Глава 1

Над городом медленно, величественно плыли цеппелины, и небо, небо исчерченное полосами багрового, желтого и фиолетового, служило фоном для их мрачных силуэтов.
Когда парад, гремящий литаврами по главной площади столицы, сменило шествие, а первые такты Тангейзера устремились вверх, вслед за факельными искрами, Меттерних, задремавший было прямо в бархатном кресле под марширование ветеранов, проснулся. Если кто и обратил внимания на дремоту члена Триумвирата прямо на высокой платформе, под полотнищем, с которого гордо озирал площадь тысячелетний орел, ему хватило ума не подать вида: в бокале Меттерниха было достаточно вина, вышколенная обслуга стояла позади, в четырех шагах от кресла.
Доносящийся до платформы гром оваций начал стихать. Ветераны прошли, а шествие Претенденток приветствовали куда более сдержанными, нежными аплодисментами, вливающимися в увертюру оперы. Меттерних утер нитку слюны, тянущейся до железного креста на воротнике, выпрямился, разглядывая стройные ряды тонких, высоких фигурок, вскинувших над головой руки с факелами. Шествия Союза чистокровных немецких девушек, которое традиционно завершит празднование годовщины Великой победы, с нетерпением ждали все: и номенклатура, и зеваки на площади. Чеканный шаг, округлые формы, чистые, восторженные лица — это зрелище являлось видимым подтверждением того, что сбылось все, обещанное в свое время Канцлером, поднявшим на восстание чистокровных магов, недовольных положением дел в государстве. Или, почти все.
Наведя на шествующих монокль, Меттерних погрузился в разглядывание высоких грудей, рвущихся на свободу из-под стягивающей их парадной белоснежной формы. Блестящие локоны, блестящие глаза, губы, полуоткрытые в восторженном предвкушении — первые ряды этой ослепляющей женственности достигли брачного возраста и шли к своему новому статусу — статусу матерей нации.
Меттерних отпил из бокала, опустил монокль, откидываясь на спинку кресла. Шестнадцать лет самым взрослым из этих девиц и семнадцать лет победе, принесшей Магической Германии порядок и процветание.
Еще семнадцать лет к его пятидесяти годам, а именно столько ему было, когда война, забравшая у Германии четыре года и сотни сыновей, закончилась. И эти семнадцать лет он потратил на то, чтобы перестать быть тем, кем был — рейхсфюрером Рихардом Меттернихом, правой рукой Канцлера, командующим Западным внутренним фронтом, Кровавым Слепцом.
Из толпы внизу послышался свист — одиночный, резкий, разрушающий эротическое очарование Вагнера. И следом, почти сразу же, отрывистые команды. Наглеца поймает Служба безопасности, и уже к утру он будет отправлен на исправительные работы.
Меняя позу, Меттерних неуклюже дернулся и тут же поморщился от боли. Даже выпитое вино с морфием, усыпившее его почти на все время парада, мало помогло, сказывалось долгое сидение. Под прикрытием камчатой скатерти он опустил руку на правое бедро, ощущающееся чужим, застывшим, будто бревно под тонкой тканью, попытался размять сведенную мышцу. Пойманный взгляд какого-то юнца из охранки, полный брезгливой жалости, остудил порыв.
Меттерних неторопливо махнул рукой, и за его плечом тут же вырос Вильгельм Колль —находчивый малый, никогда не встававший к Меттерниху со стороны отсутствующего глаза.
— Кто это, — Меттерних подбородком указал на офицера, уже исправно глазеющего на шествие.
— Никто, рейсхфюрер, — последовал быстрый ответ.
— Убрать.
Колль снова исчез среди алых драпировок. Меттерних откинулся в кресле и постарался игнорировать нарастающую боль в бедре, по-прежнему не обращая внимания на второго члена Триумвирата, сидящего по другую сторону от пустующего уже два года кресла Канцлера. Снова подняв монокль, он принялся изучать первые ряды девиц, и его худое, костистое лицо исказил нервный тик. Пустая глазница, прятавшаяся под плотной черной повязкой, заныла.
Наверняка, ныли, еще как ныли в этот момент и спины тех, кто стоял на трибуне, но ниже (во всех смыслах). Но Леон Кёниг, начальник Департамента Безопасности Нации, прекрасно знал, чем чревато оборачиваться. Там, над платформой Временного правительства, уже два десятка лет, с самой войны, цепляясь за тот кусок власти, который им удалось вырвать, располагался Триумвират. Уже привычно пустующее кресло Канцлера на небольшом возвышении, хромой и одноглазый Меттерних, получивший в кулуарах прозвище «Нарбенгезихт» (лицо со шрамом), чьи заслуги в боях уже стерло время из воспоминаний мирного населения, и Вернер, хлопотливый, вечно потный толстяк с мучнисто-белым лицом. От этих двоих, взявших в клещи пустое кресло, сейчас зависела судьба страны — Триумвират имел право наложить вето на любые решения Временного правительства. Резкий нрав Меттерниха, как и ядовитая паранойя Вернера, уже достаточно встали поперек горла главе Временного правительства, Генриху фон Борхерсту, чьей протекцией пользовался Леон. Триумвират, отживший свое, неуклюжий, лишний, допотопный орган, застрял в прошлом. Это знали все. Но даже сама мысль об этом, не высказанная, но подуманная не в том месте и не в то время, каралась смертной казнью. Это тоже знали все. Поэтому самые умные гнали от себя такие мысли, а самые талантливые изображали спинами, подставленными под взгляды Триумвирата, восторг и почтение.

Застыв олицетворением торжества, Леон мысленно обращался к фон Борхерсту, репетируя очередное воззвание — Первому Отделу надлежало увеличить финансирование, на сей раз вдвое, и сейчас, после празднования годовщины Победы, роскошного  в своем великолепии, ему стоило найти новый источник красноречия, чтобы убедить фон Борхерста принять вопрос увеличения финансирования в повестку ближайшего же заседания.
Леону не было и сорока — тридцативосьмилетний, подтянутый, потомок аристократической семьи, возводящей свое имя к древнегерманским князьям, наследникам Великой Римской Империи, он чувствовал себя хозяином положения, уверенно преодолевая ступень за ступенью карьерной лестницы. Да и шутка ли сказать — ему еще и сорока нет, а он уже получил должность начальника Службы Безопасности Нации, подчиняющейся непосредственно Временному Правительству. В его руках сосредоточена власть над всей силовой махиной Великого Рейха, за исключением армии, его подпись стоит на всех расследованиях и приговорах, в его ведомстве Нурменгард. По его слову десятки отрядов хорошо обученных магов отправятся в указанное место, не рассуждая, не задавая вопросов, не сомневаясь, и фон Борхерст, без сомнения, учитывал это, оказывая всяческую протекцию Леону.
Кёниг не сомневался — глава Временного Правительства вынашивает план военного переворота, план смещения Триумвирата, а потому ему нужна Служба Безопасности и ее начальник. Не сомневался Кёниг и в том, что, случись неудача, фон Борхерст немедленно отречется от него, а потому знал: если он решится сыграть в эту шахматную партию между Триумвиратом и Временным Правительством, он должен тщательно рассчитать свой риск и не допустить поражения или предательства.
Он знал, что пока может рассчитывать лишь на статус ладьи, и давно работал над тем, чтобы получить большую маневренность.
Успешный во всех смыслах — его Лицензия, выданная шестнадцать лет назад, не прерывалась и не отзывалась, — Леон ожидал повышения до штандартенфюрера. Но и административная должность приносила свои плоды: военнизированность Рейха, поддерживаемая ностальгирующим Триумвиратом, должна была уступить место новому строю, и Кёниг считал себя достойным занять кресло в Совете Временного правительства, когда Триумвират падет. А потому не собирался действовать, не получив от фон Борхерста твердых гарантий, что его усилия будут вознаграждены по заслугам.

Сейчас, наблюдая за тем, как по площади шествуют девушки из Первого Поколения в своих белых, тонких, форменных платьях, Леон довольно улыбался: Адалине не уйти от разговора, а в его исходе он не сомневался.
