[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
Это нечестно, время от времени думает Кейд. Не честно по отношению к Уиллу, не честно по отношению к усадьбе - ну какой из него управляющий. Белая голытьба и есть - его папаше это в лицо кидали, Кейд сызмальства приучен, и Бесс права была, когда сестре выговаривала, потому что не ровня он им. Не их круга, все так.
Уиллу нужен хороший управляющий - не безграмотный Кейд Касл, а из джентльменов, чтобы с ним можно было и об охоте поговорить, и в гостиную с другими джентльменами пригласить, и уж точно читать-писать обученный. Такой, какого бы Уилл не стыдился.
И он и так, и эдак с Уиллом об этом заговаривает - косноязычно, как может, и когда Уилл наконец понимает, о чем Кейд, то вспыхивает сквозь желтоватую бледность.
- Не смей так говорить, - отрезает. - В целом мире нет такой причины, которая заставила бы меня стыдиться тебя. Заруби это себе на носу, рядовой Касл. Запомни как следует, а если сам стесняешься, то вот что: никто не рождается, умея читать и писать. Все этому учатся - и ты научишься. И хватит об этом. Передай Элизабет, чтобы она зашла ко мне - вам пора начинать уроки.

И они начинают уроки. С грамотой у Кейда дела идут трудно - стоит ему оказаться над книгой в кабинете, стоит только подумать, на что он замахнулся, так и хоть в петлю: буквы никак не складываются, он злится на себя за то, что такой тугодум, злится на Элизабет за то, какая она терпеливая с ним, злится на Уилла, которому в голову эта блажь пришла... Даже на негритянку, которая в доме теперь заместо Мамушки, и то злится - ну на нее-то понятно, она как появилась, так им с Элизабет теперь только по углам прятаться. Маргарите Уилл рот заткнул, все так, но черномазой разве заткнешь, если она пойдет трепать.
Одна радость - комната прислуги на чердаке, так что когда Кейд, дождавшись, чтобы Уилл уснул, и сняв сапоги, пробирается в гостевую комнату к Элизабет, то не рискует на служанку натолкнуться, но Бесс все равно грустит - нервничает, пугливо вздрагивает от любого скрипа.

Но когда Кейд придумывает починить полуразвалившийся сарай на дальнем поле, покончив с расширением и засеиванием скороспелкой огорода за сожженными ниггерскими хижинами - все спасибо Уиттакеру и его семенам, тот через пару дней после их триумфального разбиения палаточного лагеря в низине прискакал в "Олеандр" и вручил обомлевшему Каслу несколько немаленьких мешочков, заверяя, что обязан Кейду куда большим, чем излишки семян, оставшиеся после поездки в лавку - дело идет на лад. Он пару раз одалживает у Уиттакера их негра - Адама, прибившегося к "Двенадцати дубам", вместе они срубают несколько деревьев в полеске, обчищают их от коры, пилят, рубят, заготавливая материал для починки сарая. Адам возвращается к своим - там тоже дел невпроворот, потому что даже в самый жаркий августовский день любой из этих людей, выживающих на разоренной, вытоптанной армиями земле помнит, что придет зима. Промозглые дождливые месяцы, когда лесок совсем опустеет, когда кладовка перестанет казаться полной, когда из-за холодов будет подводить живот - и к зиме они все готовятся, исступленно, неистово.

Кейд чинит сарай - забивает крупные прорехи в стенах, меняет сгнившие доски на новые. Элизабет приходит к нему в полдень, принося обед - кукурузный хлеб с кониной, иногда к этому прибавляется вареное яйцо или пара жестких и мелких диких яблок, яблоню которых новая негритянка нашла в низине. За обедом следует урок - все равно слишком жарко, чтобы что-то делать всерьез, поэтому они тратят эти часы на науку, забравшись в спасительную и прогретую тень сарая.
Здесь дело идет получше - после еды, развалившись на одеяле, покрывающем скудные остатки сена, усадив Элизабет совсем рядом, Кейду куда больше нравится учиться грамоте. Здесь будто только они вдвоем - будто больше совсем никого, ни Уилла, ни служанки, ни соседей, а ему мало чего так хочется, как оказаться с Бесс подальше от чужих глаз, целовать ее всю, от кончика носа до пяток, слушать, как она полуудивленно-полублагодарно вскрикивает, пока он ее берет, чувствовать ее ответное желание.
Здесь к них есть это все - но сначала урок.

Кейд водит грубым пальцем по строчкам, складывая буквы в слоги, а уж слоги - в слова.
- ...и... ис... иссле-ды-вая, на которое и на какое... время указывал... сущий в них Дух Христов, когда Он пред...  предвоз... возвещал Христовы страдания и последующую за ними славу...
Читать он учится по Библии - тяжкий труд, но Элизабет постоянно его хвалит, обещает, что будет получаться все лучше и лучше - и пока так и есть. Месяц назад, когда они только начинали в кабинете, он едва мог прочесть пару слогов, никак не мог понять, как из всех этих закорючек получаются настоящие слова - а сейчас только посмотрите на него, читает по Библии, как джентльмен, того гляди захочет заглянуть в библиотеку.

Травинка щекочет ему щеку, Кейд, не глядя, кладет тяжелую руку на колено Бесс, с легкостью находя его под юбками.
- Им открыто было, что не им са... самим... а нам служило то, что ныне проповедано вам бла... благо...вест... благовество... вавшими Духом Святым, посланным с небес, во что желают проникнуть Ангелы, - старается он - не хочет показаться в ее глазах совсем уж пропащим, не хочет, чтобы она решила, будто ничему его не научить, и бросила эту затею.
Ему нравятся их уроки - а больше нравится, что из-за этого они все больше времени проводят вместе, что она может прийти сюда, в этот сарай.
Когда она зовет его, Кейд с готовностью отрывается от книги - ему жарко, сюртук висит на двери, сейчас прикрытой якобы от духоты, рубаха расстегнута и только наброшена на тело, подтяжки болтаются у бедер. Он разделся до пояса, пока работал - с приходом Элизабет натянул рубашку: она леди, его Бесс, настоящая леди, и он не хочет напугать ее или смутить еще сильнее, и заботится о приличиях, насколько его хватает.
- Свой дом? - переспрашивает Кейд удивленно. - О чем это ты, Бесси?
Он плелся сюда с самого Иллинойса, стер ноги в кровь, волоча на себе Уилла - да, пусть хижина, где жил весь выводок Каслов, сгорела, а земля заросла бурьяном, он уроженец Джорджии, южанин, и дом его здесь, в благословенном Персиковом штате.
В "Олеандре", где Уилл позволил ему остаться - где Кейд нашел так много.
- Дом управляющего? - продолжает он недоумевать - наверное, он мог бы починить одну из сожженных ниггерских хижин, чтобы была крыша над головой, но неужели Бесс хочет этого? Хочет, чтобы он оставил большой дом?
Нет, она не об этом - она же спрашивает, не хочет ли он уехать куда-нибудь далеко. Далеко - а не на плантацию.
Он хотел уйти - уйти и увести ее с собой, не думая, куда, все равно, куда, лишь бы с ней, но Уилл проявил душевную щедрость, и Кейд до сих пор не знает, как выразить ему свою благодарность. Как выразить, чем он обязан другу, ответившему на черное предательство таким даром.
- Я нужен Уиллу, - говорит Кейд - для него это само собой разумеющееся. - Пока я ему нужен - ему и тебе - я останусь здесь, голубка. Зачем ты спрашиваешь?
Он разглядывает ее близко-близко. Она еще слабенькая после болезни, его Бесси, и такая красивая, что у него дух захватывает - он насмотреться не может на ее розовые губы, на легкий румянец, который проступает тем сильнее, чем дольше он на нее смотрит, в ее светлые глаза. Она сняла шляпу, и Кейд видит, как ее волосы, забранные в узел под затылком, отливают золотом на висках и у лба. Тянет руку, осторожно гладит ее у виска и рассматривает пальцы - ему все кажется, что на них должна остаться золотая пыльца после того, как он коснулся ее.

