Можно ли ненавидеть мир сильнее, чем ненавидит его Корнелия Эпплгейт? Кори в этом сомневалась. Если бы ее ненависть была осязаемой, материальной, Темза вышла бы из берегов а на Лондон обрушился огненный смерч. Скалы Дувра рухнули бы в пролив, а Ла Манш высох, оставив рыбу корчиться на песке. Если бы Корнелия могла, она бы призвала на этот мир глад, мор, чуму и смерть. Но в том-то и дело — она не могла. Корнелия Эпплгейт, сквиб, уродец, всю жизнь прожившая рядом с миром магии. Это как умирающему от голода стоять рядом со стеклянной витриной, в которой полно еды. Можно смотреть, можно даже чувствовать запах, но протяни руку — и коснешься только стекла…
— Эй, Сисечки, налей мне еще пива.
В баре грохочет музыка — пятница, работяги повалили просаживать недельную выручку, надираясь и играя в бильярд, так что под прикрытием этого грохота, Корнелия безбоязненно отвечает:
— Отъебись, урод.
Отвечает, правда, грязной пивной кружке, которую урод в мятой потной майке сует ей под нос.
Потому что ей нужна эта работа.
Потому что ей нужна любая работа, до которой она может дотянуться,  дело даже не в том, что счета надо оплачивать — от прежних времен у нее кое-что осталось, да и родители прислали бы ей, если бы она попросила.
Потому что иначе она утонет.
— Что? — орет урод, придвигаясь ближе через барную стойку с липкими пятнами.
— Секунду, — натягивает Корнелия на лицо дружелюбную улыбку.
Секунду. Что б вы все сдохли.
Пиво льется из крана в кружку. Возле бильярдного стола завязывается небольшая потасовка, так, на полминуты. Девица в короткой юбке, из тех, что околачивается в баре в надежде на халявную выпивку, вклинивается между дерущимися, разнимает их.
Не чайный домик мадам Миранды — усмехается Корнелия, пододвигая к уроду его пиво. Тут всего два сорта пива — темное и светлое, всего два вида еды, которую готовят на кухне — картошка с рыбой и бифштекс каменной жесткости. Но дешевый виски и группа, поющая слезливые баллады субботними вечерами, обеспечивает поток постоянных клиентов. Это дно — честно признается себе Корнелия — но зато ниже падать некуда.

Чайный домик мадам Миранды располагался в хорошеньком эдвардианском домике. Чай там действительно подавали, как и кофе и прочие напитки. Мои девушки не шлюхи — говорила представительная, все еще привлекательная, не смотря на солидный возраст, ведьма. Мои девочки — профессиональные собеседницы. Куртизанки. Чаровницы. Но, по мнению Корнелии, если что-то выглядит как пикси, летает как пикси, то это пикси. Шлюхи есть шлюхи — спят с мужиками за деньги. Не важно, в чайном домике с шелковыми диванами и фарфоровыми пастушками на чайных столиках, или вот тут, в «Счастливом часе», где девица в короткой юбке сует в вырез майки пару купюр и, оглядываясь, тащит мужика в подсобку, который хозяин «Счастливого часа» сдает ей за двадцатку в неделю.
Корнелия не умела вести умные разговоры, не умела прикидываться дурочкой и смеяться каждой глупости, которую скажет какой-нибудь кусок дерьма с волшебной палочкой. Стонать и прикидываться как ей все нравится, она тоже не особенно умела. Другие девчонки делали это куда убедительнее. Но мадам Миранда была терпелива.
— Тебе просто нужно найти свое, дорогуша. Что-то, что сделает тебя особенной.
И Корнелия это нашла.

— Эй, Сисечки, выпей со мной, — хрипит урод, разглядывая грудь Корнелии, и точно не для того, чтобы прочитать надпись на майке.
— На работе не пью.
— А после работы?
— И после работы не пью, — мрачно огрызается Корнелия, протирая кружку полотенцем.

Наконец, Корнелия взялась за то, что больше всего ненавидели другие девчонки — а что ей оставалось? Вернуться домой, к родителям? встречаться с друзьями детства, которые ей больше не друзья — они учились в Хогвартсе, они жили той жизнью, которой должна была жить и Корнелия. Но они волшебники, а она — сквиб. Но все же магия действовала на нее, и, как оказалось, даже сильнее, чем на волшебников. Оборотное зелье держалось дольше, а еще давало чувство приятной эйфории, наблюдательность и артистизм сделали остальное. И в чайный домик потянулись клиенты, желающие чего-то конкретного. Кого-то конкретного.

— Что, слишком чистенькая для простого работяги, да?
Урод уже хорошо так надрался — могут быть проблемы. Корнелия проблем не любит, особенно потому, что ей обычно нечего противопоставить проблемам.

Дом старый, покосившийся, трехэтажный, притулившийся возле самых доков — не сегодня-завтра угодит под программу сноса ветхого жилья, вроде, муниципалитет давно косится на эти трущобы, и Айк осматривается здесь с искренним интересом — дела у Шиповничка настолько плохо идут?
Ну то есть, она не преуспевала — даже в те дни, когда он встретил ее в Косом, не преуспевала, но все же жила в условиях получше.
— Чего тебе? — скрипит старая ведьма, приоткрыв дверь на цепочку, обшаривая Айка полным подозрения взглядом — ведьма не в смысле волшебница, а в том, другом: старая, страшная и злая.
— Ищу тут кое-кого. Кори Эпплгейт — здесь живет? — Айк даже не трудится улыбнуться, впрочем, если ведьме и есть дело, не будет ли неприятностей у ее квартиросъемщицы, любопытство пересиливает сомнение.
— А ты ее новый хахаль? — спрашивает она.
Айк изображает задумчивость.
— Не. Скорее, старый знакомый. Так что, здесь?
Ведьма так и разговаривает с ним через узкую щель, изнутри ее квартиры с гордой табличкой "владелец" несет капустой и кошками. Деревянные половицы скрипят под вытертым линолеумом, когда Айк переступает с ноги на ногу — можно было обойтись слабеньким Конфундусом, потрясти перед этой бабой любой бумажкой и заверить ее, что она разговаривает с особым представителем Отдела контртеррористических операций в Ми-5, но Айк не из тех, кто не выпускает волшебную палочку из рук... Справится и так — и дело даже не в том, что он аврор и вообще-то должен следить за соблюдением Статута и отслеживать любое применение магии в не-магическом мире. Справится и так — и замызганная двадцатка кочует из его ладони в цепкие грабли ведьмы и тут же исчезает с глаз, как в детском фокусе.
— Все равно ее сейчас нет, — отрезает ведьма, как будто не было никакой двадцатки. — Она на работе. Тут паб, в конце Хакни-Уик, знаешь его? Счастливый час или как-то так. Вот там ее и найдешь.
— Спасибо, мэм, — вежливо благодарит Айк.
Ведьма, тут же растаяв, снимает цепочку и высовывается из двери, когда он спускается по трем обшарпанным ступеням, чтобы выйти на улицу.
— А у нее что, неприятности? И напомни ей, что я сюда не разрешаю никого водить — это приличный дом!..
— Никаких неприятностей, мэм. Напомню, мэм, — не оглядываясь, бросает Айк, вываливаясь из провонявшей насквозь сыростью с реки халупы.