Вздернув повыше квадратный — плакатный — подбородок, он расправил плечи, зная, как эффектно смотрится сейчас на трибуне и как эффектно будет смотреться на первый страницах завтрашних утренних газет: цвет нации, Леон Кёниг, начальник Службы Безопасности Нации, отвечающий за покой и порядок на всей территории Рейха.
Свист из толпы, сдерживаемой полицейскими, привлек его внимание. Густые светлые брови сошлись над переносицей, взгляд заледенел. Со своего места Леон высматривал нарушителей торжественного момента, но наталкивался лишь на парадную форму полицейских, безуспешно выискивающих свистевшего.
Людское море, размахивающее флажками, аплодирующее, покачивающееся в такт величественным звукам оперы, не выдавало своих секретов, скрывая преступника.
Леон убедился, что меры приняты — лейтенант Бауэр отсалютовал ему снизу, развернул на поиски нарушителя еще троих полицейских. Бауэр не хуже патрона знал, что малейшая ошибка в день празднования годовщины Победы будет стоить ему лейтенантских нашивок, и на него можно было положиться: не было в Германии человека, готового защищать установившийся порядок неистовее, чем Отто Бауэр. Это качество нравилось Леону, и оно же сулило Отто смерть: тот не принял бы участия Службы Безопасности в заговоре против Триумвирата, чего бы Кёниг ему ни сулил.  Что ж, автомобильная авария или гибель в нелепом трагическом происшествии затыкает даже те рты, которые не заткнуть золотом или наградами.

Кресло пустовало третий год.
Музыка над площадью наливалась гремящей силой, заглушая и крики граждан, и осторожный шепот верных соратников по партии. С другой стороны, в этом же был и очевидный плюс: подслушать, о чем говорили между собой стоящие на Трибуне, было невозможно.
Оберштандартен Адалина Вигберг не снисходила до шепота и разговоров. Она считала, что всему свое время. Поговорить можно и потом, для этого и будет устроен прием в Рейхе для высших лиц, а сейчас следует представительствовать, потому что завтра утром их фотографии будут во всех газетах, и своих, и иностранных, и лучше, чтобы лицо у тебя при этом было строгое, радостное. Преисполненное торжественностью момента и любви к Канцлеру. Это давалось Адалине легко, да и газетчики ее любили — вписывалась она в образ молодой нации, имея подходящую биографию (присоединилась к делу Канцлера в первый же год войны, безупречная родословная) и вполне презентабельные внешние данные. Высокая, стройная, строгая, с узнаваемой гладкой волной коротких волос, оберштандартен хорошо смотрелась и на плакатах и на колдографиях. А еще лучше на личных встречах, когда могла заражать собеседника своим неподдельным энтузиазмом и целеустремленностью в том, что касалось Программы. В том, что касалось чистоты крови.
Вся жизнь Адалины Вигберг была просчитана Адалиной Вигберг до мелочей. Даже революционно-смелая для того сложного времени программа искусственного отбора была ей создана и продумана гораздо раньше, еще при прежнем режиме, но в нужный момент она появилась перед Канцлером и получила поддержку Триумвирата.
Каждая женщина нации, допущенная к Программе, обязана выносить и родить столько детей, сколько сможет выносить и родить, но не менее одного.
Каждый мужчина нации, допущенный к Программе, должен зачать столько детей, сколько сможет зачать, но не менее одного.
И нет большего стыда, большего позора, чем оказаться «бесполезным».
Не учла умная, дальновидная, проницательная оберштандартен только одного. Того, она сама может оказаться в числе этих «бесполезных». Через два месяца ей исполнялось тридцать пять лет, крайний срок для того, чтобы исполнить свой долг перед нацией, после чего Лицензия ее обнулится. Конечно, ее не отправят на рудники, учтут прежние заслуги, но с должности снимут и отправят в какой-нибудь глухой угол, подальше, с глаз долой.
Словом, два месяца. И понимающие улыбки коллег из Министерства, и недобрый, оценивающий взгляд Рихарда Меттерниха, словно размышляющего, сгодится ли его протеже еще на что-то, или эту фигуру уже можно убирать из Большой игры, ее очень нервировали. От этих мыслей зябко было Адалине в ее черном форменном мундире, но стояла она с прямой спиной, иногда приветственно поднимая руку, с нетерпением дожидаясь Шествия Претенденток. Хотя и Шествие ветеранов было величественным и внушительным. Лица тех, кто сражался бок о бок с Канцлером и победил, уже были покрыты морщинами, в волосах – седина, но сияли, сияли ордена и медали в ярком, жестком свете факелов. И военная выправка, и чеканный шаг. Адалина с трибуны видела, как невольно утихла толпа, как прекратились смешки и разговоры. Как накрыл потом толпу гром аплодисментов.
Это правильно, это хорошо.
Шестнадцать лет — долгий срок. Многие уже успели не только забыть, за что сражалась нация, но и, страшно сказать, подвергнуть сомнению все деяния Канцлера. Начались вопросы: а нужно ли было? А нужно ли было вот так, жестко и бескомпромиссно? Адалина до сих пор была уверена, что да. Нужно.
И, как свидетельство того, что нужно, сразу после торжественного шествия ветеранов начался парад Претенденток.
Тут уже оберштандартен позволила себе улыбнуться. Тут она имела право улыбнуться, потому что эти шестнадцатилетние девочки, такие красивые, сильные, чистые, были результатом той самой Программы, которую она создала.
На трибунах произошло понятное оживление. Те из них, что признаны готовыми к зачатию, сегодня обретут своих первых партнеров из числа номенклатурной верхушки. Сумеют угодить, а, главное, забеременеть — и их будущее обеспечено. Им не грозит распределение, им не грозят Общие дома, куда мужчины и женщины приходят по Лицензии. О нет, Нация и Канцлер не диктовали своим гражданам, кому с кем жить. Но кому от кого рожать, да, и очень жестко. Только так можно было создать новое общество, свободное от прежних недостатков.
И первые ласточки этого нового общества, Первое Поколение, шли с факелами в руках, маршировали перед трибуной – юные и торжественные, преисполненные осознанием важности момента.
Адалине не надо было смотреть на своих коллег, она и так чувствовала, как вокруг нее стало расти напряжение, чисто мужское, тяжелое напряжение. Взгляды цепко оббегали ровные шеренги, останавливались на обнаженных ногах, на летящих коротких белых юбках, на воротниках, открывающих трогательные девичьи шеи. И вряд ли они в этот момент видели в них производительниц, способных выносить для нации детей — таких же красивых и крепких как они сами. Но это не важно. Когда будет нужно, каждый из них убедительно сыграет свою роль.
И все же… оберштандартен вцепилась крепче в деревянный поручень трибуны. Два месяца.
У нее всего два месяца. И она — не они, она не одна из этих шестнадцатилетних красивых девочек, у которых все впереди.
Но и они — не она.

Столица ликовала — и к общему ликованию присоединял свой голос Эрик Меттерних, сын члена Триумвирата, рожденный еще до введения Программы в несчастливом, но стабильном браке. Он редко пользовался славой отца, рейхсфюрера Рихарда Меттерниха, истово веря в основной принцип нового строя Великого Рейха: каждому воздастся по заслугам. Его детство пришлось на самые, пожалуй, трудные годы: войну и последовавший за ней год беспощадного установления режима. Когда Германия одержала победу, ему едва исполнилось шесть, он был из того поколения детей, которое отправилось прямиком в едва отстроенные наспех школы, стоило лишь континентальной Европе подписать капитуляцию. Его поколение было первым, воспитанным в духе нового порядка — он и его одноклассники первыми прижимали к груди руку, повторяя за наставником слова клятвы. И даже спустя шестнадцать лет он все еще верил каждому слову, звучащему с трибун, и, смешавшись с жителями столицы, не требуя для себя особого отношения, наслаждался парадом, хотя день на ногах после недавней контузии сказывался.