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
Библия забыта.
Кейд хмурится, разглядывая морщинку между бровями Элизабет - что-то не так.
Она встревожена, а не просто грустна, и ведь у нее есть для этого основания. Он может сколько угодно обещать ей, что заткнет любого - но ведь не только мужчины могут злословить. Женщины - вот кто захлопнет перед Элизабет двери своих гостиных, навсегда навесит на нее клеймо распутницы. Она станет изгоем, отщепенкой - и только лишь потому, что он не смог сдержать своего желания, лютого голода, который она в нем будит.
Но она говорит о другом - и это ставит Кейда в тупик.
Все его догадки насчет ее беспокойства оказываются неверны - он-то думал, что она опасается огласки, но она будто только того и хочет.
  - Отпустит по-настоящему? - переспрашивает Кейд - он никак за ней не поспеет, намахавшись молотком с самого рассвета, разомлевший на жаре после еды и вблизи нее, он думает слишком медленно, слишком туго. - О чем ты говоришь, голубка? Как это - отпустит по-настоящему?
Она хочет уйти от мужа? Хочет уйти от Уилла Уолша, джентльмена, владельца "Олеандра", к нему?
К человеку, который донашивает чужие сапоги, а единственное его имущество - сорок два доллара золотом Союза, зашитые в сюртук?
Это слишком сложно - слишком сложно для Кейда, и он не верит тому, что слышит - да она и сама не знает, о чем говорит. Не понимает, чего хочет - не может же она на самом деле хотеть уйти от мужа к нему.
Даже сейчас "Олеандр" и плантация куда больше того, что он сможет предложить ей хоть когда-либо. Все, что у него есть - это он сам и сорок два доллара, и все это принадлежит ей, принадлежит, должно быть, с первого взгляда, которым они обменялись, но этого совсем недостаточно.
А еще Кейда беспокоит другое:
- Тебе страшно, голубка? Но почему? Он что-то говорит тебе, когда меня нет рядом? Резок с тобой? Оскорбляет?
В это трудно поверить - практически невозможно, Уилл самый благородный мужчина, которого Кейд когда-либо знал, и он не может подумать, что Уилл в самом деле, говоря ему одно, может срывать досаду на женщине, которая старалась быть ему хорошей женой. Не может подумать, что Уилл может так поступать - и он хочет объяснить это Бесси, услышать о причинах ее страха и разубедить ее, снять этот груз с ее плеч.
И все же какая-то часть в нем помнит эти слова - они запомнят вас вернейшей из жен, Элизабет. Помнит тот холодный тон, лишенный даже намека на любовь или прощение.
Это все морфий, говорит себе Кейд. Морфий и боль, слабость и страх перед завтрашним днем - вот что говорит за Уилла, и им с Бесс нужно быть терпеливее.
- Моя милая, это твой дом. Да и потом, он знает, что я хотел уехать с тобой - после той ночи, когда ты... Когда ты заболела - я пришел к нему, сам пришел, сказал, что хочу уехать и увезти тебя, сказал, что приму любые его упреки, но он был добр ко мне, голубка. Он всегда был очень добр ко мне - обращался со мной так, будто я ему ровня, будто я такой же, как и он, и даже в ту ночь он не сказал мне ни единого злого слова. Сказал, что вы... Что после его возвращения вы больше не муж и жена, и что если я так хочу - если ты так хочешь, - поправляется Касл, путаясь в словах, торопясь объяснить Элизабет все, что произошло между ним и Уиллом, - то он тебя отпускает, лишь бы мы оба остались здесь... Ты же знаешь, как он любит усадьбу, мы так часто говорили об этом по дороге из лагеря и пока были там в ожидании конца этой войны... Голубка, это все, что у нас было - его рассказы об "Олеандре" и о тебе, и я бы сдох, Бесси, ей-богу, сдох бы, если бы не эти рассказы. Если бы не надежда - что я приду сюда. И я пришел, к тебе пришел, милая - а Уилл жив только лишь потому, что любит свое поместье. Если мы оставим его, что с ним будет? С ним и с "Олеандром" - что будет теперь, когда у него нет ни родни, ни денег?
Кейд потирает лицо, протягивает руку, обнимая Элизабет за шею под тяжелым узлом волос, гладит большим пальцем нежную кожу над воротником платья, и, как всегда и бывает, от одного прикосновения к ней в нем будто пламя разгорается.
Забытая Библия закрывается, шелестя страницами, Кейд тянется ближе к Элизабет, тянет ее к себе - у них так много всего, так много позволенного. Зачем им куда-то ехать - здесь у него есть все: Уилл и Бесс.
- Я не могу, - предпринимает он еще одну попытку объяснить ей. - Я не могу его оставить, голубка. Я обещал ему, понимаешь? Я не могу нарушить слово.
Не только джентльмены верны своим клятвам - и Кейд не хочет к длинному списку своих прегрешений добавить еще и это. Хватит с него и остального.

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
Кейд не знает, что сделал бы, если бы Элизабет рассказала ему, что Уилл ее обижает - не знает, даже думать об этом не хочет, но, к счастью, ему и не придется решать. Уилл не опустился до того, чтобы срывать досаду из-за боли и слабости на женщине, которая виновата перед ним куда меньше, чем Кейд - и это наполняет Кейда облегчением. Ему не нужно выбирать между ними - тревога Элизабет, должно быть, нервная. Положение, в которое она попала, и правда не назвать ни простым, ни приятным - и Кейд не знает, как сделать лучше. Не знает, как сделать, чтобы она чаще улыбалась - расширил огород, подправил забор на дальнем поле чем пришлось, занимается этим сараем, как будто у них есть, что в нем хранить... На самом деле, может, будет - после починки сарая он собирается запасти сена. Сена и дров - дров, чтобы зимой им не было холодно в доме, а сена... Он думает о корове. Или хотя бы о козе - корове или козе, которые будут давать молоко, Элизабет после болезни нужно молоко, так сказал доктор Мид. Служанка ходит за молоком к Фонтейнам - но их старая корова, которой побрезговала бы даже армия Шермана, едва дает молока, им самим едва хватает. Пару раз Кейд ездил на станцию за морфием и выменивал или покупал немного свежего молока по тем невероятным ценам, что за него просили, но у него осталось совсем немного золота, и если уж на что он хочет его спустить, так не на молоко, а на то, что будет это самое молоко давать постоянно.
Корова стоит восемьдесят долларов золотом - невероятная цена. Коза сорок - но он только раз поглядел на эту козу: кожа да кости, просто шкура, натянутая на палки, долго ли она протянет?
Надо бы об этом потолковать с Уиллом - но тот не хочет говорить о таких вещах, это Кейд уже понял. Едва он заговаривает о текущем положении, о том, что еще собирается починить или чем заняться, как взгляд Уилла уходит в сторону, он перебивает его, говорит сделать так, как Кейд считает нужным. Смеется, говоря, что это Кейд теперь управляющий - только Кейду не так чтобы весело. Он не боится трудностей, нет, но совет бы ему не помешал - Уилл головастый, даром, что джентльмен, и наверняка мог бы подсказать что полезное, но Уилл переводит тему на их лагерное или окопное прошлое, как раньше, когда они возвращались из Иллинойса, все твердил о балах и прекрасных днях в "Олеандре".
Тут даже тугодум Касл понимает, что Уилл пытается убежать от настоящего - и не может винить друга в этом, но, черт возьми, как же ему одному со всем этим справиться?
Он не может попросить у Уилла деньги Элизабет, те, что вернул ирландец О'Брайан. Даже на корову - вдруг та помрет, вдруг это провальная идея - и он просто выкинет на ветер восемьдесят долларов. К тому же, это деньги сестер - часть принадлежит и Маргарите, и несправедливо будет лишать ее этой доли, коль скоро ей потребуется приданое и новые вещи для отъезда.
Словом, Кейд сломал себе голову, а ответов как не было так и нет - а Элизабет подкидывает ему новую тему для беспокойства.
У них может быть ребенок.