В пабе темно и тесно, грохочет музыка из древнего аппарата, вокруг бильярдного стола столпотворение — кто-то играет, остальные поддерживают.
Накурено так, режет глаза — Айк моргает, привыкая, проталкивается к барной стойке, осматриваясь. Далеко не факт, что та, кого он ищет, работает за стойкой — может, и на кухне, но начинать с чего-то надо.
Но она там — за стойкой, трет кружку грязноватым полотенцем, мрачно поглядывая на навалившегося на стойку мужика, который ей что-то втирает.
— Эй, проблемы, киска? — Айк притирается рядом с мужиком, ставит локти на стойку, ухмыляется им обоим — и Корнелии, и мужику. — Плесни-ка мне холодненького...
— Отвали, братан. Не видишь, мы тут разговариваем? — пьяно наезжает на него детина в засаленной спецовке, будто приперся прямиком со смены в доках.
— Вижу, что девчонка на работе, а ты ей мешаешь, — раскладывает на пальцах Айк. — Так что давай-ка ты отвалишь, договорились?
Докер оглядывается себе за спину, но если он и пришел с друзьями, то сейчас они куда больше поглощены бильярдной партией, а Айк все еще в хорошей форме.
— Ну так что, — подначивает он — пожалуй, не имея ничего против хорошей встряски: все неделя выдалась поганой, так что сбросить пар не помешает. — Ищешь проблем?
— Никто не ищет проблем, приятель, — гудит появившийся будто из-под земли громадный чернокожий детина. Айк смотрит на него снизу вверх, ухмыляется — видимо, вышибала.
— Я точно не ищу — просто попросил пивка и хотел, чтоб девочке не мешали работать. Ведь так, киска? — разворачивается он к Корнелии.
Вышибала оттаскивает пьянчугу на выход, Айк устраивается поудобнее, опираясь на стойку, пробует пиво из грязноватой кружки и морщится — ну и дерьмо.
— В Косом ты смотрелась получше, киска. Как оно?

Вряд ли она упомнила бы всех, с кем трахалась — тут и шлюхой не надо быть, хватит простой женской забывчивости. Однако, вот это лицо, с переломанным несколько раз носом, крепким черепом и выражением «я тут случайно проходил, принес тебе корзинку с пирожками и неприятности» Корнелия сразу узнает. Не потому что он хотел от нее чего-то особенно неожиданного или трахался забористее. А потому что он дракклов аврор.
К сожалению, на лице у него это не написано, да и выглядит он типичным плохишом — так что когда Айк принялся подкатывать к Корнелии, она приняла это за чистую монету. И озвучила ценник. Этот ублюдок очень обрадовался и озвучил ей  условия их сотрудничества. Дескать, хочешь работать спокойно в своей комнатке над борделем — делай, как я скажу.
— Два года не виделись, — резюмирует Корнелия вместо приветствия, даже не стараясь быть с ним вежливой девочкой.
Да и с чего бы.
— И знаешь, Айк, я даже не соскучилась. Даже, знаешь, сердце в груди не забилось при виде твоей смазливой физиономии.
На физиономии отчетливо проступает мнение доблестного аврора о достоинствах местного пива, и Корнелия сочувственно кивает.
— На вкус как моча тролля. Ладно уж, не травись. Подожди минуту.

Корнелия бросает полотенце под стойку, скрывается за бамбуковыми шторами, сухо, трескливо гремящими при малейшем прикосновении. Там узкий коридор и кухня, где на старой, плюющейся жиром плите жарится картошка с рыбой и гамбургеры, там же стоит холодильник, она вытаскивает оттуда бутылку пива — нормального пива, которое их босс для себя бережет. Ну ничего, Корнелия ему поулыбается, и толстозадый мудак ей все простит.
— Держи. Этим ты не отравишься, а меня не упекут за убийство аврора, или уже нет? Сменил род деятельности?
Она бы не удивилась, для аврора Айк слишком цепкий, слишком хитрый, да и к закону относится как к шлюхе — натягивает так, как ему больше нравится. Такому самое место где-то по ту сторону, где никого не будут заботить его методы. Да и жалование поприличнее.
— А сюда зачем пришел? Мимо пробегал?
Из подсобки, поправляя юбку, выскакивает местная шлюшка «без резинки дороже на десятку». за ней, застегивая ремень, вываливается мужик, молочный брат того урода в спецовке, который называл Корнелию «Сисечки».
Ну да, наверное в Косом она смотрелась получше, и ее клиентам было плевать на то, что она сквиб, а она и не афишировала эту несчастную подробность. Уютная комнатка, чистая лестница, красные простыни на огромной кровати — как символ принадлежности к ремеслу. И недурной гардероб для того, чтобы лучше попасть в образ. Иногда были простые задачи, иногда сложные. Самая, наверное, сложная задача — ей пришлось изображать мужчину для одной чокнутой, которая сохла по своему однокласснику почти двадцать лет. Но она справилась, и, признаться, гордилась собой. Потому что оборотка давала внешнее сходство, но куда важнее было другое, уловить характер. Ну ладно, хотя бы намек на характер, мало кто из клиентов был готов подробно рассказать мисс Эпплгейт о привычках и пристрастиях изображаемого объекта. Многие вообще стеснялись об этом говорить,  торопливо клали деньги на столик и исчезали, как будто боялись что прямо сейчас иллюзия рассеется…
Но было и исключение.

Это исключение приносило ей вещи, украшения, духи, вырезки из Пророка, светская хроника, благотворительный вечер... подробно рассказывало о том, что она любила и что ненавидела. От Каролины требовалось полное погружение в роль и четкое следование сценарию. Но и плата была щедрой.
Вот это исключение и интересовало Айка.
А потом исключение убили. Прямо в его лавочке. И Корнелия поняла — надо валить.
Старые напольные часы пробили одиннадцать ударов. Все присутствующие в баре бросили свои дела и дружно начали считать удары, а досчитав до одиннадцати, как школьники-переростки, кинулись к бару, требуя свою кружку пива с пятидесятипроцентной скидкой. В "Счастливом часе" наступал "Счастливый час" и за этот час все упьются в говно.

