Шахтерский поселок, притулившийся у самого подножия гор, не имел имени, только порядковый номер 17-46, под ним же значился на всех картах, но между собой жители деревни звали его «Рудники». На север, полдня ходьбы, были «Малые рудники», они же «поселок 17-47». На северо-запад, день пути «Старые рудники», они же «поселок 17-45» на картах Империи. Вот такая вот нехитрая география.
В поселке имелось две улицы на пять десятков домов, одинаковых, как горошины в стручке, наособицу стоял дом инженера – побольше, попросторнее, но такой же серый и невыразительный, дом управляющего поселком – важная шишка, важнее не бывает в этой глуши. Имелся свой рынок, торговали там за имперские кредиты и за свои, местные, что, собственно, было незаконно, но добрую имперскую монету тут видели раз в год по большому празднику, вот и ходили по рукам бляшки из желтого мягкого металла. За один имперский кредит давали десять местных. За одну корзину хилых местных овощей давали три имперских кредита, свинья шла за двадцать, но денег все равно ни у кого не было, все жили в долг, под запись у управляющего…
Был в поселке храм Бога-Императора, как без него, туда Айк спешил со всех ног. Мать дала ему монету, настоящий имперский кредит, чтобы он опустил ее в машину с благословениями.
Всего их стояло пять. Четыре блестящих, старинных, массивных машин с выпуклым, блестящим изображением Бога-Императора. Медные трубы, пружины, паровой двигатель… Они казались Айку почти живыми. Живыми, и, должно быть, очень голодными, потому что они жадно глотали кредиты, выдавая в ответ узкую бумажную полоску с печатными символами на Новом языке. Благословение – один кредит. Заключение брака – два кредита. Погребальная молитва – три кредита. Отпущение грехов – пять кредитов. Они жадно глотали монеты, затем следовало повернуть рычаг, и машины оживали. Внутри них слышался скрежет и стук, как будто работала сотня маленьких шахтеров. Играла механическая, однообразная музыка, которая на весь день застревала в голове. А потом из узкой щели выползало свидетельство о том, что благословение получено, грехи прощены, заключен брак или совершено отпевание.
Благословения были дешевы, но Айк не знал никого, кроме своей матери, кто бы тратил на это кредиты.
Ему оставалось подняться на холм, поросший ядовито-желтой медянкой, а потом спуститься вниз, разбежавшись как следует, но он заметил в густой траве у ручья маленькую тень. Девчонка, на год младше него, копала во влажной земле съедобные корешки. Была она и меньше, и ниже ростом, чем ее ровесницы, и мало кто знал, как заливисто она умеет смеяться, зато все знали, что никто не бегает быстрее, чем Лоррейн, дочь шлюхи. Она убегала от взрослых ребят, желающих кинуть в нее камень или больно дернуть за длинную светлую косу. Могла с легкостью залезть на дерево, могла обругать обидчика такими словами, что только в шахте и услышишь… а еще умела смеяться так, что казалось, ветер поет среди серебряных колокольчиков.
- Лори, эй, Лори!
Они были друзьями, и если кто-то из ребят пытался смеяться над Айком за то, что он дружит с девчонкой, да еще с Лоррейн, дочерью шлюхи, то у Айка на это всегда находился ответ. Например, удар кулаком, достаточно крепким для семилетнего мальчишки.
- Топочешь как келси, - фыркнула Лори. – Все кузнечики разбежались, а я как раз хотела наловить несколько штук на ужин.
- Что там есть-то, - удивился Айк.
- Не скажи, если на печке подсушить… а еще вот, болотный орех. Его перемолоть, и на муку… Но можно и так…
Лори обтерла круглый корень о грязный подол, откусила кусок.
- Хочешь попробовать?
Айку пробовать не хотелось, не отступать же… Переборов сомнение, он откусил – корень оказался безвкусным, но рассыпчатым.
- Не вкусно, - пожал он плечами, возвращая болотный орех Лори.
- Зато сытно, - отрезала она, обидевшись. – Все, иди куда шел, некогда мне…
- Эй. Эй, Лори, все опять плохо дома, да?
Лори, закусив губу, кивнула.