Она краснеет, отводит глаза. Краснеет так, будто вот-вот вспыхнет - ему кажется, что у нее даже пальцы становятся горячее, оставляют раскаленные следы на его руке.
Он не думал об этом - то есть, хватало и других проблем, до сих пор хватает, но да, она права. У них может быть ребенок.
Он хотел выждать - хотел не трогать ее, пока последствия голода и болезни не сотрутся, пока она не наберется сил. Готов был ждать, сколько придется - только все это оказалось невозможным. Невозможным для него - он едва выждал несколько дней после похорон Мамушки, пока Элизабет не оправилась достаточно, чтобы не проводить большую часть дня в кровати, а потом пришел к ней, и это было так хорошо, снова так хорошо, именно тем, чего он искал, что невозможно было отказаться от этого впредь.
Но, конечно, это чревато именно тем, о чем она говорит сейчас.
- Уилл сказал, что признает его своим, - признается Касл - эта мысль ему не так чтобы по нраву, но, наверное, Уилл прав и так будет лучше. Элизабет останется уважаемой женщиной и матерью - не потеряет свою репутацию, ей не придется терпеть холодность и оскорбления соседок, не придется бежать прочь в неизвестность, без денег и без уверенности в завтрашнем дне. И ребенку тоже не выпадет на долю всего этого - у него будет имя, не какое-то жалкое, а уважаемое, хорошее имя. Имя джентльмена, а не белой голытьбы.
- "Олеандр" останется ему, - продолжает Кейд. - "Олеандр", плантация... Все. Тебе не нужно этого бояться.
Отчасти и в этом причина того, что Кейд не хочет покидать поместье, коль скоро Уилл тоже не хочет этого - не собирается выгонять предавшего его друга и жену-изменницу. Хорошо, наверное, когда можешь позволить себе громкие слова - хорошо, когда можешь ни от кого не зависеть, когда есть крыша над головой и деньги, плодородная земля и полная кладовая. Но сейчас...
Куда им ехать? Весь Юг сейчас разорен и больше напоминает братскую могилу, редко кто может позволить себе нанять работника - как далеко им с Элизабет придется уйти, уйти пешком, пока он найдет хоть какое-то место, хоть какую-то крышу, где они смогут жить?
Не то чтобы он сам не думал об этом - о том, чтобы уехать куда-то далеко, но, конечно, миссис Уолш, урожденная мисс Гордон, едва ли на самом деле понимает, что это будет значить.
Голод, лишения, и в итоге, скорее всего, придется поступить на работу к какому-нибудь янки или прилипале - и Кейду, ей-богу, проще себе руку отрубить, чем согласиться на подобное, слишком велика в нем злость из-за поражения в этой проклятой войне, слишком велик гнев на северян и Линкольна, посмевших диктовать Югу свои условия.

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
И снова слова Элизабет как-то неприятно его дергают, напоминают о том, о чем Кейд и не хотел бы думать - о том, что это странно, все это чертовски странно, это поведение Уилла. Их тот ночной разговор всплывает в памяти - разговор, в конце которого, был уверен Кейд, он получит ворох упреков, потеряет друга, погубит свою надежду на дружбу с Уиллом, но вместо этого все окончилось совсем иначе: предложением настолько щедрым, что Кейд не может поверить в его реальность до сих пор, предложением, которое он и надеяться не мог получить.
Сохранить и женщину, и друга - даже это Уилл ему простил, то, что Кейд выбрал Бесс, не стал бороться с тем, как сильно хотел ее. Простил все, позволил все - остаться под своей крышей, любить Элизабет, звать его другом...
Но разве это и не было странным? Разве так должно быть?
Кейд не знает - может, у джентльменов есть какие-то книги, где об этом написано, Кейд их не читал и ему их тоже не читали. Он едва-едва начал читать Библию - и то Бесси приходится поправлять его и объяснять непонятное, пересказывая прочитанное другими, более понятными словами - но все же это кажется ему странным.
Он не дает себе об этом думать - Кейд не из тех, кто одновременно умеет и думать, и работать, а дел хватает, с рассвета и до самой темноты хватает, и он откладывает на потом, подумает об этом попозже, не прямо сейчас.
Прямо сейчас он совсем не хочет об этом думать - все это вызывает в нем какое-то внутреннее отторжение, необъяснимое, непонятное, и оттого еще более тревожащее.
Может ли быть такое, что Уилл готов на все, любой ценой не отпустит их из "Олеандра"?
Но если и так, говорит себе Кейд, почему Бесс так это пугает? Конечно, потеряв ногу, рабов и все деньги, вложенные в облигации Юга, Уилл боится остаться один в поместье... Настолько боится, чтобы отдать жену другому? Признать их ребенка своим?
Кейд не знает - но и не хочет, чтобы Бесс об этом думала.
Хватит с нее, она натерпелась за эти годы войны - хватит.

У нее губы горячие и такие мягкие - Кейд никогда в жизни не целовал женщину, у которой были бы такие мягкие губы, как у его Бесс.
Он мягко, осторожно целует ее, удивляясь, до чего горячие у нее губы, всматривается в бледное лицо с проступившим лихорадочным румянцем.
- Брось, голубка моя, это нездоровье на тебя так действует, заставляет бояться разного, - как может, утешает ее Кейд, тянет откинутую на край одеяла соломенную шляпу - она знавала и лучшие дни, когда-то, наверное, была предметом гордости, но сейчас, с серой выцветшей лентой вместо кокетливого банта, с выгоревшими полями, она выглядит такой же пережившей поражение, как и весь Юг, и даже следы неумелой, но аккуратной починки не поправляют ситуацию.
Под пальцами Кейда на полях появляется еще несколько пятен. Он осторожно обмахивает Бесс этой шляпой, дует ей в лицо.
- Тебе душно, голубка? Ты вся горишь, Бесси... И о чем я только думаю, заставляя тебя бегать туда-сюда по этакой-то духоте... Ну ничего, сейчас. Тебе просто нужно отдохнуть малость, подремать в тенечке, и все эти мысли сами уйдут, вот что я думаю. Давай, голубка, устроим тебя поудобнее...
Кейд берется за крючки на ее стареньком платье, опираясь на локоть - без задней мысли, в самом деле хочет лишь, чтобы она могла вздохнуть как следует без всех этих женских штучек, - но уже на втором крючке забывает, чего хотел.
Это все Бесси - он про себя забывает, когда она рядом, когда он знает, что может любить ее, дотрагиваться до нее.
Кейд кладет широкую ладонь ей между расстегнутыми крючками на тонкую ткань нижнего платья, ловит стук ее сердца на своих пальцах, подтягивается к ней, наклоняясь - все никак поверить не может, что она его. По-настоящему его, как только женщина может принадлежать мужчине.
- Ох, Бесс, я и подумать не мог, как оно бывает, полжизни прожил, но не знал, - пытается объяснить Кейд, но, конечно, не выходит у него так гладко, как в книжках, и, наверное, долго еще не выйдет, так что ей только посмеяться над тем, какой он неотесанный, но Кейд еще и потому хочет побыстрее грамоте выучиться - чтобы рассказать ей, что она для него значит, так рассказать, чтобы она поняла, поняла, что он не меньше любого джентльмена ее любить будет, что тут верхом до войны кружили. - Но теперь знаю - и это как будто ангелы мне в уши поют, понимаешь? Как будто я только для того и жил, чтобы тебя здесь встретить - и дальше уже без тебя мне никак, совсем никак.