Айк только ухмыляется, отодвигает в сторону кружку с дерьмовым пивом — все же приятно, когда тебя узнаю, чего уж скрывать, особенно после двух лет, когда он Кори Эпплгейт и из головы выбросил, раз уж то его дело, на котором он вполне рассчитывал в старшие авроры выехать, пошло по резьбе. Да и два года эти были не вот отпуском — пришлось попотеть, особенно когда гребаные фанатики взяли Министерство. Валить пришлось — скакать по лесам с голой жопой в компании таких же парней, ушедших по собственному, как они шутили о себе. Это ничего, Айк не жалуется — к тому же, понятно, вариантов у него не было: полукровка, да еще с маггловским миром не порвавший, даже ругался по-маггловски, а эти новые фашисты такой херни не любили, нечего и думать было, чтобы оставаться в марионеточном Аврорате, вот Айк и не остался, ну и понятно, ему не о бывшей информаторше думалось, а все больше о том, что хорошо бы в отряде егерей, на который они засаду устраивали, мага из тех самых не было...
И тогда ему, пожалуй, все было нормально — он понимал, что и ради чего делает, но вот война закончилась, кто-то получил ордена, кто-то — повышение, а он как был аврором, так и остался. Ну разве что Бруствер ему руку пожал лично и благодарность в личное дело — да только Айку с того что?
Бывшая жена, которой он, чтобы уесть, нарассказывал, как у него дело клеится в сверхсекретной службе у королевы, с мая месяца повадилась слать записки: решила отдать Хлою в супер-крутую школу где-то в Эссексе, а там всем ученицам нужен, драть его через кобылу, гребаный пони — так что, дорогой бывший муж и отец, вынь и положь сорок кусков, на пони да на шпильки-булавки родной дочери.
Нет, Айк для Хлои — даром что она маггл, вся в мать — и жизни бы не пожалел, да только откуда у него сорок кусков при жаловании аврора?
Ну и рассказывать Оливии, что он ей четыре года лапшу на уши вешал... Стоило только представить, как она ехидно кивнет, как у нее на лице проступит это выражение "я так и знала", как Айк не прочь под любую Аваду сунуться, но с мая с Авадами в стране напряженка.
Вот и пришлось искать варианты — так что в этот сраный бар в поисках Корнелии его отнюдь не сентиментальные чувства привели.
Как-то у них в прошлом дело сладилось — подружились, можно сказать, а сейчас, думает Айк, самое время освежить старую дружбу.

— Спасибо, Шиповничек, — зовет он ее старой кличкой — как-то у нее там прозвище было позабористее, ну вот как эти девчонки любят, но он привык ее Шиповничком крестить, она у него даже в записках по делу так проходила, так до сих пор и зовет. — Все там же, все то же — одни враги побороты, другие народились, Аврорату дремать не дадут. Но я не по работе.
Когда они в последний раз виделись, она нервная была — говорила, что сваливает. Ну еще бы, Пожиратели в Косой раз в две недели повадились, а она сквиб — случись что, и пикнуть не успеет. Котрабандист, под которого Айк копал, был убит в собственной лавке, Авадой в лоб, Корнелия про это ни сном, ни духом — он ее специально Веритасерумом напоил, на слово не больно веря — ну и толку от нее, считай, не было, так что Айк ей только ручкой помахал, да и все, зато сейчас, когда кое-что в голове нарисовалось, сразу о ней подумал.
Ну и сунулся в одно место, в другое — тут зацепка, там намек, а вот и целый адресок сложился, так что он не так чтобы ноги сбил, ее разыскивая, и потому в хорошем расположении духа.
Ну и пиво, что она принесла — холодное, бутылочное — получше этого говна, что тут из крана течет.
— А ты как? Прежними штучками еще занимаешься? Я имею в виду, все эти грязные фантазии под обороткой, киска, вот я о чем.
Он отхлебывает еще глоток, устраиваясь за стойкой — и вдруг вся эта толпа провонявших рекой докеров ломится за своим халявным пивом, снося вышибалу к самому музыкальному аппарату. Даже недоигранная бильярдная партия на время перестает интересовать игроков.
В таком хаосе не поговоришь. Айк ловит напряженный взгляд Корнелии, полный еще чего-то, чего он не может прочитать, и пожимает плечами, мол, позже договорим.

Первая волна любителей халявы самая мощная — из кухни на помощь Шиповничку выползает еще одна девчонка, явно только что впопыхах снявшая фартук посудомойки. Она двигается как-то дерганно, заторможенно, но с элементарными своими обязанностями справляется, а если пару раз и ошибается с заказом, наливая вместо светлого темное, так завсегдатаи ей это прощают. От нечего делать Айк мельком срисовывает и ее — чисто привычка, профдеформация — отмечая и пергаментную бледность, и ломкие волосы, и синяки в локтевых сгибах, где она наверняка ежедневно ищет вену. Наркоманка херова, думает Айк с гадливостью — вот чего он терпеть не может, так это херовых наркоманов: никакой в них уверенности, мать родную за дозу продадут.
Зато понятно, что на ее фоне Шиповничек здесь прямо принцесса — то-то вышибала до сих пор на Айка зыркает, может, сам рассчитывает присунуть барменше? Ну то есть, что у них дело не на мази, Айк сразу считывает — в таких вещах он редко ошибается, зато теперь думает, не подалась ли Шиповничек в монашки.
Вот уж, чего бойся — сейчас совсем не кстати.

Когда самые бойкие завсегдатаи постепенно рассасываются и за этими требованиями выпивки уже можно расслышать себя, Айк перегибается через стойку, пока вышибала занят пререканиями с какой-то девицей, желающей сплясать топлесс, и хватает Корнелию пониже локтя, отрывая от ее занятия.
— Короче, Шиповничек, я тут не по работе, но дело у меня, и дело важное. Во сколько ты тут заканчиваешь? Потолковать с тобой надо, и не когда вокруг орут, сечешь?

Странно оно все — думает Корнелия, слушая болтовню Айка. Болтать тот горазд, вот только Кори подозревала, что если он и не врет через слово, то уж точно не договаривает. А странно то, что вот с одной стороны ей вроде и неприятно снова Айка видеть — от него одни неприятности. А с другой — ну вроде даже рада. Два года почти прошло… надо же, быстро пролетели. Мадам Матильда как-то присылала ей письмо, приглашала заходить — жизнь в прежнее русло возвращается, чайные домики снова готовы предложить состоятельным клиентам «чашечку чая и увлекательную беседу». Написала, что и для Корнелии у нее местечко найдется. И работать в «Шипах и Розах» всяко лучше, чем торчать в этом свинарнике, но…
Но есть одно большое «но».