Как шутил его лучший друг, оставшийся в части, когда в последний раз пришел навестить его в полевой госпиталь перед отправкой в столицу, военное дело — проклятие семьи Меттернихов. Эрик смеялся, в том числе из-за того, что война была хобби шести последних поколений Меттернихов, и он подходил для военного дела, он был рожден для него.
Годы физкультуры, обязательной для каждого с пяти и до шестидесяти лет, неуловимо изменили внешний облик нации, и Эрик был зримым подтверждением успешности курса, выбранного Канцлером. Чистая кровь стала не просто словами —  ее воплощением должны были быть сильные, красивые маги, и это новаторская, шокирующая завязший в нелепых принципах терпимости мир, идея, стала тем самым краеугольным камнем, который помог Германии оправиться, вновь бросить вызов врагу и прийти к победе.
И, не собираясь пускать дела на самотек, ученые Рейха взялись за дело: евгеника стала наукой номер один, и даже Эрик — высокий, атлетически сложенный, быстрый и умный, — признавал: придет время, когда высшие, лучшие показатели станут стандартом, а каждый чистокровный маг —  воплощением арийского превосходства.
И оттого-то он так рьяно приветствовал шествие девушек, того самого Поколения, заботливо выпестованного в Первом отделе. Светловолосые, темноволосые — все они казались богинями, явившимися из Асгарда: мышцы перекатывались под атласной тугой кожей бедер, едва скрытых белыми юбками, руки идеальной формы высоко держали факелы, не выдавая усталости. Ряд за рядом, от самых старших до совсем еще девочек, дочери Нации шагали по площади, чеканя шаг, купаясь во всеобщем восхищении.
Эрик смотрел, затаив дыхание, не замечая, как толпа вокруг пихает и толкает его локтями, взбудораженная, хищная.
Кто-то засвистел. Полицейский тут же кинулись разыскивать виноватого, бодро расталкивая собравшихся на парад. Но даже возбужденные сверх всякой меры марширующими девушками и ощущением собственной власти, они все же унимали энтузиазм, завидев черную форму Эрика и сверкающий рыцарский крест на груди. Обходили его. А какой-то юноша, едва ли не младше самого Эрика, взял под козырек, узнав горделивый профиль — Эрик Меттерних удостоился передовицы и в «Вестнике Рейха», и в «Германском пророке», и его колдография, улыбающаяся чуть устало и уверенно, вырезанная из газет,  украшала не только пивные, но и многие полицейские отделения.
Эрик отступил, пропуская исполняющих свой долг полицейских, протиснулся в задние ряды, напиравшие вперед не то, чтобы поймать зрелище удаляющихся девушек, не то чтобы удостовериться в жестоком наказании, которое получит свистнувший.
Выбравшись из толпы, он передохнул, закинув в рот леденец — на границе он пристрастился к курению, и эта привычка, не подходящая представителю Тысячелетнего Рейха, его смущала. Сигарета-две за тянущуюся, будто бесконечно ночь, скрашивали стояние в наряде, ожидание в окопе. Но здесь, в нарядно украшенной столице, где стычки на внешних рубежах становились всего лишь подтверждением того, что Великий Рейх занял подобающую ему нишу, здесь он стыдился закурить, стыдился того, что этим сразу же выдаст свое несовершенство, уподобится тем, кто не жил Идеей.
На столицу спускалась ночь. Вдали послышался рев моторов: за старшими девушками прислали автомобили, чтобы отвезти их в Рейхстаг, и платформа, где находился Триумвират, уже опустела. Ему тоже следовало поторопиться, его ждали на торжественном приеме, и опоздание было бы плевком в лицо всем, включая отца.
Эрик определился с направлением, двинулся к стоянке служебного транспорта, ускоряя шаг —  он непростительно удалился от мест для номенклатуры, выбирая себе точку обзора, да еще задержался, наслаждаясь чувством единения с толпой, и теперь быстро хромал в нужную сторону.
— Герр Меттерних! — приставленный к нему на все время отпуска шофер, рослый парень в кипенно-белых перчатках и сверкающей фуражке, явно не находил себе места. Его начищенный фолькскваген в жалком одиночестве стоял под фонарем, ожидая пассажира, и Эрик, испытывая стыд, замахал рукой шоферу, показывая, что видит его.
— Герр Меттерних, опоздаем!
Шофер нырнул на водительское место, заводя мотор, но тут же вспомнил о своих обязанностях, снова выскочил из автомобиля, распахнул заднюю дверь перед приближающимся Эриком, едва не приплясывая от нетерпения. Едва ли герру Меттерниху, оберштурмфюреру, герою последней стычки с поляками, сыну рейхсканцлера, прозванному в газетах «Гордостью нации», стоило волноваться о том, что его уволят за опоздание, и это наполняло рот шофера горечью.
Эрик ввалился на заднее сиденье неуклюже, будто куль с мукой, едва успел убрать ноги, и шофер тут же захлопнул дверь с такой силой, что автомобиль мягко закачался на рессорах. Выпрямляясь, Эрик бросил взгляд в зеркало заднего вида и поймал недовольство шофера.
— Я придумаю что-нибудь, Ганс, — попытался он исправить ситуацию, но его слова потонули в реве мотора. Фольксваген сорвался с места, чтобы нагнать кортеж.
— Ганс!  — крикнул Эрик, подаваясь вперед и тряся шофера за плечо, обтянутое униформой. — Езжай коротким путем, через мост. Там движение перекрыто, но у нас правительственные номера, нас пропустят. Зато срежем вокруг парка.
Шофер дернулся было, но тут же расслабился, закивал, глядя в зеркальце благодарно и весело.
Мир был восстановлен и Эрик откинулся на сиденьях, прикрывая глаза. Тугой обруч, стягивающий его голову, чуть ослабил хватку.
Он повернул ручку, опуская стекло, и вдохнул ночной аромат сирени и горячей карамели: в отличие от номенклатуры, собирающейся в стенах Рейхстага, жители столицы получили на сегодняшнюю ночь в свое распоряжение почти целый город. Народные гуляния продлятся до полуночи, и по случаю празднования годовщины Великой Победы, завтрашний рабочий день начнется не в семь утра, а в девять, что позволит многим уважаемым и исполнительным работникам сегодня как следует опустошить свои карманы в пивных и Общих домах.
Автомобиль несся сквозь ночной город, Ганс выбирал наиболее пустые районы, чтобы избежать перекрытых проездов, не желая тратить время на пререкания с полицией — маршрут, предложенный Эриком, включал в себя лишь одну точку проверки, у самого моста, и они вполне могли успеть на прием к назначенному сроку. Выжимая из мотора все, роскошный фольксваген миновал уже больше половины пути, прокладывая путь через старый городской деловой район. Здание Архива Первого отдела, украшение улицы, возвышалось по правую сторону: светлый камень, элегантность в каждой линии, наглядный образ Идеи, спасшей магическую Германию, и Эрик подался к стеклу, разглядывая строение, которое узнавали даже в самых отдаленных районах страны по открыткам, из газет, из рассказов восхищенных туристов.
Вспышка на уровне третьего этажа сначала показалась ему отражением фейерверков в стеклах, но тут же пришел грохот. Здание будто содрогнулось, выплевывая камень и деревянные перекрытия, перекосилось, и тут раздались еще два взрыва: сомнений не было, Архив подвергся атаке.
— Тормози! — закричал Эрик, на ходу распахивая дверь фольксвагена, но шофер уже выкручивал руль. Въехав правой стороной на тротуар, автомобиль замер.
Эрик выбрался и, прикрывая голову от падающих обломков, поспешил на другую сторону — к полускрытому в облаке пыли Архиву. Натолкнувшись на охранника, вопящего что-то неразборчивое, Эрик оттолкнул его, побежал вперед, к центральному входу.
— Много людей? — крикнул он, находя капитана охраны. — В здании много людей?
Воздух наполнялся гарью и дымом. С наименее пострадавших этажей здания доносились крики, стекла лопались от жара. Какие-то были разбиты оказавшимися в ловушке работниками, и они кричали, звали на помощь.