[nick]Кейд Касл[/nick][status]артиллерия огонь[/status][icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon]
Кейд ждет ответного признания - так скупец ждет прибавления золота в сейфе - и когда дожидается,тихо, благодарно фыркает, почти падая на нее, зарываясь лицом в расстегнутый лиф платья, сжимая тонкую, закованную в корсет талию.
- Никогда не оставлю, голубка, никогда, - обещает Кейд, целуя ее шею в расстегнутом платье, тянет следующий крючок, и другой, освобождая все больше нижней рубашки, расходящейся с плеч под его пальцами. - И нечего тебе совеститься, никому ты ничего худого не делаешь, наоборот, и бог за это не наказывает.
Ее признания всегда красивее, глаже любых его слов - она как с листа читает - но Кейд каждому верит, каждое у сердца складывает, запоминает как молитву. Ждет, надеется, что она это скажет - что ничуть не жалеет, что счастлива, с ним счастлива, потому что у них вот так все повернулось.
Не было бы так - она бы не стала лгать, убежден Кейд: ей и ложь соседям нелегко дается, вон как переживает, бедняжка, и каждый день ему в глаза она не стала бы лгать, не смогла бы, хочет он думать. В таком не соврешь - и у нее сердце еще быстрее пускается под его губами, он слышит, чувствует пульс на ее шее, на груди, и дышать она принимается рвано, как будто вот-вот задохнется.
В таком не соврешь - как и он не смог бы изображать равнодушие, не смог бы, как и говорил ей, просто рядом с ней жить, а не иметь права дотронуться...
Но у него есть это право - Уилл отдал ему это право, и где в глубине души Кейд чувствует, что все правильно: он на себе Уилла сюда принес, голодал, ему отдавая и свою порцию, с ладони поил, как ребенка, когда у того даже сил к ручью наклониться не было... Выхаживал не хуже родной матери - разве не справедливо это, что Уилл отдал ему самое дорогое?
Разве не справедливо, что Элизабет его полюбила, на его чувства ответила, будь она хоть сто раз леди?

Кейд мало думает о будущем - не думает, что впереди, дальше, чем на несколько месяцев, и пока в его планах лишь зиму пережить да весной попробовать побольше земли засеять, чтобы насовсем уж о голоде забыть, чтобы собрать хотя бы небольшой урожай хлопка да продать его, а на вырученное купить еще семян, корову, свинью, нанять негров...
Не думает о налоге - в этом году им придется почти все отдать, а хватит ли на следующий год?
Не думает о том, что по поводу уничтожения палаточного городка в низине в графство приезжал какой-то надутый сукин сын из Атланты, чтобы расследовать это происшествие, и что он поселился в гостинице на станции и пока так и не убрался восвояси, все ищет разбежавшихся негров, хочет уговорить их рассказать, как дело было, да кто напал на городок...
Не думает о том, что многие тогда разбежались - трусливые, визжащие, воняющие самогоном, ниггеры, поняв, что смутьяны перебиты, бросились наутек, спасая свои шкуры, и наверняка бродят поблизости, вполне способные узнать тех, кто на них напал.
Даже о мертвом докторишке-янки не думает - тому, видимо, покойно в его могиле под обрушенной беседкой, потому что его дух не тревожит обитателей усадьбы.
Ни о чем не думает, когда целует Элизабет - горячо, жадно, чувствуя ее легкий, но все же недвусмысленный ответ.
Чувствуя ее руки на себе, на своем затылке, на шее - она тоже трогает его, пусть и скромнее, как будто неуверенная, что можно.
А Кейду ничьих больше прикосновений не надо, ничьих ласк, только ее - и лишь бы ее только видеть.
Он обхватывает ее крепче, переворачиваясь на спину по наброшенному на сено одеялу - смеется, когда она ахает, оказавшись на нем, крепко прижатая к его телу. Ворох юбок запутывается вокруг его коленей, Кейд гладит ее по спине, тянется за поцелуем, зарывая пальцы в ее собранные под затылком волосы, вдыхая ее запах - лаванда, душистое мыло из последних покупок, пусть и не самое дорогое, но пахнущее цветами, а не только золой и жиром.
Сдвигает ниже платье вместе с нижней рубашкой, целует нежную кожу на плече, верх груди.
- До чего ты красивая, Бесси, слов не хватит... Ежели можно было бы, я бы только и смотрел на тебя, голубка, все бы с тебя снял и разглядывал, целыми днями бы, Бесси, и все мне мало было бы, - может, такое и не говорят, может, леди такое только оскорбит, но Кейд хочет, чтобы она знала, и не стыдится того, как сильно ее хочет, только ее одну в целом мире.
Это не значит, что он не восхищается тем, что она не сдалась, что ей хватило упрямства и сил с негритянкой и младшей сестрой здесь всю войну пережить, да еще и поместье сохранить, и тем, как она его самого крепко в оборот взяла - но есть и другое, и когда они вдвоем, когда она гладит его по волосам, подставляя губы, он только об этом другом и думает.

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
Кейд осторожно тянет тонкую, почти невесомую прядь светлых волос, наматывая на палец, любуясь на то, как косые солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в стенах сарая, выцвечивают золотом вьющиеся локоны.
Элизабет не отстраняется под его поцелуями, отвечает и сама - все смелее, с каждым поцелуем, с каждым днем все смелее, гладит его плечи, а не только голову, наклоняется ниже, как будто хочет спрятать вспыхнувшее румянцем лицо у него на груди, и Кейд чувствует легкое прикосновение ее губ к своей шее, и это заставляет его сердце остановиться, а затем снова забиться, только сильнее, чем раньше.
- Ну так смотри, - хрипло предлагает Кейд - его странным образом волнуют ее слова, это весьма непристойное признание и то, что она считает его красивым. Он знает, что это не так - что он не красив: слишком массивен, неопрятен, плохо выбрит, даже в одежде Уилла все равно не выглядит джентльменом, руки покрыты мозолями, а шея сзади обгорела на солнце... Белая голытьба - но Элизабет будто не видит в нем этого. Видит что-то другое - может, самую душу.
Не то что Кейд праведник или душа у него вся принаряженная - но Бесси будто и не противно. Ни за руку его брать, ни целовать, ни все остальное - не противно, когда он ее трогает, когда они вместе в кровати, а будто даже наоборот, она и сама к нему тянется, и Кейд это у самого сердца держит, как и эти ее слова, что, мол, он для нее красивее всех, что она на него тоже смотреть хочет.
- Смотри, ежели хочется, - повторяет он снова, когда она поднимает голову. - Вот он я - весь перед тобой, ни больше, ни меньше.
Он бы сердце ей отдал, не задумываясь - вырвал бы из груди и вложил ей в ладонь, если бы она попросила, если бы просто сказала, что хочет такого. Что ему до сердца - оно все равно в ее пальчиках, он каждое ее прикосновение к себе чувствует так, будто она к сердцу прикасается, будто он и есть одно большое сердце в ее руках.