— Нет, больше нет, никаких штучек, никаких грязных фантазий, — только честный, достойный труд.
Корнелия улыбается так широко, что, кажется, сейчас щеки треснут, и так дружелюбно — ну прямо как родному.
А, главное, не врет.
Конечно, когда она из Косого свалила, не сразу стала паинькой. Кое-кто из клиентов остался, время от времени случались заказы — реже, чем раньше, но умереть голодной смертью Корнелии не грозило. К тому же, ей это нравилось, все равно что на сцене играть, только в постели. Трахаться, притворяясь тем, кем ты не являешься — это для ценителей. И все бы и дальше было так позитивно, вот только оказалось, что длительно употребление оборотного зелья имеет один неприятный эффект — привыкание.  Кори обнаружила, что стала самой настоящей наркоманкой. Три дня без зелья — и у нее портилось настроение, зашкаливала паранойя. Неделя без зелья — и она уже не могла спать, на еду не смотрела, думала только об одном — выпить дозу. Иногда так и делала, запас-то у нее был, пусть небольшой, как и запас волос — маленькая личная коллекция. Корнелия дурой не была, сообразила, что к чему. Поговорила со знакомым зельеваром, который ее снабжал этой игрушкой, тот подтвердил — такое возможно. Ну да, вряд ли кто-то предполагал, что оборотку можно пить как коктейль — пара бокалов для настроения. Корнелии пришлось почти все отдать, чтобы он приготовил ей противоядие, ну, что-то вроде замены. Гадость была ужасная и после нее болела голова, но сработало. Месяц мучения и Корнелия смогла спать, есть, и даже мыслить, сука, позитивно.
Так что не врет — она в завязке.

Любители халявного пива чуть не выносят стены, на помощь подваливает то ли Кэсс то ли Тэсс, у девицы с кухни проблемы с дикцией и со всем остальным тоже проблемы, так что когда Кори на нее смотрит — ну будто в зеркало глядится. Только она не хочет так закончить, и первый шаг сделан, она чистая, она в завязке. Теперь надо думать, что делать дальше, коль скоро единственное, чем она умела заниматься, что ей нравилось, ей теперь не доступно. Идти к мадам Миранде.. Ну, туту Корнелия не обманывалась. Она, конечно, вкусный кусочек, но вот не клубничный торт со сливками. А девочки у мадам Миранды умели и с Косметическими чарами работать, и во всякие такие штучки. Немного магии — больше довольных клиентов.
Так что Корнелии Эпплгейт опять не повезло. А лучше бы наоборот.

— Заканчиваю в час, — неохотно отзывается Кори.
Шиповничек.
Шиповничек, блин.
— Надо — жди.
Дела у него… Не по работе, но важные. Все это Корнелии нравилось все меньше, как и вопрос про прежние штучки. Вряд ли Айку приспичило трахнуть свою первую школьную любовь, но, может, кому из друзей хочет подарочек сделать? Если так — думает Кори — она откажется. Она с этим завязала.

Ну, в час — значит, в час. Это, конечно, не Королевский отель, и даже не приемная Министерства, но Айку приходилось торчать в местах и по хуже — причем по обе стороны Статута.
— Заметано, киска, обожду тебя, — отпускает ее руку Айк, любезно делая вид, что не заметил недовольного вида — ну пусть похмурится, пусть покрутит хвостом.
Он на нее главную свою ставку сделал — пол дела, можно сказать, от нее зависит, только ей, конечно, знать об этом ни к чему, а начнет упираться... Судя по всему, она прилично на мели — кусок лишним не будет, а он все равно в накладе не останется, так что Айк готов и подождать пару часов, и разговаривает с ней вежливо, и даже угрозы приберегает. С такими, как она, это только так и работает: покажи пряник, покажи кнут — никак не по отдельности.
— Погляжу на тебя издалека — прямо сердце радуется, что ты за ум взялась, Шиповничек, как честная добропорядочная девчонка, — Айк посылает ей еще одну ухмылку, сгребает со стойки недопитую бутылку и собирается отвалить в угол поспокойнее, оставив стойку завсегдатаям, как тут на его пути появляется давешний детина-вышибала.
— Расплатиться не забыл, приятель? — гудит он.
Айк прямо в восторг приходит.
— За счет заведения, старик, — объясняет вышибале, как с дебилом разговаривает.
Тот хмыкает:
— Ну конечно... — А потом на его жирной черной морде отражается работа мысли. — Ты чего, констебль, что ли?
— Лучше, — заверяет Айк. — Не веришь — спроси у киски за стойкой, она тебе подтвердит: все за счет заведения.
Трущаяся неподалеку крашеная девчонка в такой микроскопической юбке, что могла бы ее и вовсе не надевать, до сих пор все поглядывающая на Айка с прицелом оценить его платежеспособность и любовь к риску, разом теряет интерес к происходящему в пабе, отлипает от стойки, где торчала, почти придавленная своим предыдущим кавалером, дерганно косится.
— Все в порядке, детка, — салютует ей Айк, протискиваясь мимо зависшего в раздумьях вышибалы — нет, он и сам не из хлипких, но этот мужик просто громила, черт его возьми. — Я тут не по твою душу.
Девка как-то не то кивает, не то мотает головой — ну да и хрен бы с ней, Айк насчет этого не парится: каждый крутится как может, не всем повезло родиться с серебряной ложкой в заднице, и если у девчонки только и есть то, что между ног — вперед, используй эти активы, только не ной и не садись на пособие.
В общем, они и с Шиповничком на этом поладили — Айк знал немало парней, который лучше бы дело просрали, чем с проституткой работали, а ему ничего, не жало, и в свое время он в Корнелии прямо золотой шанс увидел, когда проследил того торговца контрабандой до ее дверей. Золотой шанс — и ей бы тоже перепало за сотрудничество, так ведь нет, все накрылось грязным котлом, ну да что уж теперь — зато сейчас дело верное, ей только и нужно будет, что вспомнить старое.
А если не захочется — ну, у Айка пара тузов в рукаве.

Он выбирает столик почище в углу, подальше от музыкального аппарата — подборка здесь дерьмо, уши в трубочку сами скручиваются. Цедит свое пиво, поглядывая вокруг, следя, как надираются докеры и их подружки. Примерно через час, когда халява оканчивается и постоянные посетители расползаются по залу, едва переставляя ноги, к нему подваливает наркоша с грязной тряпкой, изображает протирку стола — может, решила, что он какой-нибудь ресторанный критик?
— Слушай, детка, — обращается к ней Айк, убедившись, что она на него смотрит. — Ты же можешь Кори подменить на полчасика, так? Вон как славно справлялась — давай, а? Постой вместо нее за стойкой, получишь десятку, все равно сейчас у вас к закрытию. А ей скажи, пусть еще пивка притащит, договорились?
Наркоманка шевелит губами, как будто ей так соображается легче, а потом кивает.
— А где десятка? — все же не совсем тупая.
Айк ей улыбается.
— А десятка в конце. Как все сделаешь.
Она задумывается, отводит с лица нечесаные высветленные пряди, заправляет за ухо, демонстрируя симпатичный синяк на скуле, уже желтеющий.
— Ладно, — тянет в ответ.
Нет, тупая.
— Ну все, давай. И про пиво не забудь сказать, — Айк показывает пустую бутылку.