— С полсотни! Нам еще повезло, сегодня парад.  Обычно здесь даже ночами до четырех сотен человек! — капитан, по всей видимости, охотно готов был передать дело в руки военному, так удачно оказавшемуся рядом.
— Организуйте тушение пожара! Отправьте людей проверить первый этаж, посмотрим, можно ли добраться до тех, кто выше!
Эрик оглядел охранников, тупо глядящих вверх, дернул к себе ближайшего.
— За мной!
Массивные двери перекосило от взрыва, заклинило, но Эрик навалился плечом, толкнул — и оказался в холле Архива, полным дыма. Крики стали громче, он вытащил из кармана носовой платок, намочил его в питьевом фонтанчике на мраморном пьедестале и побежал к лестнице, ведущей наверх.
— Отключите лифты! Обесточьте здание!
Капитан, пока еще державшийся рядом, тут же бросился в другую сторону, выполнять сказанное. Сирен пожарной службы все еще было не слышно — им потребуется немало времени, чтобы добраться сюда по перекрытому и наполненному гуляками городу, подумал Эрик.
Первых пострадавших он нашел на втором этаже. Провалившийся потолок третьего этажа погреб под собой двух архивариусов. Они чудом спаслись, забившись под вставший по диагонали огромный металлический стеллаж, принявший на себя вес обрушившегося над кабинетом потолка. Отдав команду помочь им, Эрик кинулся дальше, по коридору, тонущему в клубах дыма, прислушиваясь к крикам о помощи и распахивая каждую дверь, мимо которой пробегал. Некоторых дверей уж не было — выбитые взрывной волной, они устилали коридор, готовя ловушку для любого бегуна, а пустые проемы стекол доставляли огню свежий кислород, подпитывая пламя.
Жар лизал лица, и ручки некоторых уцелевших дверей уже были раскалены. Теперь приходилось осторожничать, распахивая двери, из каждого мог вырваться огненный смерч, притаившийся в поисках пищи, и Эрик унял скорость, несмотря на то, что инстинкты требовали от него двигаться как можно быстрее, спасти как можно больше жизней.
В одном из дальних кабинетов он обнаружил еще двоих — женщину в сером халате низкоквалифицированного работника и мужчину во фраке. Мужчина прикрывал собой женщину. Он погиб, очевидно, сразу же, когда на них обрушился потолок, но женщина была жива и слабо застонала, когда Эрик потянул ее на себя, крепко обхватив за кисти. Груда металлических балок и останки обстановки третьего этажа угрожающе закачались, едва женщина, поняв, что ее спасают, забилась в руках Эрика.
— Дитрих! О, мой Дитрих! — ее крики били по ушам, она отбивалась от Эрика, хваталась за мертвого мужчину, тянула его за собой. Тщетно Эрик пытался объяснить ей, что они все еще в опасности, а Дитриху уже не помочь, она рвалась, кричала, и ему пришлось ударить ее кулаком в висок. Обмякнув, она перестала сопротивляться, глаза ее закатились, рот безвольно открылся. Эрик подполз под завал еще дальше, обхватил ее под мышки, потянул...
Едва державшиеся на разрушенных перекрытиях балки и бетонные плиты рухнули с потолка, засыпая Эрика. Острый край чего-то тяжелого ударил его по голове, левая нога взорвалась болью, и он лишился сознания, инстинктивно накрывая собой оглушенную женщину, все еще едва слышно повторяющую «Дитрих! Мой Дитрих!».

У входа в Архив слышались голоса, звучали отрывистые команды. Случайных прохожих задерживали, проверяя документы. Вряд ли после случившегося анархисты и диверсанты будут отираться поблизости, но правила есть правила…
Правила есть правила. И Кёниг прав. Прав. Адалина стиснула зубы, чтобы не высказать ему в лицо все, что думает. Даже руки завела за спину, так хотелось ударить мерзавца. Но фройляйн Вигберг никогда бы не стала тем, чем она стала, если бы не умела думать, не умела отбрасывать второстепенной ради главного. И вот ее чувства к этому сукиному сыну, они были второстепенным. А на первом месте — да, ее жизнь, ее положение, ее статус… Все, на что она потратила годы.
— А что вы сами собираетесь получить от этого Кёниг? —уже спокойнее спросила она, и это спокойствие далось ей очень, очень нелегко. — Вы так красиво расписали мне все выгоды вашего предложения, но вам-то что за интерес? Только не говорите мне про гены и долг перед Нацией. Чего хотите вы?
Чего он может хотеть? Власти? Влияния? Близости к Триумвирату? И значит ли это, что она готова согласиться? Гордость говорила «нет». Здравый смысл, осторожность и чувство самосохранения — «да».
— Вас, — Кёниг откинул голову, передернул плечами и снова ухмыльнулся: безжалостно, уверенно. — И Первый отдел.
—Герр Кёниг! Мы нашли пассажира. Он жив.
Кёниг взглядом велел своему лейтенанту убираться и взглянул на Адалину без всякого выражения.
— Мы оба оказались здесь не первыми, оберштандартен. Автомобиль Эрика Меттерниха был здесь, когда я прибыл. Его только что нашли. Я уступлю вам удовольствие сообщить об этом его отцу, Адалина.
— Мне нужно подумать. Я не готова вот так, сходу дать вам ответ, герр Кёниг.
Оберштандартен не выдержала – передернула плечами, будто пытаясь стряхнуть с себя что-то до крайности неприятное.
— Завтра вечером, если вы будете на площади. Да, завтра вечером я дам вам ответ.
Если она не уйдет немедленно, то скажет или сделает что-нибудь неосторожное, а таких глупостей она не позволяла себе и в двадцать лет.
— Завтра вечером, оберштандартен. И подумайте как следует. — Его ответный взгляд никак не выразил триумфа.
Сухой, колючий, преисполненный неприязни кивок, и Адалина сделала шаг из тени к свету факелов, которые вернули краски ее лицу.
— Лейтенант, герр Меттерних-младший жив?
— Жив, оберштандартен. Но ему нужна помощь лекаря. Мы отвезем его в госпиталь, немедленно.
— Хорошо.
Мотоцикл ждал ее, чтобы доставить в Рейхстаг, на прием, и Адалина Вигберг уходила к нему с прямой спиной и гордо поднятой головой, чувствуя затылком сверлящий, неприятный взгляд Леона Кёнига.
Натянув кожаные краги до локтя, позволив дежурному офицеру галантно накинуть ей на плечи кожаный плащ, кивнула водителю, и мотоцикл сорвался с места, в ночь. В животе смерзался ледяной, тошнотворный ком от мысли, что придется все же сказать «да». Если за сутки не случится чуда. Но в чудеса Нация не верила, разве что в те, что творятся собственными руками. Творятся трудом, потом и чистой кровью.
Заложив руки за спину, Кёниг смотрел вслед Вигберг, пока ее мотоцикл не скрылся из виду.

— Герр Кёниг, - лейтенант Бауэр отдал честь, вытянулся во весь рост. —Мы опознали всех погибших. Почти все — работники Архива.
— Почти? — Кёниг, вычленивший главное, повернулся к лейтенанту.
— Так точно, герр Кёниг. Вы наверняка захотите взглянуть лично.
Последовав за Отто, Кёниг оказался с подветренной стороны догорающего остова Архива. Пламя уже унялось, и большая часть полицейских стояла в оцеплении, ограждая место диверсии — Леон еще не озвучил этого официально, но сомнений практически не было  — от зевак и вездесущих журналистов. Многочисленные барьерные чары трещали и искрили, но выдерживали натиск любопытства. Вспышки колдографов, нацеленные на Кёнига, резали глаза, но он не подал вида, проходя вдоль строя полицейских, из-за спин которых выкрикивали свои вопросы журналисты.
— Это Рауль Бломберг, герр Кёниг, — остановившись возле одной из фигур, левитируемых в воздухе и скрытых от чужих взглядов трансфигурированной простыней, Бауэр откинул простыню, заслоняя труп ото всех, кроме Кёнига.