И она вовсе не противится, когда Кейд берется за остальные пуговицы на лифе - мелкие пуговички на платье, идущие до самого пояса, белые, как обточенные водой камешки на дне ручья, слишком мелкие для его неуклюжих пальцев, и он на некоторое время полностью сосредотачивается на этом нехитром занятии, сопит, пока не справляется, а затем улыбается ей, гордый собой, когда может снять платье с ее плеч, спустить до талии.
- Ну вот, Бесси, тебе и служанка не нужна - я сам могу тебя одевать и раздевать, наука не хитрая, - эта мысль ему нравится - нравится, что он и правда может за ней ходить вот так, касаться ее кожи, раздевать ее целиком.
Крючки на корсете куда хитрее, но Кейд и с ними справляется, пока корсет не сползает на одеяло , все еще храня изящную форму. Сквозь тонкую нижнюю рубашку просвечивает розово-белое тело и Кейду больше не до улыбок - он осторожно берется за край, тянет вниз рубашку, больше не придерживаемую корсетом, открывая все больше нетронутой солнцем кожи, такой нежной и белой, как сливки на чашке молока, чуть розовеющей под его взглядом.
Это больше того, что он видел когда либо в жизни - больше и как-то иначе, не сравнить с наготой той девки в офицерском борделе под Атлантой, куда Кейд как-то сунул нос, пока они гнали северян обратно к Нью-Йорку. Ни с чем не сравнить - и Кейд отводит в сторону золотистую прядь, прикрывающую грудь, полуслучайно задевая розовый сосок, и ему дышать становится нечем, когда перед глазами такое.
Обнаженные, ничем не прикрытые плечи - и это иначе, чем в комнате у той девки, и иначе, чем если бы Элизабет надела одно из тех платьев, в которых леди танцевали до утра на развеселых балах. Обнаженная грудь, светло-розовая и  нежная, и мягко затененная ложбинка между - Кейд не может справиться с искушением, снова тянет руку, чтобы коснуться этого тела. У него грубые, покрытые мозолями и порезами от инструментов и досок пальцы, и он останавливает движение в полудюйме, стыдясь своей неотесанности, думая, как от него, должно быть, разит потом, а в волосах полно сухого сена.
Но это все же сильнее его, и он втягивает воздух сквозь зубы, тянется, приподнимаясь на локте, чтобы быть ближе, касается ртом горячего плеча, затем груди, уже ничем не прикрытой, даже рубашкой, ведет губами по нежной коже, умещая широкую жесткую ладонь на спине Элизабет, чувствуя как у нее сердце заходится - точь в точь, как у него.
- Правда хочешь? - спрашивает без смеха, едва отстраняясь и глядя ей в лицо. - Я бы хотел на тебя всю поглядеть, Бесси, коли ты разрешишь... На тебя целиком, какая ты есть, и чтобы ты на меня посмотрела, ежели ты хочешь... Хочешь?
Ему хочется на нее смотреть - не только хочется видеть, как она краснеет под его взглядом, как начинает труднее дышать, как будто ей воздуха мало, как у нее в движениях появляется нечто такое, чему он и названия не знает... Мягкая плавность, как будто само тело ему отвечает, на его взгляды и прикосновения.
Хочет, как и говорит, всю ее знать - как она на свет появилась, вот такой, не как леди, не как миссис Уолш, в которую он, наверное, влюбился, еще ее в глаза не видав, парой слов не перемолвившись, а женщиной, которая ему себя дарит, вот так, душой и телом, не прячась от него, от его взгляда и его рук.

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
По его ртом ее грудь розовеет, а щеки так просто пылают, и Кейл целует снова, стараясь дотронуться как можно нежнее, и так же аккуратно гладит ее узкую спину, сдвигая рубашку до пояса и сзади. Кожа у нее мягкая, как шелк, только живой, теплый, и Кейд заходится в этом чувстве, которому и названия не знает. Знает только, что ничего для Бесс не пожалеет - и жизни не пожалеет, а уж тому, кто ее обидеть вздумает, будь то сам Господь Бог...
- Не знаю, голубка, - хрипло выдыхает Кейд, отрываясь от ее груди, поднимает взгляд - в фокусе только лицо Элизабет, покрытое горячим румянцем, только ее сияющий взгляд, а вокруг будто и нет ничего, Кейд даже забывает, где они и что это всего лишь сарай недалеко от подъездной дороги к усадьбе и что здесь любой пройти может.
- Но, может, раз так, то только так и правильно?
Она не его жена - и никогда не будет его женой, до войны о таком и помыслить нельзя было, чтобы мисс Гордон вышла за кого-то вроде Касла, и Элизабет все верно Маргарите выговаривала, но вот сейчас Кейд начинает подозревать, что есть и другое.
Что-то кроме круга и понятий о приличиях - совсем другое, и куда важнее. То, что заставляет мужчину сходить с ума по одной-единственной женщине, будь она хоть трижды леди, хоть трижды жена другого.
Что-то, что важнее всего - и сейчас Кейд и помыслить не может, что может уехать, здесь Элизабет оставив, или ее отпустить от себя.
Никогда, ни за что - как будто он из Иллинойса только к ней к одной в целом мире пришел, и когда они вот так лежат, вдвоем, для него нет этого самого мира, ничего нет.
И он глядит - наглядеться не может, необразованный, неотесанный фермер, у отца которого не было ни рабов, ни денег, чтобы купить рабов. Они сами - и родители, и отпрыски - ухаживали за огородом и животными, растили хлопок, а того и десяти тюков не набиралось, едва-едва, чтобы закупиться инструментами да семенами и немного матери и сестрам на ткань хватало.
Что он знает о красоте, о чувственной эстетике - ничего, но линии тела Элизабет, женщины, которую он желает до ломоты в позвоночнике, кажутся ему совершенными, и кажется совершенной ее белая, нетронутая солнцем кожа, и изящные плечи, и грудь, мягко опускающаяся ему в подставленную руку, увенчанная крупным, светло-розовым соском, отзывающимся на прикосновение его загрубелой ладони.

Кейд тяжело сглатывает - не то даже крыша не спасает от обеденного зноя, не то в другом чем дело - и осторожно переворачивается, укладывая Бесс на одеяло, ложась рядом, чтобы не придавливать ее. Край Библии впивается ему в бок, напоминая о святом, но Кейд, не глядя, отпихивает книгу в сторону, снова касается пальцем груди Элизабет. Разошедшееся впереди и спущенное с плеч платье только мешает - Кейд наклоняется ниже, целуя Бесс под грудью, вдоль выступающих ребер, а сам выдирает рубашку из пояса штанов, торопливо расстегивает пуговицы, стаскивает ее с себя, оставаясь по пояс голым, прижимает ладошку Бесс к своей груди, у самого сердца. Ее белые пальцы выделяются светлым пятном на его смуглой коже, и когда он крепче прижимает ее ладонь к груди, то вновь удивляется, какие тонкие, хрупкие у нее пальцы. Ее светлое предплечье, покрытое тонкими, золотистыми волосками, как золотой сеткой, которую леди иногда в волосы засовывают - и рядом его, куда крупнее, переплетение шрамов, темных жестких волос и проступающих под кожей жил.
И она считает его красивым?
Но Кейд все равно остается без рубашки, тянет ее ладошку к губам, целует пальцы - каждый, придерживая возле губ, прикусывая мягко - хочет всю облизать, что ли, целиком.
После - дойдя от мизинца к до большого пальца, встает на одеяле на колени, берется за расстегнутое платье, тянет еще ниже, пока совсем его не стягивает, откладывает аккуратно в сторону. Ее нижняя короткая рубашка облегает бедра, натянута на животе, и Кейд кладет обе руки ей на бедра, собирает ткань в кулаки, глядя ей в глаза - не знает даже, как сейчас выглядит, каким голодным, не думает, не напугает ли ее его вид.
Тянет - тянет, пока не оставляет на ней лишь панталоны, завязанные на талии.
- Такая красивая, - повторяет снова - больше-то и слов нет.
Берется за завязки, крепко затянутые, дергает льняную ленту...
У нее белые, стройные бедра, золотистые волосы внизу живота, чуть темнее, чем на голове, и у Кейда дыхание перехватывает от того, что он видит - от того, что Элизабет позволила ему смотреть на себя. Это едва ли не больше, чем все остальное  - то, что они делают на кровати в комнате для гостей, куда она ушла спать по возвращении Уилла, чтобы не тревожить ее ночью, и то, что они делают здесь, в сарае, когда она приносит ему обед.
Это едва ли не больше - про то же, но все же совсем про другое.