Честная, добропорядочная девчонка – ах ты, чертов сукин сын.
Еще и издевается.
Корнелия, понятно, в этом издевку видит, намек, на то, что такой как она тут самое и место. Сам-то Супермудак Айк, как окрестила его Корнелия, с палочкой ходит, Хогвартс закончил. Что там у него по жизни – Корнелия в душе не ебет, не ее дело, но он-то успел ухватить из коробки с леденцами парочку, а вот ей по рукам дали. Никакой тебе палочки, никакого Хогвартса. Друзья детства делали вид, что с ней не знакомы, возвращаясь домой на каникулы. Сквиб – даже хуже чем маггл. Магглы просто есть, никуда от них не деться, не отмахнуться – ну, как не вывести комаров или мух, потому что они звенья какой-то, мать ее так, пищевой цепочки. Сквибы – уроды.
Она – урод. Очень важно держать это в голове и не ныть.
Она и не ноет, Кори вообще не из тех, кто ноет, но затылок Айка сверлит взглядом, искренне сожалея сейчас, что он не сломал себе ноги где-нибудь на подходе к «Счастливому часу»

— Твой дружок?
Их вышибала – Шон – большой и страшный, подваливает к барной стойке, хотя ему положено торчать у дверей. Корнелия его недолюбливает, но он, в отличие от аврора Айка, идет в общем зачете, в индивидуальный не выбился.
— Типа того, — неопределённо отвечает она, вываливая на блюдце орешки из пачки.
— И пиво за твой счет?
Ухмылочка Шона ей не нравится, так бы и врезала кружкой по этой лысой башке.
— Ага. За мой. Я вообще, знаешь, щедрая девчонка, вот кто мне по сердцу придется – ну все отдам.
— Ну-ну, — хмыкает Шон и отваливает.
Урод – тяжело вздыхает Корнелия Эпплгейт, поднимая глаза к потолку – гребаный цирк уродов.
До часа – еще два часа с хвостиком, ну Кори уже знает, что это самое тяжелое время. Ноги уже гудят, народ напился и хочет приключений, чаевые никто не дает – все бабки потрачены. Печальная картина. Удивительно, но к ней подваливает Кэсс – или Тесс?
— Давай это… подменю, — говорит она.
Медленно говорит, как будто каша во рту.
— С чего это? – Корнелия к таким вот подарочкам относится с подозрением.
А что если эта наркоманка чего украдет? Кассу вынесет или сопрет бутылку виски, а ей потом недостачу покрывай?
— Он сказал десятку даст. И это… пива принеси.
Пива, ага. Хрен ему через плечо.

— Пиво в холодильнике закончилось, — любезно отвечает она, садясь за столик, который Айк себе облюбовал.
Садится, вытягивая ноги  в непатриотичных ковбойских сапожках – к ночи они гудят. Беззастенчиво рассматривает Супермудака Айка – ну, можно сказать, особо не поменялся. Все тот же.
— Ну? Чего хотел?
Уж всяко не пригласить ее выпить. Айк из тех, кто вспоминает о других только когда ему что-то надо. Значит, ему что-то надо – раз приперся. И, честно говоря, Корнелия сочтет большой удачей, если к концу разговора она скажет ему «нет». Потому что Айк – хитрая сволочь. У него всегда в рукаве пара аргументов, после которых ты приходишь к выводу, что проще ему дать, что ему требуется, чем отказать и разгребать последствия.

— Чего хотел, киска, здесь не разливают, но да похер. Считай, дождалась в этой дыре своего счастливого часа, — хмыкает Айк, отставляя пустую бутылку — так-то он сюда не пить пришел. Кладет обе руки на стол, кое-как протертый наркошей вонючей тряпкой, и улыбается Корнелии с настолько фальшивой сердечностью, что хоть сейчас их обоих в рекламе снимай.
Знает, что она на это не купится — не шлюхе на улыбочки вестись, она и сама поулыбаться может — но это даже к лучшему: если б она была настолько тупой, чтобы эту сердечность за чистую монету принимать, ноги бы его здесь не было. Они, конечно, в свое время подружились — только в дружбе той расчета было больше, чем чего другого, и это Айку даже нравится. То, что она его улыбочки насквозь видит — ну и сама тоже перед ним не выделывается. Даже когда им случалось в койку вместе прыгать, не выделывалась — обходилась без показных охов-вздохов, без вот этой всей лживой херни, которую девчонки в той чайной нагора выдавали, хоть ночью их разбуди. Шиповничек не прикидывалась, как ей все нравится, и по ней сразу видно было: получил свое — и отвали, не мешайся под ногами, вот они и подружились — Айку неожиданно зашло, что она не прикидывается, а ей... Ну, выбора-то у нее все равно особо не было.
И вот удивительно — два года он о ней даже мельком не вспоминал, даже вот как все успокоилось, а стоило задуматься, с кем это дело обстряпать — как сразу же она на ум пришла.
Корнелия Эпплгейт, долбаный Шиповничек.

Так что Айк не торопится карты на стол выкладывать, пока присматривается — за два года всякое могло случиться, да и то, что она вроде как больше не по этому делу, прилично ему карты путает. Теперь уговаривай, а то и надавить придется — ему, конечно, не впервой, но если она и впрямь хватку потеряла, то им не по пути: Айк не из суеверных, но вся его шотландская порода восстает против неудачника в напарниках. Так и все дело загубить недолго — а он уже раз просрал верняк, и как раз с Корнелией вместе работал.
Нет, девчонка выложилась по полной — четко ему информацию скидывала, кого видела, чего слышала, да еще, как освоилась, начала комментировать, а с ее соображалкой и наблюдательностью эти комментарии прямо кладом оказались: Айк многое тогда почти смог связать, пока того мужика, что к ней ходил, не кончили — а ведь он почти собрал картинку, еще пара паззлов — и поперся бы к кому поопытнее, чтобы ордер получить и уже по всей форме торговца допросить, прямо в Аврорат его притащить и к стене прижать, чтобы раскололся.
Только, по ходу, кололи его другие — так себе смерть ему выпала, Айк до сих пор не знал: не то свои порешали, не то какая-то дележка между конкурентами. Тогда и вовсе все на Пожирателей Смерти списали — но тогда все на Псов списывали, и Айку рот заткнули, а потом и вовсе проблемы покруче завертелись.

— Короче, у тебя сегодня гребаное Рождество, Шиповничек — потому что дядюшка Айк друзей не забывает. Как насчет двух кусков — фунты, наличка? Хочешь, работу бросишь, хочешь — квартиру поменяешь, чтоб кошками поменьше воняло. И работы — максимум на час, и ничего такого, чего бы ты раньше не делала. Давай, киска, бросайся мне на шею, если хочется, и сгоняй в качестве благодарности за пивом, сойдет и теплое — мне так-то холодильник не нужен, сечешь?

