на ближайшие годы. Париж, кот, пара детей - тебе придется встроить это в свой график.

Сент-Джон внимательно слушает, удивляется - до чего сложная процедура, раз нужно обращаться в сам Рим.
Понятливо кивает:
- Папа римский - это вроде как ваш главный босс?
Сейчас, наверное, Папа чертовски занят - если вообще жив. Насчет того, что происходит за пределами Штатов, Дикон не в курсе - полковник Шуновер зорко следил за недопущением утечки информации, так что, вполне возможно, это только беда Америки, а за океаном люди по-прежнему играют в бейсбол, ходят друг к другу в гости и занимаются своими повседневными делами. Он пытается представить себе это - но вдруг понимает, что у него не очень-то выходит. Почти полтора месяца в лагере сделали привычными совсем другие вещи - как будто он всю жизнь в глубине души морально был готов к восстанию живых мертвецов и жизни в резервации. Едва прошел первый шок, лагерный быт потянулся рутиной - и Дикон удивляется: разве это нормально? А если нет, то чего это знак?
Но то, как Мэй описывает свое монашество, его цепляет - она говорит об этом так, будто мечтала стать монахиней всю жизнь. Как будто, пока другие девчушки мечтали о карьере, белом платье невесты, красивом доме, она мечтала о монастыре и черном одеянии.
Невесты Христа - Дикон давит улыбку, не уверенный, что Мэй не обидится, решив что он над ней смеется. Но, судя по ее смущенному виду, вряд ли.
  - Ты так говоришь, как будто это лучшее, что с тобой могло случиться, - говорит он, разглядывая ее - нет, что бы она не говорила, она не как другие женщины. Может, как другие монахини - но Дикон не слишком разбирается в монахинях, она первая, кого он знает лично и с которой разговаривает.
Наверное, это и правда здорово - когда что-то внутри тебя и никогда тебя не оставит, думает он. Его отец рассказывал о боевом братстве с чем-то вроде такого же восторга - восторга, который бесил его мать, потому что ей туда хода не было.
Так же, как нет хода Дикону в отношения между Мэй и Христом - и он старается не думать об этом: в конце концов, для нее это важно.
- Я просто мало что знаю о монахинях, - оправдывается он за свое любопытство - Мэй добра, но вдруг ей все же неприятны его расспросы. - Мы в Орегоне не слишком много времени проводим в церкви... И нашим девчонкам больше нравятся бейсболисты.
Дикон смеется, показывая, что шутит - а потом перестает улыбаться.
- Жаль мисс Комптон... Барбару, да? Невесту капитана. Очень милая, всегда с добрым словом и шутку находила. Жаль, что доктор Дюмон не смогла помочь и ей - но я все равно очень рад, что тебе лучше, - и Дикон снова берет Мэй за руку.
Жест выходит странным - не таким, как в прошлый раз, и он не понимает, в чем дело.
Отложенные карты так и лежат в стороне, а пальцы у Мэй по-прежнему прохладные, как будто она мерзнет.