Дома у нее часто бывало все плохо. Отец Лори погиб в шахте – такое часто случалось, а мать… Айку не хотелось про это думать, сразу становилось как-то стыдно. Но Лори – это не ее мать. Лори веселая, как птичка, смешливая и забавная.
- Ты… Ты голодная, да?
Лори снова кивнула.
Ну да, голодная. Все знали, что ее мать иногда пропадала на несколько дней – уходила с какими-нибудь мужчинами. Возвращалась, Лори говорила – иногда с хлебом, иногда даже приносила утку, или половину свиной ноги. А иногда в синяках и слезах, и тогда есть в доме было нечего. Тогда Айк таскал ей из дома еду. Отец был единственным во всем поселке, кто мог наладить любую машину, и получал жалование из самой столицы. Небольшое, но все же у них на столе хлеб был каждый день. И фасоль, сдобренная пряной травой, и кофе из цикория с синтетическим молоком. А по воскресеньям пирог с мясом.
- Учись, - говорил ему отец, раскатывая перед сыном чертежи. – Учись, если не хочешь работать в шахте и умереть в шахте.
Но айку не слишком нравилось сидеть за чертежами, куда интереснее было делать набеги на развалины недалеко от поселка и воображать, что это крепость проклятых виньеских сук, которую он берет штурмом. И в другое время он бы предложил Лори поиграть, но сегодня его ждало дело, по-настоящему важное дело, он спускался в шахту вместе с отцом.
- Это плохая идея, - мать, затянутая в платье с высоким воротником, закованная в идеально накрахмаленный белый батистовый фартук, поставила перед отцом чашку кофе. – Он еще слишком мал.
- Это хорошая идея, - возразил Айк, запихивая в рот поджаренный на масле кусок хлеба.
- Это хорошая идея, - подтверждает отец, на нем уже рабочая роба, в которой спускаются в забой.
Чистая, но Айк знает, как этого не любит мать. Не любит в своем доме ничего, что напоминало бы о том, что есть шахта, есть руда, есть рудничная черная грязь, въедающаяся в пальцы. Есть рудничный газ, от которого шахтеры поднимаются на поверхность как пьяные, который укорачивает им жизнь, дарит смерть в сорок лет от водянки мозга. Мать заперлась в их доме, наполнив его вышитыми подушками и цветами из маленького садика. А еще бумажками с благословениями из храма. Она пришпиливает их к стенам, к спинке кровати, вешает над дверью, они шелестят, шелестят, как будто переговариваются на Древнем языке, отец учит его тайком Древнему языку.
- Это хорошая идея, раз я не могу отправить его в школу.
Мать вдохнула, опустила глаза, не споря – она никогда не спорит.
- Хотя бы сходи за Благословением, Айк. Если собираешься спуститься в шахту, сходи и получи Благословение.
- Держи.
Айк сунул Лори в ладошку имперский кредит.
- Купи себе что-нибудь поесть, ладно?
Это же важнее, чем благословение, так? Айк былу верен, что важнее. У бога-Императора каждый день просят тысячи благословений – тысячи узких бумажек выходят из щелей машин, одной бумажкой больше, одной меньше… А Лори – вот она, живая, настоящая, и солнце играет в ее волосах, и даже пятнышко грязи на щеке ее не портит, и Айк, в глубине души, считал, что Лоррейн самая красивая девочка во всей Империи.
У Лори глаза стали совсем огромными, серыми, как вода в ручье, и огромными.
- Это… мне? Ой, Айк, я не могу.
Имперский кредит блестел на ее ладони, и он тоже как солнце, маленькое солнце.
- Тебе. Все, я побежал, отец берет меня в шахту, Лорри-тролли-ли! Сегодня я спущусь в шахту!
Он уже отбежал на добрый десяток шагов, когда Лори его окликает:
- Айк, Айк! Подожди.
Лори, самая быстрая девчонка в поселке, догнала Айка за пару мгновений, приподнялась на цыпочки и поцеловала в щеку – на него пахнуло запахом медянки, луговой травы и земляники.
- Спасибо!
Айк убегает, возвращается домой, так и не заглянув в храм, а чувство у него такое, будто заглянул, и получил не одну бумажку с благословениями, а всю сотню, или даже тысячу.