Чем больше Айк разливается соловьем, тем больше Корнелии все это не нравится. Вы только посмотрите на него, ну прямо фея-крестная. Вот тебе, Шиповничек, две штуки, карета, туфельки. Давай-ка, поблагодари меня быстренько и за дело. Ничего такого, что ты раньше не делала.
Корнелии, понятно, все его шуточки-прибауточки как колючки под хвост, бесят, и послать бы его прямо сейчас – пусть ищет себе другую шлюху. У него, наверное, целый вагон девиц, которых можно дернуть на свой хер и на свои делишки. Может, кто-то и обоссытся от счастья, чего только в жизни не бывает, только не она…
И послать бы его прямо сейчас, да, вот только Кори на его добродушные улыбочки не ведется. Послать можно. Возможно, он даже встанет и уйдет, сделав ручкой на прощанье, но точно запомнит. А придет время – припомнит. Так что, по битому стеклу надо ходить осторожно. На цыпочках.

— Прежде чем я брошусь тебе на шею, хотелось бы узнать подробности. Что именно нужно делать? Я много чего раньше делала и кое-что больше делать не собираюсь. Даже за два куска. Так что проясни для меня, будь добр, а я уж решу, радоваться мне или как, ага?
Два куска ей очень не лишние, но и то время, пока она отходила от Оборотного, повторять не хочется. Понятно же, второй раз она может и не выкарабкаться. Да и то зелье, которое ей поставщик варил, честно предупредив, что рецепт на коленке сляпанный, потому что она, походу, первый случай, очень недешево стоит. Так что нет. Ей этого всего больше не надо.
Но одно дело послать сразу, другое – выслушать и изобразить сожаление. Это, мать ее так, клиентоориентированность.

Их местная «без резинки дороже» считает выручку у двери, откладывает двадцатку для владельца бара, дороговато за тесную каморку со швабрами. Оглядывается по сторонам – нет ли желающих на по-быстрому перед закрытием. Смотрит на Айка, правда, скорее, с испугом. Кэри ей дружелюбно улыбается – давай, подруга, не тушуйся. Смелым девочкам достаются лучшие мальчики. Но та отводит глаза. Какая стеснительная.
Свалить бы отсюда – с чем-то, похожим на тоску, думает Корнелия. Сил нет уже на эти рожи любоваться. Только вот сваливать некуда, дно оно и есть дно. Правда, вот в двух кварталах отсюда есть бар с замечательным названием «Корова на бочке», счастливого часа там нет, но зато есть парочка танцовщиц. У той, что выплясывает по вторникам и четвергам дочь скоро школу закончит, та, что помоложе – беременна, но задирать ноги это ей пока не мешает.

Корнелия платит Айку той же фальшивой монетой – улыбочками, ждет, вертит браслет на запястье – серебряная цепочка с перламутровой птичкой, никаких чар, ничего такого, просто забавная вещица. Она ее себе купила когда выбралась из всего этого дерьма, когда ее перестало наизнанку выворачивать от одного запаха еды. На память, что ли. На что-то покруче, понятно, денег не хватило. Не снимать же последнее, что бы купить себе какую-нибудь крутую хрень вроде тех, что носят богатые сучки. Хотя, конечно, приятно было побыть богатой сучкой, пусть даже понарошку, под оборотным.
Шон выталкивает последних посетителей – те едва держатся на ногах и горячо протестуют. Возвращаться в тесные клетушки, где их ждут орущие дети и недовольные жены им совсем не хочется, как и думать о том, где вязть деньги на жратву, если все уже пропито.
Простая человеческая жизнь
Простая, мать ее жизнь, в которой Корнелия застряла как муха в меду, если не сказать грубее, и выбраться не может. И только один способ не свихнуться, говорить себе, что это и ее жизнь тоже, и ненавидеть, конечно. Это у Корнелии получается лучше всего.

По ходу, Шиповничек малость подрастеряла навыки, думает Айк, разглядывая ее фальшивую насквозь улыбку, которой она вроде как подсластить ему хочет то, что с разбега соглашаться не торопится. Впрочем, это не страшно — она и раньше норовила характер показать, даже когда все козыри у него на руках были, это у них вроде как игра такая была, просто сейчас, понятно, она чуть более нервная, чем раньше: обстановочка здесь похуже, чем в тех местах, где он ее раньше видел.
С того Айк и начинает, издалека заходя — он никуда не торопится, а тут, можно сказать, со старым другом встретился.
— Я смотрю, киска, дела у тебя похуже пошли, так? — Айк демонстративно осматривает грязный, заплеванный бар, чью убогость не в силах скрыть даже темнота, улыбается шлюшке, которая все на него таращится, как будто до сих пор ждет, что он вот-вот ей под нос сунет корочки отдела нравов. Это место ни сравнится ни с чайной, в которой она прежде торчала, ни с той аккуратной, будто кукольный домик, квартиркой, что позже снимала — это настоящая дыра, и что хуже всего, маггловская дыра.
Ну, то, что Корнелия сквиб, Айк знает — в Хогвартсе она не училась, даже дверь без ключа не откроет, но только вроде жила же она как-то в Косом, и не заметно было, что плохо жила. Нашла какую-никакую, но работу, устроилась — а потом перепугалась, когда того торговца завалили, всерьез прям перепугалась, и все. Свалила — забилась в эту дыру и разливает дерьмовое пиво последним уродам.
Так-то Айк, понятно, против магглов ничего не имеет — есть у него приятели по обе стороны, он и сам полукровка, так что против снобизма по этому поводу у него иммунитет, но только и без магии люди различаются, и вот Шиповничек явно не в средний класс забрела.
— Там — ну, там — все успокоилось, понимаешь? Война кончилась, Мальчик-Выживальчик снова того мудака грохнул, ну и всей его своре конец пришел, еще в мае, и пока все тихо-мирно, — неожиданно даже для самого себя рассказывает Айк, до которого доходит, что Корнелия об этом может и не знать — не "Пророк" же она здесь получает. Может, думает, что ей возвращаться совсем не вариант, вот и фыркает. — Все по-старому и даже лучше — многие чистокровные ублюдки хорошо заплатили за то, что того урода поддержали, другие, которые думали, что самые хитренькие, и вроде как в нейтралитете маячили, еще заплатят, так что тебе и вернуться можно, если хочешь. Чайная твоя цела, вроде, даже работает...
Он не то чтобы заходил — так, от приятеля слышал: работает, процветает, девочки любят послушать про разное, время строго не секут. Даже вроде как чайный домик расширяться собирается — мадам, его владелица, присматривается к другому концу переулка, а еще в Хогсмиде ее видели, где последнее время немало волшебников осело, так что если Корнелия надумает вернуться, ей, скорее всего, и место найдется.
— Я в долгу не останусь, добро не забываю — хочешь, получишь золотом, помогу квартирку найти, без проблем, киска. Кроме шуток, тебе здесь вообще не место — у тебя и чего получше может быть.
С хрена ли его на это дерьмо понесло, Айк не знает — не с бутылки же пива — так что по-быстрому затыкается, улыбается ей еще шире, прямо захочет — все зубы пересчитает, чтобы не решила, что он вроде как рассопливился.
— А работа и правда ни о чем — приятель моего приятеля хочет с женой развестись, да так, чтобы не отдавать ей половину непосильным трудом нажитого, а у них пункт в брачном договоре — тот, кого на горячем поймали, остается с голой жопой. Ну вот и вся работа, Шиповничек,  — глотнуть чайку с обороткой, а потом часок на камеру поизображать эту бабу в разных ракурсах, сечешь? Кассета мужу, тебе бабло — и моя, сука, вечная благодарность. Не захочешь — дело хозяйское, я и другую девку найду, это я к тебе вроде как по старой дружбе пришел и потому что знаю, что ты не из болтливых и это дело — под обороткой — хорошо делаешь. Откажешь — ну что же, старина Айк утрется, ну, может, обиду затаит — но дело-то правда твое, да, киска? Может, тебе в твоей новой охеренной этой жизни друзья и правда не нужны, — заканчивает Айк с издевкой, откидываясь на жесткую спинку.