Леон наклонился ниже, брезгливо морщась от запаха гари и паленой плоти, наполнявшей воздух над укрытыми телами.
Сомнений быть не могло, Ото был прав: перед ним лежал герр Бломберг, золотой баритон Рейха. На атласном фрачном лацкане сверкал раскинувший крылья орел — знак отличия, пожалованный Бломбергу самим Канцлером три года назад.
— Что он здесь забыл? — спросил Кёниг тихо.
— Выясняем, герр Кёниг.
— Как только появятся результаты, докладывать лично мне. Без промедления.
Бауэр лихо отдал честь, весь воплощение рачительности. Леон задумался, оглядывая безмолвные фигуры, укрытые едва колыщущимися под ветром простынями.
Герр Бломберг не должен быть в Архиве Первого Отдела, ему попросту было нечего тут делать. Он должен был выступать на приеме в Рейхстаге через — Кёниг сверился с часами — двадцать восемь минут. Он был во фраке, явно готовый выступать — но почему тут? Что привело его сюда?
— Где был взрыв? Где нашли Бломберга? — простыня вновь опустилась на лицо артиста, Кёниг всмотрелся в руины, пытаясь мысленно дорисовать здание в целостности. Весь третий этаж, где располагались архивы Службы лицензирования, больше не существовал, и та мокрая каша, оставшаяся от бумаг после тушения пожара, едва ли могла быть быстро и в полном объеме восстановлена. Это была диверсия, и диверсия дерзкая, объявление войны, и дата была выбрана не случайно, а потому даже такая мелочь, как присутствие Рауля Бломберга там, где ему, казалось бы, нечего было делать, могла быть зацепкой.
— Выясняем, герр Кёниг.
Леон развернулся, с яростью уставился в невозмутимое лицо лейтенанта.
— Даю вам два часа, Бауэр. Через два часа я должен знать, что именно взорвалось, где именно взорвалось и как оно туда попало. И вы обеспечите это, Бауэр. Вы лично.
Лейтенант снова отдал честь.
— Бломберга нашли рядом с герром Меттернихом. Бломберг был уже мертв к этому моменту, он закрывал собой женщину. Герр Меттерних, судя по всему, пытался вытащить ее из завала, но на них обрушился третий этаж. Я подготовлю для вас точный отчет, герр Кёниг.
Леон прищурился, оглядывая тела.
— Где женщина?
— Она жива. Это работница архива, герр Кёниг. Доставлена в государственный госпиталь. Я отдал приказ никого к ней не пускать, возле ее палаты дежурит полиция, — нечто, похожее на самодовольство, проскользнуло в голосе Бауэра.
Кёниг улыбнулся ему одобрительно.
— Я навещу ее утром. Ее и Меттерниха. А сейчас хочу поговорить с его шофером. Слишком много магов оказалось сегодня в Архиве вместо Рейхстага.
Он обернулся, нашел взглядом шофера Меттерниха, курящего прямо возле служебного фольксвагена. Свет фонаря отражался от околыша его фуражки и натертого, полированного до блеска кузова автомобиля.
— Разгоните толпу, лейтенант. Пресса получит официальное сообщение утром.

Пиво в «Хандзирс» было пристойным. Единственное, что ту было пристойным, но постоянным посетителям хватало и этого.
Сама Лидия уже пару часов как вернулась с парада и приготовилась работать до утра, разнося пиво и еду. Деньги ей понадобятся, если она все же решится обратиться в ту подпольную клинику. Лидия проглотила слезы, наливая Генриху полную кружку.
А у нее есть выбор? Пауль исчез сразу, как узнал. Сказал, что вернется и не вернулся. 
В оконце, без затей прорезанном между кухней и залом, появился поднос с заказом. Блюда дня, вернее, блюдо вечера, выглядело не очень аппетитно и пахло соответственно, и Лидию замутило. Нашарив под прилавком дешевый мятный леденец, липкий и теплый, она бросила его в рот, это ненадолго помогало. Никто не должен догадаться.
Взяв поднос, она протиснулась между столами, прихрамывая, натужно улыбаясь. Невзрачная до того, что никому не приходило в голову с ней заигрывать даже в такие вот дни, когда пиво лилось рекой. Но сейчас все равно никто на нее не смотрел, все говорили о взрыве в Архиве, в основном — со злорадством.
— Ваш заказ, — вымучено улыбнулась она двум молодым людям, выставляя на стол пивные кружки и тарелки. — Хорошего вечера, герр Хольман. Были на параде?
Завсегдатаев она знала в лицо и по имени, у нее была хорошая память, узнала и Карла, а вот его спутника — нет, но в пивную «Хандзирс» редко забредали случайно. Располагалась она в подвале, вывески у нее не было, хотя, запах пива и капусты, разносившийся по окрестностям, вполне мог заменить любой указатель.
— Ставьте сюда, — Карл пододвинулся в сторону, чтоб дать подавальшице больше места, и улыбнулся девушке. — Конечно. А вы, фройляйн? Сегодня парад закончился шествием девушек из Школы, очень торжественное зрелище. Мы с приятелем торчали на площади еще долго после того, как все разошлись... Вы бледная какая-то сегодня, фроляйн. Может, присядете?
— Да, я ушла сразу после шествия. Они очень красивые, эти девушки из Школы.
Лидия обмахнула стол тряпкой, оглянулась по сторонам — вроде бы прямо сейчас никто не требовал пива или еды, так что, может быть, у нее есть минутка, чтобы посидеть подальше от кухни и ее запахов.
— Не такие уж и красивые.
Поскольку Макс смотрел на подавальщицу с чем-то, что больше всего напоминало интерес, Карл придвинулся к девушке ближе, приобнимая ее за талию, игриво и вместе с тем нахально.
— А то, что говорят про Архив, правда? Его взорвали? Ну, то есть, не мог же он сам, да? — расспрашивала Лидия.
На вопросе об Архиве игривое настроение оставило Карла, а Макс принялся за еду — он ел жадно, с удовольствием, как будто голодал не меньше пары дней. Карл поднял на девушку невинный взгляд:
— Да мы только сейчас услышали про Архив, фроляйн. Вам, наверное, побольше нашего известно...
— Да что вы, откуда, — растеряно пожала плечами Лидия. — Вон, Генрих только, может быть, что-то скажет. Если захочет.
Генрих, спокойный широкоплечий мужчина, сидевший у стойки, говорил мало, но, как думалось девушке, знал куда больше.
Сосиски с капустой уничтожались с такой скоростью, будто были невесть каким лакомством. Хотя, под пиво и они шли как миленькие. Лидия, добрая душа, хотела было предложить по-тихому принести Карлу и ее приятелю по куску картофельной запеканки, брала для себя, но еда в горло не лезла, когда дверь с грохотом распахнулась, и на самом верху лестницы показались черные сапоги.
— Облава, — ахнул кто-то и вскочил, перевернув стол.
— Проверка документов, всем оставаться на своих местах.
Возбужденные парадом и бесплатным пивом мужчины, в тайне недовольные режимом, повскакивали со своих мест, сжимая кулаки, напрягая шеи. Карл незаметно стащил со стола вилку, сунул в рукав, натягивая куртку, а Макс уже оказался на ногах и без тени смущения лез во внутренний карман за документами. Кое-кто, как видел Карл, последовали его примеру — но намного больше было тех, кто упрямо сжимали челюсти, исподлобья таращились на полицейских, чья черная форма выделялась даже в неярком электрическом освещении.
— Какая еще проверка документов? — выкрикнул кто-то, кажется, тот, кто первым принес весть о взрыве Архива. — И в Годовщину от вас покоя нет...
Глухой удар, хриплый стон — полицейская дубинка опустилась ему на плечо, ломая кости, и командир — плюгавый капитан, смотрящий будто сквозь людей, — улыбнулся, проходя в центр расступившейся толпы, пока его люди блокировали выход. В наступившей многозначительной тишине его высокие кожаные сапоги немелодично поскрипывали при каждом шаге.