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
Он едва может оторвать взгляд от ее тела, когда она зовет его по имени - поднимает голову, смотрит ей в лицо, испуганный этой мольбой, которой полон ее голос.
Он обидел ее? Испугал?
Что он знает о леди, если все, что ему известно о женщинах, было подчерпнуто у девчонок, которые его Бесси и в подметки не годились - у девчонок, которые были не прочь прыгнуть в кусты вдоль железной дороги за ленту или пару монет, полученных в лавке за шкуры пойманных на болотах опоссумов?
Парочку первых он рассмотрел как следует - ему не было и семнадцати, тесное жилье в хижине бок о бок со взрослеющими сестрами породило вопросы, на которые требовались ответы - и когда понял, что все эти грубые, неопрятные девицы мало отличаются друг от друга, если задрать им юбки и уложить на спину, дальнейшие исследования проводить перестал, но Бесс - Бесс совсем другое дело, и не потому, что ее платья изящнее, а манеры лучше.
Элизабет другая - и не потому, что говорит грамотнее или живет в усадьбе. Кейд не может объяснить - но она другая, особенная, совсем особенная, и он все думает, что, может, поймет... Однажды поймет, почему так - почему его рядом с ней переполняет нежность и желание, почему ему улыбаться хочется, стоит ей только на него с улыбкой посмотреть.

Она красивее всех, кого он видел - красивее любой девки и любой леди, красивее даже женщин с красочных картинок и открыток, и Кейд хочет смотреть на нее вот так, пока не насмотрится.
Он не видит ни покрытых царапинами и загаром пальцев, ни худобы, выдающей недавнюю болезнь и голод, поселившийся на Юге еще до окончания войны - все это для него часть ее облика, а потому прекрасно.
И хотя она смотрит на него умоляюще, и руками недвусмысленно прикрывается от его взгляда, Кейду никак глаз не отвести - никак не перестать на нее смотреть сейчас, когда она впервые перед ним вот так, ничем не прикрытая, вся как есть от кончиков пальцев на ногах, до прядей волос, рассыпавшихся по одеялу.
- Господь мне свидетель, Бесси, - выдыхает Кейд, едва понимая, что сказать хочет, - и я то же самое чувствую, вот как есть то же самое - как будто горю рядом с тобой, голубка, только это не тот жар, что от настоящего огня бывает, вовсе не тот...
От этого огня нет боли, вот что имеет в виду Кейд - наоборот.
- Но я только того и хочу - только и хочу, что сгореть, лишь бы с тобой, лишь бы на тебя смотреть... Не надо, Бесси, не проси, не закрывайся - я вовек тебя не обижу, разве что по дурости, вовек ничего плохого не сделаю, неужто ты мне не веришь? Неужто думаешь, что я с чем дурным?.. - горячо расспрашивает Кей, выискивая ответ в ее глазах. - Неужто я тебя этим обидел, голубка?
Это одновременно и больше, и меньше того, что между ними уже есть - и Кейд не знает, не умеет понять до конца, что это все для Элизабет, видит только, что она закрывается от его взгляда, прикрывает грудь и внизу живота, но не тянется за снятой рубашкой, не отворачивается.
Он опирается на локоть, свободной рукой гладит ее по щеке, вкладывая всю отпущенную ему нежность, будто к фарфоровой вазе прикасается, к невесомому кружеву в дорогой лавке в Атланте.
- Не прикрывайся от меня, Бесси, дай мне посмотреть на тебя, на то, какая ты красивая, еще краше, чем в самом нарядном платье...
Кейд наклоняется, целует ее в пылающую щеку, в припухшие губы, гладит шею, локоть, прикрывающий грудь, мягко отводит ее руку в сторону, накрывает ладонью нежное тело, чуть сжимает, не в силах справиться с соблазном.
Отрывается от ее рта, целует ниже, в подбородок, в плечо, все настойчивее.
- Коли бы я знал, Бесси, - между поцелуями говорит, - я б с самого Кэмп-Дугласа бегом прибежал, никакая сила бы меня не удержала, ни охрана, ни собаки, ничего...

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
Каждое ее прикосновение к его плечам, к спине, даже самое легкое, в Кейде отзывается горячей волной благодарности. Он целует ее в ответ - в ответ на ее слова, на ее касания, уже забывая, что хотел лишь посмотреть на нее, потому что этого уже недостаточно. Даже этого - смотреть на нее, такую красивую, смотреть, когда она сама позволяет это - уже недостаточно, и он двигается, наклоняется над ней, выгибая шею, целуя ее в подставленное горло, у плеча, слизывая с ее кожи эту золотистую дымку, которой ее тело покрывают солнечные лучи, пробивающиеся между щелями в стенах сарая.
Длинно, мокро - господи боже, она и на вкус сладкая, как персик, и Кейд ведет языком дальше, то целуя, то облизывая, мог бы что-то еще придумать - придумал бы.
Целует вокруг розового соска, больше не спрятанного от него, трогает его языком, удивляясь этой упругости нежной кожи, чувствуя, как она запускает пальцы ему в волосы, как касается затылка, шеи...
Шумно выдыхает, обхватывая губами сосок, как младенец, инстинктивно, наверное, даже глаза прикрывает от удовольствия и от того, как Бесс крепче к нему прижимается всем своим обнаженным телом, как ее живот вздрагивает под его рукой, как вздрагивают бедра, от которых она убрала руку, чтобы обнять его сильнее.
Желание, которому Кейд все не давал воли, накатывает волнами - каждая новая выше, сильнее предыдущей, как будто где-то сдалась плотина и водный поток, до сих пор сдерживаемый, бурля и играя устремился вперед, размывая слишком узкое для него теперь русло.
И Кейд чувствует себя одновременно и руслом и потоком, когда опускается на Элизабет, прижимая ее собой к одеялу, коленом раздвигая ей ноги, чтобы оказаться между.
Тонкие дорогие брюки - для верховой езды, как объяснил ему Уилл, - становятся тесны, Кейд притирается ближе к бедрам Бесс, охваченный этим горячим желанием, таким естественным и правильным.
Она вздыхает - для него это как музыка.
Одеяло шуршит по сену, когда они двигаются - еще один аккорд.
Кейд оглаживает языком ее сосок, отпускает, мокрый и ярко розовый, переходит ко второму - его сводит с ума ее тело, прежде обычно спрятанное под ворохом одежд и слоев ткани но сейчас открытое ему, для его взгляда, рта и рук.
Он ведет ладонью по бедру, заставляя Бесс согнуть колени, давая ей прижаться еще сильнее, и целует ниже - под грудью, вдоль проступающей полоски ребра, нежную кожу на животе, и выпрямляется, приподнимаясь на вытянутой руке, глядя ей между бедер, на золотистый кустик волос внизу, между раздвинутых ног.
Кладет ладонь, тяжелую, широкую, прижимая этот кустик, задевает большим пальцем внутреннюю сторону бедра, выгибает кисть, прижимая основание ладони прямо туда - хочет растянуть это, то, что может смотреть ее и трогать, растянуть, пока совсем невмоготу станет, пока никак больше не утерпеть будет, чтобы как можно больше ее тела узнать, как можно больше ее узнать, не как миссис Уолш, а как женщину, с которой у него то самое, то, что между мужчиной и женщиной бывает.
Лишь бы она только не пожалела, что ему ответила - вот и все, о чем Кейд просит.
Лишь бы не пожалела, что впустила его в дом - и дала так много.
- Я для тебя все сделаю, голубка, - обещает Кейд хрипло, забывая о том, с чего их разговор начался - забывая о том, что есть еще Уилл и его слово Уиллу. - Лишь бы ты не пожалела, Бесси, что...
У него и слов не хватает - о чем пожалела? О том, что полюбила его? Что на его любовь ответила?
- О том, что дала мне любить себя лишь бы не пожалела, - с трудом находит слова Кейд, глядя на нее - жадно, запоминая каждую деталь: румянец на щеках, пряди волос золотым нимбом вокруг головы, красные припухшие губы, которые он всю жизнь целовать хочет, блестящие как вишневые ягоды соски на розовеющей груди, белые нежные бедра, раздвинутые для него...
Он и не умеет нежным быть - а потому и не торопится, хочет, чтобы ей все как можно лучше, как можно слаще было.
- Что мне сделать, голубка? - спрашивает, как будто она знает - как будто леди такому учат, но вдруг - что он на самом-то деле о леди знает, и уж точно не о том, как их любить, не у Уилла же ему спрашивать. - Как мне сделать?