Вот эти песни от Айка Корнелии как нож в сердце. О том, что все хорошо, по старому и даже лучше. И  в Косом больше не убивают, и можно вернуться. Потому что, конечно, она хотела бы вернуться, пусть даже в чайную, пока снова клиентов не наберет, а там можно было бы снова подумать о квартирке... но это все мечты, потому что тогда она уже плотно подсядет. Будет ничем не лучше девчонки с кухни, у которой все руки в синяках от уколов, которой дозу покажи, она и споет, и спляшет, и стоя на голове даст. Всегда есть куда падать, даже если тебе кажется, что ты уже на самом дней. Только дай себе шанс.
Думает она об этом, провожая взглядом их местную достопримечательность в короткой юбке – та на сегодня закончила, ну ничего, завтра опять тут будет. На работу как на праздник, дешевые стразы на майке, чтобы не так бросалось в глаза, что сиськами уже особо не похвастаешься, яркий макияж, чтобы синяки замазать. Кто-то их мисс Доступный секс поколачивает. Может, сутенер, может, муж. Корнелии, так-то, плевать, но иногда она думает: вот была бы у нее волшебная, мать ее, палочка. Была бы магия. И она бы заставила того урода своим хером подавиться. И того, и, вот этого, который напротив нее сидит и вроде как одолжение ей сейчас делает.
Ну ладно – может и одолжение, если бы не вот эта ее проблема, разве она отказалась бы от двух кусков? Зубами бы за этот шанс схватилась, и плевать, что для этого нужно сделать. Она в чайном домике не цветы продавала. На камеру потрахаться под обороткой – не вопрос. Но она не может, она, сука, не может... И Айку сказать не может честно – я подсела на оборотку, кое-как слезла, прямо проскочила чудом, думала уже все, либо сдохну, либо сломаюсь. Пусть лучше ее идиоткой считает, чем наркоманкой долбанной.

— Так-то я здесь ненадолго, — небрежным тоном говорит она. – И в чайный домик возвращаться не буду. Думаю, знаешь, к родителям вернуться. Скукота, конечно, но сколько скакать по чужим койкам можно, так? Надо за ум браться... так что нет, спасибо, конечно, и все такое – но это без меня. Без обид.
Без обид – это она, конечно, хватила. Айк – злопамятный жадный пес. Ему поскорее бабло срубить, а тут такая затыка, так что конечно, на хорошее отношение аврора Маккола можно не рассчитывать. А рассчитывать впредь можно только на плохое. Ну да ладно, переживет. Может и правда к родителям вернется, если тут невмоготу станет. Приползет – так вернее будет – приползет, поджав хвост. Зато – живая.
Хотя, разве это жизнь?
Пока она в Косом работала, оборотка, то-се, лавка зельевара, прогуляться можно, посмотреть на все эти чудеса – тогда кто бы отличил ее, сквиба, от обычной публики? Одевалась она как картинка. Словом – что уж там – иногда Корнелии казалось, что и она одна из них. Из них всех. Кто учился в Хогвартсе, умеет во всякие эти штучки-доючки с палочкой. Часть того мира. Не этого.
И пусть это больше чем на половину было притворством – вроде как маленькие девочки устраивают кукольное чаепитие, наливая в кукольную посуду воду вместо чая и выкладывая на тарелку песок вместо бисквитов – все равно, иногда она была почти счастлива.
И вот же – чтобы спасти эту свою жизнь ей нужно отказаться от той.
Но Кори не дура, не романтичная куколка,  она точно знает – лучше жить среди магглов, чем сдохнуть в Косом.

Кэсс или Тэсс подваливает к их столику. Смотрит на Айка.
— Это... десятку давай. Все, короче. Закрываемся.
Кэри насмешливо улыбается , пряча за этой улыбкой злость на Айка и на свою дерьмовую судьбу– ну и как, стоило оно деясятки?

Шиповничек сидит и вроде как думает — только о чем тут думать, Айк действительно не въезжает. Предложение — просто сказка, два куска все равно что с неба упадут, ну подумаешь, ноги раздвинуть — ей не впервой, и даже с ним не впервой, так что в чем затыка, он никак не врубится, а когда он во что-то не врубается, это его — потому что Рэйвенкло есть Рэйвенкло, там если чего не понимаешь, чесотка на неделю — жестко нервирует.
Не то даже, что она соглашаться не торопится, а вот то, что думает. Как будто тут есть, над чем думать.
А Айк не любит, когда его что-то нервирует.
А потом она рот открывает — и дальше только хуже, как будто за какого-то дебила его держит, лепит ему все это про то, что здесь ненадолго, про то, что к родителям вернется, что за ум пора браться.
Торчит в этом затраханном баре, и дом, в котором она теперь квартиру снимает, он тоже видел — и впечатлился, не без того.
Это так, что ли, за ум берутся?
Та девка — Шиповничек — которую он знал, всяко решила бы, что за ум браться с двумя тысячами приятнее, чем без них, и та ему была понятна, и с той он ладил. Эта — новая Шиповничек — заставляет его нервничать.
Та никогда не сказала бы такой чуши — от первого до последнего слова.

Айк трет лицо, разглядывая Корнелию. Паб закрывается, тусклая вывеска над барной стойкой тухнет, вышибала ошивается у выхода, поглядывая в угол, где Шиповничек и ее приятель переговариваются, но держится в отдалении — может, уважает чужую частную жизнь, а может, следит, чтобы шлюха не вынесла что не прикручено, уходя. Айк бы следил — но еще внимательнее он бы за этой наркошей присматривал, которая сейчас бестолково собирает рассыпанные по потертому сукну бильярдного стола шары.
— Слушай, киска, ты, может, не догоняешь, — по-крайней мере, это хоть какое-то объяснение, то, что она просто отупела здесь, в этой дыре, — мне на то, вернешься ты в чайную или нет, насрать, я тебя просто вроде как в курс ввожу. Не хочешь по койкам скакать — и то дело, только я тебе другое предлагаю. Верняк — ты только подумай, сколько бы тебе за две штуки отпахать пришлось, а тут за полтора часа на круг это получишь, и если дело пойдет — только прикинь, Шиповничек, это уже совсем другой разговор.
Он уже думает о будущем — о своем деле, может. Да, не вот легальный бизнес, и за воскресным обедом таким не похвастаешься, зато уникальное предложение на этом рынке, а главное, со стопроцентной гарантией.
Какой бы жена-жертва ни была верной, какой бы ни была стойкой — речь не о том, чтобы угрохать время, разводя ее на перепихон, забалтывая, и без всякой херни вроде Империо или Конфундуса, а о том, что через неделю максимум после заказа клиент получает желаемую пленку.
Ни магии, ни чар — разве что немного оборотного, так что Аврорат даже не заинтересуется отдельно взятыми маггловскими трагедиями, да и полиция на той стороне разбираться не станет, потому что кто из тех, кого на горячем ловят, не принимается отрицать свою вину? Каждый первый — вот и здесь та же история.
Предоплата — пленка — остаток, и все довольны, и Шиповничек в шоколаде и с верным доходом.