— Всем. Приготовить документы.
Целая порция капусты ударила его в грудь и соскользнула на пол, оставив на черном плаще уродливое масляное пятно. Покачнувшись, капитан ощерил мелкие, будто крысиные зубы, завизжал:
— Всех взять! Доставить в Канцелярию!
Карл не стал дожидаться дальнейшего, схватив Лидию за руку, он опрокинулся вместе с ней назад, на спину, роняя скамейку, и, даже не перевернувшись толком, по-крабьи пополз в сторону кухни, откуда, как он знал, был второй выход — на задворки, у самой помойки. Через секунду раздался первый выстрел, разбивший единственную тусклую лампочку под потолком, дававшую свет пивной. И, совпадением это было или нет, буквально за мгновение до того Карл смог заметить блеск вороненой стали в руке у Макса.
Почти что в кромешной темноте он побежал еще быстрее, отпустив руку девчонки, а за спиной послышался еще один выстрел. И еще один. И еще.
Кухонное оконце светилось слабо, но свет его обещал безопасность – возможную, при огромной удаче, безопасность. Пару раз Лидии кто-то наступил на пальцы – больно. Она хныкала едва слышно от страха и,  если бы не Карл, точно бы свернулась под своим прилавком и закрыла глаза, молясь про себя, чтобы все закончилось, чтобы ее не заметили! Но когда она отставала, рука молодого человека бесцеремонно дергала ее вперед за ворот платья. Ворот трещал, летели дешевые пуговички из фальшивого жемчуга, катились под черные сапоги полицейских. Слышались удары, чьи-то стоны, хлопнула дверь наверху — это выводили из пивной первых, кто попался под руку. Повезет, если документы в порядке, повезет, если нет ни одной отметки о нарушении режима. Тогда, быть может, отпустят дня через три, побитых, но живых.
В кухню они вкатились кубарем, втроем. Кухарка была не дура и уже сбежала. Спасибо — заднюю дверь не заперла. Там несколько шагов, помойка, узкий переулок, где вечно нагажено на стенах,  непатриотические надписи, и два шага до бедной, тесной квартирки Лидии…
По глазам ударил Люмос.
— Стоять!
Девушка, перепуганная до полусмерти, до того, что уже не соображала что делать, рванула прямо на этот свет. Хромота подвела, она подвернула ногу, упала коленками в грязную лужу, понимая, что это конец… точно конец.
Над колодцем домов, как знамя, реял клочок чистого, звездного неба…
Карл, не соображая, кинулся следом, но его остановила железная хватка Макса.
— Не дури! — прошипел новоявленный печатник, дыша на Карла капустой, дернул Карла в сторону. — Девчонка хромая, с ней не уйдешь!
От рывка Карл лязгнул зубами, прикусывая язык, но это его отрезвило. Вслед за Максом он шарахнулся в сторону, за контейнеры, погребенные под горами отходов. Кислая вонь ударила в ноздри, придала сил — за спиной грохотали сапоги, слышались резкие, грубые оклики: вязали Лидию.
Макс легко подтянулся, повис на деревянных досках забора, отгораживающего задворки пивной, и перемахнул через них, Карл тоже подпрыгнул, неструганное дерево занозами впилось в ладони.
— Стоять! Ах ты ж сукин сын!
Сейчас последует Авада, понял Карл, в последнем усилии дергая себя вверх, как будто это могло помочь уйти от проклятия. Голова Макса появилась над забором, будто чертик из коробочки, револьвер — огромный, допотопный, блеснул на свету. Подряд раздались три выстрела. Карл перекинул себя через забор, все еще не веря, что жив, вслушиваясь в раздающуюся за спиной ругань, и упал со спасительной стороны забора, обдирая ладони и колени.
— Бежим, бежим! - Макс приземлился рядом на согнутые ноги, кинулся прочь, уклоняясь от Метящих чар. Карл, не отдышавшись, тоже вскочил, бросился следом. Забор содрогнулся от первого удара, а после второго вылетел вперед кучей щепок, но обоих уже было не видать.
Полицейский с сержантскими нашивками зло сплюнул на пол, оглядел пустую улицу с отходящими от нее проулками.
— Девку в Канцелярию. Она пыталась удрать с этими голубчиками, наверняка знает, что это за птицы, да еще с маггловским оружием.
Два рослых крепыша, не церемонясь, уже поднимали Лидию из грязной лужи.
—Там ты запоешь, птичка, — осклабился сержант, ставя над задней дверью пивной чары помех. Судя по утихающему в пивной шуму, там дело тоже близилось к концу.

Всех, задержанных в пивной, запихнули в фургон, крытый брезентом. Лидия оказалась зажата между телами прочих посетителей «Хандзирс», и теперь задыхалась от запаха пота и бензина. Каждый раз, когда фургон подкидывало на неровной булыжной мостовой, внутри нее что-то переворачивалось, и тошнота подкатывала к горлу.
В бензиновой черноте ругались, проклинали, стонали. Канцелярия была тем самым страшилищем, которого боялись все, и куда попасть было легче легкого, а вот выбраться обратно — это уже труднее. А у Лидии даже не было при себе ничего ценного, что можно было бы предложить как взятку охране. Ни денег, ни драгоценностей. К тому же поймали ее при попытке побега.
Карл с другом, кажется, все же сбежали. И хорошо. Хоть кто-то сбежал.
Фургон притормозил у ворот, послышался скрип и неистовый, злобный лай собак.
— По одному! — скомандовал полицейский. — Руки за голову. Не дергаться. Называть имя.
Один за другим, мужчины стали спрыгивать на землю, называть свои имена, которые охранник в черном плаще тут же вносил в список. Дошла очередь и до нее.
Неловко спустившись — платье обидно задралось, развеселив полицейских, девушка оглянулась. Желтые фонари, черные глухие стены, на цепи собаки, с их оскаленных зубов падает пена, глаза заливает бешенством.
— Имя, — грубо окликнул ее полицейский.
— Лидия. Лидия Айхлер.
— Документы.
— С собой нет, — прошептала она.
— Что? Громче!
— У меня с собой их нет!
Охранник ухмыльнулся, взял под локоть.
— Ну, тогда пройдемте, фройляйн. Познакомимся поближе.

Кёниг трансгрессировал к Канцелярии, воспользовавшись известным ему расположением дыры в защите. За высокими железным воротами с эмблемой Рейха уже стояло несколько фургонов, откуда вытаскивали ошеломленных, ослепленных яркими фонарями, людей. Еще несколько фургонов ждали свой очереди, запрудив улицу, но едва ли кто-либо осмелился бы жаловаться на пробку.
Полицейские хохотали, развлекались, но, завидев Кёнига, все как один замолкали, вытягиваясь по стойке смирно — начальник Службы безопасности имел право быть здесь, имел и право приказывать.
Адъютант Дирка вскочил на ноги, отдал честь и распахнул двери перед Кёнигом — его ждали.
— Доброй ночи, Годфрид. Господа, — коротким кивком Леон поздоровался с собравшимися, снимая кожаный плащ, а Рауль Бломберг — там, на пластинке, еще живой — пел о любви.
— Прошу простить мне опоздание. Вероятно, вы уже слышали, наши враги внутри государства вновь нанесли удар. И одной из жертв, к моему сожалению, пал герр Бломберг.
Дав этой новости напитать обстановку, Леон опустился на стул, заботливо отодвинутый адъютантом, и пристально оглядел собравшихся. Примечательно, что никого из них за глаза не назвали бы фанатичным последователем дела Триумвирата.
Едва ли Дирк в этой компании играет в карты.
Пластинка выбрала этот момент, чтобы закончиться, закончиться неприятным скрипом, в котором, учитывая новость, было даже что-то трагичное.
— Да что вы, герр Кёниг, — воскликнул искренне пораженный Дирк. — Какая потеря!
— Выключите вы патефон, Годфрид, — брюзгливо скривился Кляйн. — Доброй ночи, герр Кёниг.