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
Кейд в том, что они делают, ничего дурного не видит - он вырос в куда большей тесноте, в условиях, где предметы гардероба сушились прямо возле дома, а сестры нередко сновали по дому в одних только сорочках и панталонах, так что понятия о приличиях у них с Элизабет различаются, да и потом, разве они с Элизабет не все равно, что одно целое?
И ему хочется на нее смотреть вот так, без одежды, хочется трогать ее тело, ласкать и гладить, не довольствуясь открытыми кистями рук и губами. Хочется еще больше - и смотреть, и трогать, и если ему это приятно и ей приятно - то что в этом плохого, что неправильного?
Одно только его и тяготило - что он у Уилла жену отбирает, но раз Уилл не против, раз Уилл сам ему Элизабет отдал и заверил, что так все и должно быть, то Кейд об этом больше и не думает: Уилл настоящий джентльмен, и, может, в чем-то он не больно разбирается, то вот во всех этих сложных вещах вроде приличий и прочего Кейд привычно на него полагается, уверенный, что тут ему Уилл сто очков вперед даст.
И раз уж никакой между ними обиды из-за любви Кейда к Элизабет нет, то Кейд про это и думать перестает - значит, все правильно.
И когда он к Элизабет в гостевую спальню приходит, и когда она к нему в этот сарай - все правильно.
И когда она к его ладони прижимается, вся навстречу подаваясь, раскрываясь, Кейд так и понимает - еще до ее ответа понимает, что она не жалеет, сейчас не жалеет.
И тоже хочет на него смотреть - и для него это лучшее доказательство, главное доказательство, потому что в нем это желание огнем горит, смотреть на нее и трогать, и то, что она на его желание отзывается своим таким же...
Ничего дурного, потому что только так и правильно - потому что они друг для друга и вот так тоже, и это кажется Кейду таким естественным продолжением того, что он к Элизабет чувствует, что он, даже попытайся ему кто объяснить, все равно не понял бы, о каком грехе речь идти может, если он так сильно, так крепко ее любит, что жизнь готов за нее отдать, не задумываясь.
Только одного не может - отпустить ее.

Он снова ее целует - в закрытые веки, в припухшие губы, горячие и сладкие будто мед, гладит между ног, там, где она к нему сама поближе притирается, с удивлением чувствуя выступающую влагу на ладони, будто росу на цветке.
Откатывается в сторону, не обращая внимания на колкое сено под спиной и плечами, неуклюже ковыряется у пояса, расстегивая мелкие перламутровые пуговицы на светлых брюках, в которых Уилл до войны на пикники ездил. Потом бросает, садится, хватается за сапоги, стаскивает не без труда с ног, шевелит намятыми в слишком узких колодках пальцами - сапоги вот Уилла ему не совсем подходят, одна беда, но его собственные, в которых он из Иллинойса дошел, совсем развалились, ему и так приходилось приматывать подошвы веревками...
Наконец Кейд справляется с брюками, следом очередь кальсон - тонких, немного ниже колен, и он развязывает завязки на спине, чуть медлит, бросая на Элизабет короткий взгляд - не передумала ли?
Она женщина замужняя, все так, но Кейд помнит, что когда он ее впервые брал, она будто и не понимала, что делает - и не понимала, что он делает, но углубляться в эту тему ему не хочется, не хочется расспрашивать, как у нее с Уиллом что было, вообще про это даже думать не хочется, забыть бы об этом вовсе, так что он немного беспокоится - вдруг леди такое вообще нельзя, все, что между ними происходит, совсем нельзя?

Ему природная стыдливость вообще не слишком свойственна - другое детство, другое воспитание, да и война и последующее заключение в лагере для военнопленных под Чикаго наждаком прошлись по чувству стыда, поди постыдись, когда тебя вши чуть ли не заживо пожирают, а на сотню человек один барак и выгребная яма по соседству - но сейчас Кейд совсем иначе воспринимает собственное тело.
Думает, понравится ли он Элизабет - хотя бы чуть-чуть, не говоря уж о том, как она ему нравится.
Думает, может, ей было бы приятнее, походи он больше на Уилла - породистого, с небольшими ступнями, длинными пальцами и узкой спиной, почти по-женски изящной.
Его, Кейда, никто бы красивым не назвал - и называл, никто, кроме Элизабет, и он бережет ее слова у самого сердца, хотя и знает, что не красив - спина в шрамах от порок, плечи слишком широкие, волосы по всему телу, загар, выдающий в нем не-джентльмена еще быстрее, чем манеры, которым можно обучиться, или неумение читать...
Но ему все равно хочется, чтобы Элизабет на него посмотрела - и тревожно, и хочется, хочется убедиться, что он ей не отвратителен, даже вот так, при свете дня, целиком голый, что ее не оттолкнет его тело.
- Посмотри на меня, голубка, - требует Кейд, когда остается совсем голым, и ждет с волнением, которое его самого удивляет.
Берет ее за руку, кладет себе на живот - и от этого прикосновения желание еще сильнее становится, горячее, дикое какое-то, но Кейд заставляет себя сдерживаться, приподнимается на локте, глядя на Элизабет, выискивая в ее лице... что-то. И сильнее прижимает ее пальцы к своему животу, шумно выдыхая, как будто она его ударила.

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
Кейд с напряженным вниманием ждет - сам не знает, чего, любой реакции ждет, надеясь только, что не оттолкнет Элизабет всем этим, тем, чего от нее захотел.
Не оттолкнет своей прямотой - хотя, вроде бы, она прощает ему и прямоту, и неотесанность.
И Кейд смотрит ей в пылающее лицо, на то, как она облизывает губы - между ними на миг показывается розовый язык, белые передние зубы, похожие на жемчуг...
И ему еще горячее становится, как будто у него внутри солнце, а затем Бесс вторую руку тянет, и ему кажется, что она сейчас его коснется - но она кладет руку ему на бедро, и у него мураши по всему телу идут, а кожа под ее рукой будто плавится, под ее рукой и под ее взглядом.
И вот сейчас, он думает, она его оттолкнет - у него на бедре длинный шрам, уже заживший, белый и узловатый, след от штыкового ранения. Штык вскользь прошел, распорол бедро только, мясо и жилы, но даже хромоты не осталось, но выглядит уродливо, и Кейд и сам знает, что вся его шкура в шрамах, он будто своевольный ниггер с плантации, но Элизабет как и не замечает - гладит его и гладит, пошире расставляет пальцы, и взгляда не отводит, рассматривает его как есть, а потом говорит, что он большой, сильный.
Что он ей хорошо делает - вот что она говорит.