— Ты подумай, — продолжает Айк, у которого в голове не укладывается, что она и правда ему отказывает. — Мы же можем это дело... Ну, не на поток поставить, но если грамотно сработать, люди пойдут — а там и ценник задрать, потому что гарантия, и вообще больше о бабле не думать. Оборотное я тебе сварю — дело не хитрое...
Его прерывает чертова наркоша, подваливает прямо аккурат невовремя, встает возле стола, таращится на него мутноглазо — а, ждет свою десятку, доходит до Айка, и так-то хрен бы ей, а не десятка, но Шиповничек его нехило так опрокинула своим вот этим внезапным взбрыком, что он лезет в карман, вытаскивая мятую купюру, и кладет на стол. Наркоша торопливо тянет лапу, Айк хлопает ее по ладони, прижимая к столешнице — она с запозданием пытается вытащит пальцы, но он крепко держит.
— Пожрать себе купи, ага? Не дозу, а пожрать, поняла? И, может, еще принесу.
В тусклых зрачках ни грана понимания. Айк матерится про себя — чего он вообще ждал-то?
Отпускает, снова смотрит на Корнелию, возвращаясь мыслями к разговору.
— Я ж тебе не просто две штуки предлагаю — я тебе, считай, настоящее дело... Слушай, серьезно, в чем проблема? Не хочешь со мной, приятель есть? Без проблем, не жмись, так и скажи — я тебе не цветочек, от обиды не засохну. Бери приятеля и в путь, если придумаешь, как ему объяснить это, а не придумаешь...
Айк еще немного раздумывает, но все же удерживается от предложения насчет Обливиэйта — не стоит оно того, чтобы он, считай, свою шею подставлял, магглу память подчищая. Айк так-то свою работу любит — по-настоящему любит, даже так, как ее понимает, и рисковать не хочет.
Так что он затыкается и только плечами пожимает — ну, куда уж яснее, предложение — сказка.

Если дело пойдет.
Если дело, блядь, поставить. Опять оборотку глотать флаконами. Да что флаконами, ей и одного раза может хватить, чтобы совсем отъехать, после полугода в завязке. Полгода – Корнелия – полгода. Шесть гребаных месяцев в одиночку, на злости, на решимости, на характере, мать его так, потому что уж это у Кори есть. Чего другого нет, а это есть. Без всяких «Двенадцати шагов» и прочей сладкоголосой хрени. Никто ее за ручку не держал, по плечу не хлопал.  Это кое-что да значит – уверена мисс Эплгейт. Кое-что да значит, что она смогла. И ее бесит, что Айк смотрит на нее как на идиотку, чуть ли не с жалость. Дескать, вот он ей какой подарочек притащил, а она еще нос воротит, дурочка.
Самое обидное – ей хочется. Не трахаться, понятно, что в этом особенного Кори так и не поняла, ну возня и сопение, и только. Ей хочется опять почувствовать вот это – как ее тело меняет оборотка, работать с этим... Она же выкладывалась. И костюмы подбирала, и слова придумывала. Все, чтобы у клиента осталось где-то в глубине души убежденность что он трахал свою малолетнюю кузиночку в короткой юбке, даже если он твердо знает, что это профессиональная шлюха с ним в койке. Потому что Корнелия была не только шлюхой, но и актрисой – она, может, этим гордилась.

Вот взять того постоянного клиента, владельца антикварной лавки, уж как она для него старалась. Эту, цыпу чистокровную, изображала. Один раз даже подсмотрела, как она в лавку приходит. Так-то ей дела блондиночки и артефактора были по барабану, но Кори запомнила хорошо, как та двигалась, подсмотрела, как она волосы поправляет. Изящный такой жест, и цыпа изящная – но на вкус Кори никакая. Кукла и кукла. Ну и понятно, артефактору она бы не дала даже случись конец света, не того полета птица. А его, видать, крепко прижало, вот и бегал к Кори раз в неделю, а то и два. Можно сказать, подсел. Даже духи ей подарил, такие же как у той цыпы, чтобы она ими пользовалась. Дорогие духи. Цветочное что-то, цветочное и сложное, как и сама дамочка. Хорошее время было... хорошее, денежное. Бабло, считай, само в руки падало.
Оно, может, и сейчас падает, как Айк и говорит, только мимо... Потому что Кори, что уж, хочет не только это почувствовать – как магия ее, сквиба, наполняет и меняет, но и чисто физический кайф от отходняка, эйфорию. А это плохой знак, очень плохой.
Потому что теперь ее всегда будет тянуть вернуться.

— Проблема в том, что это все не для меня. Больше не для меня, — заводясь, отвечает Кори.
Ну есть с чего дергаться. Ей все эти рассуждения о том, что они вот могли бы, и то могли бы и другое могли – колючками под кожу.
Можно подумать, ей из этой дыры не хочется выбраться.
Можно подумать, ей бабло не нужно.
Хочет. Нужно. Но вот эта дверь для нее закрыта. Либо так... ну, либо она ничем не лучше их наркоманки с кухни, которая живет от дозы до дозы.
— Все, я в завязке. Никакого траха под обороткой. Шиповничек вышел в отставку.
По инвалидности/
Корнелия зло на Айка смотрит – ну чего его принесло, а? Чего его принесло, нормально же все было. Ну, может не вот нормально, но терпимо. Да, точно так, она притерпелась, и вроде как если не делать резких движений то вроде и не больно. А сейчас ей больно – и все из-за него.
Как будто других шлюх мало.
Хотя, может, под всей этой злостью она даже немного польщена. Других шлюх много, но вспомнил-то он о ней.
— Давай, Айк. Было приятно повидаться, все такое, но нет. Удачи – а мне надо кассу сдать.
Кори уходит – спина напряженная, вся напряженная. Ей кассу сдать – пересчитать выручку, запереть ее в сейфе, взять жалкие полсотни, да чаевые, которые ей накидали нетрезвые клиенты. Чаевых было бы больше, будь Кори улыбчивой, милой кисонькой.
Но она не милая  кисонька. Ни разу не милая.