Дирк выполнил просьбу, бережно вложив пластинку в картонный конверт. С конверта обольстительно улыбался покойный уже Рауль Бломберг. Жаль. Право же, жаль. Если бы это не было так опасно, Годфрид с удовольствием познакомился бы с певцом поближе. Но положение гаупштандартера было недостаточно надежным, чтобы позволять себе такие слабости. И еще долго будет недостаточно надежным. Впрочем, у него под рукой всегда были подвалы и «гости» подвалов. А пока он лично, на правах радушного хозяина и в качестве дружеского жеста, налил Кёнигу коньяк.
— Господа, не будем тратить время? У нас у всех много дел, не правда ли? Думаю, выражу общее мнение, если скажу, что политическая ситуация в Рейхе такова, что требует — уже не просит, а требует, перемен.
Дирк встал возле камина, высокий, представительный — форма была ему к лицу и он это знал.
— Вопрос в том, позволим ли мы другим решить, что это будут за перемены, или возьмем на себя эту тяжелую ношу и огромную ответственность? Герр Кёниг… как вы знаете, я отвечаю за Канцелярию и штурмовые отряды полиции. Герр Кляйн имеет допуск к финансовым документам высшей степени секретности. Герр Миллер имеет влияние в дипломатических кругах. А вы… вы герр Кёниг, в ваших руках безопасность Рейха. Это много, господа. Это очень много. Достаточно, чтобы помочь старому строю уйти на заслуженный и почетный отдых.
Лица присутствующих были пусты, как гипсовые маски, пока Дирк, как хозяин вечера, озвучивал то, что Кёниг давно повторял про себя.
Старый строй должен уйти — но что имеет в виду Дирк? И говорит ли он и о Временном правительстве, все сильнее уподабливающимся Триумвирату, или только о последнем?
Кёниг позволил себе улыбочку — тонкую, ироничную, и тут же расхохотался, откидываясь на стуле и стуча кулаком по столу.
— Браво, Годфрид, браво! Вы скрывали от всех нас истинный талант!
К его смеху никто не присоединился — Кляйн ожег раздраженным взглядом, Миллер неторопливо помешивал кофе, заставляя отдавший все соки ломтик лимона кружиться и тонуть в чашке, но Кенига это нисколько не смутило.
Отсмеявшись, он, будто извиняясь, поднял обе руки ладонями к Дирку, улыбнулся дружески и открыто.
— Великолепная актерская игра. Позвольте, я поддержу вашу задумку.
Вставая, он продолжал улыбаться, но когда поднялся на ноги, улыбка исчезла из глаз.
— Что есть предательство? — издалека начал он, растягивая гласные, вживаясь в роль не то мудреца из «Кольца Нибелунгов», не то древнего скальда. — Прежде всего, невыполнение своего долга.
— Бросьте паясничать, — одернул его Кляйн, но Леон смерил его надменным взглядом.
— Сомнение в силе и мудрости Рейха — это преступление, герр Кляйн, и герр Дирк знает об этом как никто другой.
— А никто не сомневается в силе и мудрости Рейха, - светло, даже ласково улыбнулся Дирк Кёнигу, ничуть не смущенный подобным обвинением.
Во имя Зигфрида, они все тут предатели, что уж. Но дело в том, что победители предателями не бывают, и это хорошо известно всем присутствующим. И вечно недовольному Кляйну, и сдержанному Мюллеру, и скользкому, хитрому Кёнингу.
— Разве кто-то из нас ставит под сомнение силу и мудрость Рейха, господа? Нет. Мы ставим под сомнение силу и мудрость тех, кто уже не видит, в чем заключается польза великого Рейха, а в чем вред для него. Мы предлагаем вам, герр Кёниг, объединиться с нами…
— Вы слишком прямолинейны, Дирк, — поморщился Кляйн.
— На увиливания и долгие переговоры нет времени, господа. Думаете, мы одни такие? Нет. Сейчас заговоры и заговорщики будут множиться, как грибы после дождя. Но мы… вы, господин Кёниг, я, и наши уважаемые друзья, будем этих заговорщиков давить.
Годфрид сжал кулак, красивое лицо стало жестким, даже жестоким.
— Если, конечно, герр Кёниг не предпочтет стоять в  стороне, ставя на победителя. Но разве не интереснее самому стать победителем, Леон? С вашими-то амбициями и с вашим умом?
— Вы раскусили меня, Годфрид, — Кёниг наклонил голову в знак согласия со словами Дирка, но за стол так и не опустился, сверху вниз оглядывая Кляйна и Миллера, прикидывая их ценность — вместе и порознь.
В словах Дирка был резон — но были и риски.
Кёниг всмотрелся в волевое, привлекательное лицо начальника Канцелярии, искаженное жестокой гримасой. Говорил ли Годфрид Дирк только от своего лица, или за его спиной стоял кто-то еще? Кто-то, кому нетерпелось заполучить власть, и кто не боялся бросить вызов и Триумвирату, и Временному правительству.
Как бы то ни было, Кениг не терял ничего — в худшем случае он всегда мог сослаться на то, что исполнял приказ фон Борхерста, разведывая обстановку внутри Рейха, а уж тот позаботился бы о том, чтобы использовать эту информацию в своих интересах. В лучшем... В лучшем они четверо вполне могли бы занять те кресла, которые сегодня заняты отжившими свое политическими мумиями.
Или не вчетвером, или теми, кто из них четверых уцелеет. Перевороты — вещь крайне опасная.
— Что вы предлагаете, Годфрид? — деланная небрежность его тона вызвала легкую улыбку Миллера, по-прежнему занимающегося своим лимоном. — Что конкретно вы предлагаете?
— Мы предлагаем, — вмешался Кляйн, которому вовсе не понравилось, что какой-то смазливый мальчишка взял себе право первого голоса…
— Мы предлагаем объединить силы. Герр Миллер позаботится о поддержке со стороны наших соседей. Я найду и предоставлю информацию о финансовых махинациях. Дирк подкинет Триумвирату и Временному Правительству несколько заговорщиков, чтобы было о кого сломать зубы, а в решающий час вы, Кёниг, и ваши с Дирком люди займете Рейхстаг!
Щеки Кляйна покраснели от выпитого и от понятного волнения. Они все рисковали сейчас, рисковали по-крупному, но без Кёнига их затея не имеет смысла.
В дверь постучали, и толстяк нервно дернулся.
— Кого еще несет? Дирк?
— Прошу прощения, господа, — извинился Годфрид. — Войдите!
Фридрих вошел, явно возбужденный тем, что происходило сейчас в Канцелярии.
— Прошу прощения, гаупштандартен. У нас непредвиденная ситуация.
— Что случилось, Фридрих?
— Одна из подозреваемых в беспорядках. Она беременна. Лицензии нет.
Вынужденная пауза дала Кёнигу возможность осмыслить сказанное. Кляйн явно давно вынашивал эту идею, как и все прочие, и те, кто были собраны сегодня здесь, явно понимали, чем обязаны приглашением. Понимал и Леон. У него было две задачи: отвлечь внимания Триумвирата и Временного правительства, подсунув им виновных в сегодняшнем теракте, и успокоив, таким образом, паранойю Меттерниха, а затем, в нужный час, обеспечить лояльность полиции.
Эти люди выбрали его не только за ум и амбиции, что бы там не говорил Дирк, но какая разница. Ум и амбиции сослужили Леону свою службу, ввели его в число тех, кто сегодня наслаждался пением уже мертвого солиста в здании Канцелярии вместо того, чтобы быть на приеме.
— Мне нравится ваше предложение, господа, и я благодарю вас за оказанную честь. Смело рассчитывайте на меня, когда придет время — я готов на все ради Рейха. А сейчас прошу меня извинить, мне нужно вернуться к Архиву Первого отдела. И вот еще что, герр Дирк. Завтра, после того, как я поговорю со всеми работниками Архива, уцелевшими, получившими легкие травмы или находящимися вне здания на момент взрыва, часть из них, возможно, окажется у вас. Прошу, дождитесь меня перед тем, как приступить к допросу. Пусть помаринуются в собственных страхах.  — Он открыто улыбнулся, продемонстрировав белые, здоровые зубы. — Всего наилучшего, господа. До скорой встречи.