Кейд сопит, весь переполненный этим ее признанием - смотрит ей в лицо, когда она на него глаза поднимает. Не знает, чего ей стоит это - все это, и лежать перед ним вот так, голышом, и его самого трогать, и говорить то, что она ему сказала, но чувствует, что дорогого. Видит, как она взволнована - и ему будто от этого еще горячее, от того, что она тоже на него смотрит, от того, что говорит, что ей с ним хорошо.
Раз хорошо - значит, правильно, думает Кейд. Значит, так и нужно.
- Бесси, я тебе никогда дурного не сделаю, милая, лучше мне прямо на этом самом месте сгореть, - горячо заверяет ее Кейд, тянется к ней.
Накрывает ладонью грудь, чуть сжимает, еще ближе подтягиваясь, целует в шею, в плечо, в губы, охватывая затылок, идеально помещающийся ему в руку.
Невозможно дольше терпеть - особенно когда она так близко, когда сама говорит, что ей с ним хорошо.
Кейд укладывает ее на спину, устраивается сверху, продолжая целовать, не отпуская губы, толкаясь в ее язык своим так же, как ниже толкается своим естеством ей между ног.
У него голова кругом от того, что она ему позволила - от того, что она вся голая под ним, даже сорочки между ними нет, ни нитки, ни куска ткани. Голова кругом от ощущения ее тела так близко, от того, как она шире бедра разводит, впуская его - и какая горячая и мокрая под ним, и как выгибается, чтобы еще ближе быть, грудью к его груди, животом к его животу, бедрами вокруг его бедер.
- Ох, Бесси, - выдыхает Кейд, когда они будто одним живым существом становятся, когда ему начинает казаться, будто у него сердце в живот провалилось и там стучит аж заходится, - любимая моя Бесси...
Они еще не дошли до Песни песней, но спроси кто Кейда - он бы сравнил груди Элизабет со спелыми персиками, живот с белым шелком, а ниже - с лилией, чуть тронутой росой, волосы ее с золотом, а губы с кораллами, а себя назвал бы счастливейшим из мужчин, и если Кейду и есть, чем гордиться после поражения в этой чертовой войне, так это тем, что Элизабет Гордон его полюбила и ему всю себя отдает, и вот так, телом, тоже, потому что для него и нет сокровища ценнее.
И эта мысль - мысль об обладании - еще чего-то добавляет особенного, и Кейд движется размашистее, сильнее, не встречая сопротивления, потому что вот так ярче, полнее всего это чувствует: Элизабет принадлежит не Уиллу, а ему, так же, как он сам ей принадлежит, и дело не в том, жена она ему или нет, а в том, что иначе разве бы могло им быть вот так?
И что с каждым разом он ее все сильнее хочет, и то, что помыслить не может, чтобы им расстаться - даже если бы Уилл вдруг передумал, решил его прогнать.
И Кейд это все словами выразить не может - слишком сложно, да и о таком разве говорят - поэтому иначе Элизабет это рассказывает: поцелуями, руками на ее теле, тем, как в ней двигается.
Никто ему больше не нужен - никто, кроме нее.

[icon]http://sh.uploads.ru/PFTYo.jpg[/icon][nick]Кейд Касл[/nick][status]белая голытьба[/status]
Сегодня все иначе - Кейд не знает, отчего, но сегодня Элизабет не так нервничает, куда смелее его касается, гладит по плечам, по шее, по затылку, притягивая его к себе ближе, смелее и откровеннее, и сгибает ноги, еще теснее к нему прижимаясь, впуская его еще глубже в себя, как будто и правда хочет с ним одним целым стать, и на него это тоже действует, он все больше хочет, все жаднее ее обнимает, целует, вжимаясь в нее бедрами, вбивая в сено, все сильнее, все быстрее...
И она рвано дышит под ним, но отвечает ему, не лежит безответно, а отвечает, и Кейду это как мед, как сладость настоящая, когда она стонет, но не от боли, потому что не отстраняется, наоборот, еще сильнее к нему прижимается, и снова стонет, да так, что у него голова кругом от этого стона, и он забывает, что есть еще что-то кроме них двоих, что есть еще целый мир, потому что что ему сейчас за дело до этого чертового мира, никакого.
Ну и Элизабет вдруг вскрикивает - не стонет, а вскрикивает, обхватывает его за плечи с такой силой, какой он от нее и не ждал, и там, внизу, тоже обхватывает, крепко, что ему еще лучше делается, что все вот это напряжение скопившееся как будто выход находит...
И он тяжело дышит, вбиваясь в нее, и сено гасит инерцию их движения, а Бесс расслабляется под ним, но гладит по плечам не перестает, и чувствуется, чувствуется, что ей в радость - что ей хорошо, как она и сказала. Что он ей хорошо делает - и что ей хорошо от того, что они вместе делают.
И Кейд кончает, благодарно ей в мокрое плечо лбом утыкаясь, жарко выдыхает, пока его всего перекручивает, сладко так, как будто по каждой мышце приятный огонь проходится, через все тело.
А потом поднимает голову, смотрит ей в лицо, покрасневшее, шальное, смотрит внимательно, как будто хочет запомнить ее вот такой на всю жизнь - отдающейся ему с радостью, признающейся в любви, по имени его называющей.
Мог ли он подумать. Мог ли представить.
А еще стыдился того, как хотел ее в те первые дни - стыдился, гнал от себя эти мысли, старался даже не смотреть на нее, а сам все вспоминал мягкость ее тела без корсета под мокрой тканью платья, когда она без чувств у колодца лежала.
Больше не стыдится - раз его Бесси это в радость, раз она не отталкивает его из-за этого, то и ему стыдится нечего. Может, она и жена Уилла, но Уилл сам ее ему, Кейду отдал, и теперь все так - как если бы она вдова была и наново замуж вышла, но при живом муже.
И Кейд еще дальше выкидывает мысль, что даже вдовой миссис Уолш - бывшая мисс Гордон - не приняла бы предложение кого-то вроде него, пусть у него даже хватило бы смелости такое предложение сделать, до войны бы не приняла, но сейчас все иначе, и может он и не подходящая ей партия, но она его выбрала, она его полюбила и для Кейда это больше значит, чем любые официальные церемонии.
Она его - вот что важно. Его по-настоящему, совсем не так, как Уилла - по-настоящему она Кейду принадлежит, и ему отдается вот так, исступленно, сводя его с ума.
- Моя сладкая нежная Бесси, - бормочет Кейд ей в шею, целуя куда-то в жилку, заходящуюся пульсом. - Только моя, моя драгоценная...
Если жениться, вдруг приходит ему в голову, то только так - только на ней. Ни с кем больше он себя не видит, никого не хочет - что ему до всех этих соображений, что жена должна быть крепкой, чтобы на огороде и по дому ее хватало, да с приданым, если он только ее перед собой видит и всю жизнь хочет видеть.
Пусть Элизабет никогда больше на плантацию не придет, пусть ни единого сорняка не выполет - Кейду только за счастье это, и если бы он мог, он бы осыпал ее золотом, накупил бы красивых тканей на платья и коляску открытую, кормил бы ее сливками и беконом, мороженым - он про него от Уилла слышал - и шампанским, вот как сильно он ее любит.

Он приподнимается, чтобы не слишком уж на нее давить, перекатывается на спину, подставляя живот легкому ветерку, чудом заплутавшему в сарае, смотрит на стропила, вокруг которые кружится золотистая дымка. Тянет Бесс к себе, устраивая на плече, наслаждаясь ее легким весом на руке, гладит по щеке, отводя пряди, по груди, такой мягкой да нежной, будто пирожное, по бедру, второй рукой касается ее подбородка, губ, горячих, опухших, ярко-красных, будто бусы его матери, которые та только по праздникам надевала и которые отец позже пропил.
- Я никогда тебя не оставлю, Бесси. Никогда не дам никому тебя обидеть, ежели что, и никогда не оставлю. Я не знал, что так бывает, и не думал даже, что у нас с тобой так быть может, но за это я даже души не пожалею, любимая моя, ничего не пожалею - ты меня только не гони, даже если разлюбишь, позволь тут остаться, на плантации работать или еще что, мне и глядеть на тебя издалека довольно будет...
Врет, конечно - не будет. Не может ему больше быть довольно просто глядеть на нее издалека - и уж точно не после сегодняшнего - но Кейд думает, что если выбирать из того, чтоб совсем ее не видать, или видать издалека, то уж лучше второе.
И он все гладит ей губы, стараясь ласковым быть, ведет загрубевшим пальцем по контуру верхней, потом к нижней губе спускается - никогда, думает, ничего красивее не видел. Никого и ничего красивее, чем Бесс - вот такая, без единого клочка ткани, с растрепанными волосами, раскрасневшаяся и со сбитым дыханием. Всего ему прекраснее она кажется - неужели Уилл этого не видит? Неужели не понимает?