Уже в коридоре Кёниг столкнулся с полицейскими, которые тащили девицу — не иначе, ту самую преступницу, посмевшую проигнорировать заботу Рейха о генофонде нации. Девица показалась ему ничуть не хуже любой другой, но отсутствие лицензии значило, что в ней скрыт недостаток, недопустимый для передачи дальнейшим поколениям.
Придержав для входящих дверь, Леон вышел и тут же выкинул девицу из головы — ему было, о чем подумать: наступающий день грозил стать судьбоносным, и следовало распорядиться временем как можно лучше. Адалина, диверсия — и этот небольшой уютный кружок заговорщиков, решивших махнуть сразу через несколько клеток.
Эта шахматная партия уже началась, и Кёниг обнаружил себя на доске. Он уже не был ладьей, но кем он будет, определит завтрашний день.

Меттерних не раз спрашивал себя, понимала ли Адалина, насколько это похоже на бордель — элитный, возведенный до статуса святыни, роскошный, но бордель, где девки ждали выбравших их мужчин в комнатах, похожих друг на друга как две капли воды. Понимала ли, когда впервые обдумывала свою Программу, когда с ней советовались по поводу воплощения в жизнь дерзкого замысла? Когда смотрела, как эти девочки шли сегодня по площади, гордо подняв над головами факелы, освещающие их лица и улыбки?
В этом было нечто грубое, притягательное, действующее безотказно, и Меттерних не стал задерживаться на приеме. Он мог позволить себе быть придирчивым, но мог позволить и обратное. По сути, он мог позволить себе все — и эта большеглазая, озирающаяся робко по сторонам девка должна была послужить сосудом для его потомства, рожденного во имя Рейха. Впрочем, эти патриотические мысли не занимали Меттерниха, когда он, хромая и тяжело кренясь на сторону, поднимался по парадной лестнице, ведущей к комнатам.
Лишенные номеров или других опознавательных знаков, двери казались одинаковыми, но только для претенденток. Та, за которой его ждала эта девочка, открылась, щелкнув замком, едва Рихард коснулся ручки.
Он с трудом переступил порог и закрыл за собой дверь, разглядывая девочку, ждущую его в комнате, а затем поманил ее к себе, как мог бы махнуть собаке, приблудившейся к нему по дороге.
— Подойди сюда, кисонька, — ему не слишком давался ласковый тон, и Меттерних не стал даже пытаться.
Потирая ноющую пустую глазницу через повязку, он ждал, ловя каждое движение девочки. Все это — гладкая, будто светящаяся юностью кожа, лиф платья, натянутый на груди, округлость бедер затмевали любые постулаты Программы, которые так любила повторять Адалина, но в то же время подчеркивало ее несомненное достижение: оберштандартен в самом деле нашла способ обратить разрушительный инстинкт на благо Нации.
На благо Рейха, о котором положено было думать сейчас претендентке. Но все, о чем могла думать Марта, это о том, что пришел не «он». Этот старик — страшный, хромой — не Эрик! Это какая-то ошибка, страшная ошибка. И Марта замерла на своем месте, боясь пошевелиться, боясь вздохнуть. Так и стояла, а взгляд притягивала черная повязка на глазу старика. Она старалась не смотреть, но не получалось, потому что было в этой повязке что-то знакомое. Марта ее словно бы уже где-то видела, и не в зале, нет. Раньше.
И, словно отзываясь на эту попытку вспомнить, всплыл в ушах холодный, хорошо поставленный голос дамы Хелены:
— Перед вами, фройляйн, один из величайших людей эпохи, входящий в состав Триумвирата.
С портрета на них смотрело усталое лицо (у них — на портретах — у всех усталые лица), у губ — недобрая складка. Лицо, изображенное на портрете, было моложе и привлекательнее, видимо, художник счел своим долгом польстить величайшему человеку эпохи. Но, несомненно, это было оно. И повязка была та же.
— Герр Меттерних лично курирует программу, давшую вам жизнь, девушки. Лично!
Губы Марты горестно дрогнули… Эрик Меттерних совсем затмил для нее этого старика, так, что она даже забыла фамилию, и не догадалась, не сопоставила.
«Сама виновата… сама виновата», — стучало в голове.
Но, виновата или нет, а Марта чувствовала, будто ее обманули, жестоко обманули. Она готовилась… готовилась к другому.
Она не может.
Но воспитание в Шокле, уроки дамы Хелены, все то, чем они жили и дышали, слова про Долг, про любовь к Рейху были сильнее, и, едва слышно всхлипнув, Марта сделала робкий, маленький шаг к страшному старику, приложила ладонь к груди в формальном приветствии.
— Служу Нации!
«Пожалуйста… пожалуйста, пусть это будет какая-то ошибка. Только не я».

Девочка пялилась на него едва ли не в ужасе, никак не могла перестать смотреть на лицо, и Меттерних проигнорировал ее лепет, глядя, как поднимается ее грудь под тонкой тканью. Хорошенькая, даже красивая, не яркая, но зато фигуристая — отборная. Отборный плод, прокатилось в голове.
— Нация — это я, — веско, уверенно произнес он, снова делая ей знак подойти.
И, опираясь о сильное, хорошо вылепленное плечо, направился к широкому, роскошному креслу, стоявшему на звериной шкуре у камина.
Тяжело опустившись в кресло, Меттерних расстегнул узкий воротник, натирающий гладко выбритый подбородок, провел ладонью по наградным плашкам на парадном мундире. Нога тянула и дергала, не давая расслабиться, не давая забыться, и действие морфия осталось в далеком прошлом. Рихард поморщился, с трудом разгибая колено и вытягивая искореженное бедро, толстые, будто витые шрамы на котором проступали даже сквозь ткань формы. Высокие сапоги — он не позволял забывать о том, что это его силами, его кровь была одержана победа на Западном фронте, а потому предпочитал появляться в военном мундире даже в Рейхстаге — скрипнули, засверкали в неярком освещении, в котором белым пятном выделялось белое платье девочки.
— Нация — это я, — повторил Меттерних. — Повтори.
— Нация — это вы, — послушно проговорила Марта, не понимая, не вдумываясь до конца в контекст этой фразы.
Утомительный день давал о себе знать —  чертова нога никак не унималась. Маттерних  снова поморщился, не думая, как это может быть воспринято девкой, хлопнул себя по здоровому колену.
— Садись. Разомни мне ногу.
У нее были длинные, сильные пальцы,  и он положил ее руку себе чуть выше колена, впервые ощутив нечто, отдаленно похожее на возбуждение. От того, как она прогнулась, как натянула ее грудь платье, от тепла ее тела и задравшейся еще выше и без того короткой юбки. Кладя руку на бедро девочке, Меттерних откинул голову на спинку кресла, закрыл глаз, не мешая ей самой искать ритм.
— Давай, кисонька, — это не было просьбой. Меттерних не просил, он приказывал, и Марта послушно выполнила приказ, потому что чуда не случилось.
Наоборот. Тянулись мучительно-долгие минуты, и она только убеждалась, что все верно, ей никуда не деться. И даже если бы она выскочила сейчас за дверь, куда ей бежать? Кого просить о помощи? Ее всю жизнь готовили для этого, учили, берегли — как любила повторять дама Хелена. У них было все лучшее, в то время, как Нация медленно восстанавливалась после разрушительной, но победоносной войны. Все для того, чтобы они дали жизнь следующему поколению чистокровных германских магов.
От мысли, что ей придется лечь в постель с этим стариком, Марте стало дурно.
Если бы дама Хелена видела ее сейчас — она была бы разочарована.
Она стала массировать ногу, стараясь ни о чем не думать. Их этому учили. Она умеет. Знает, как снять боль и напряжение в мышцах. Она не будет думать о шрамах, которые чувствует через ткань, и о том, как эти шрамы выглядят. Не будет… Если бы он еще убрал ладонь с ее ноги! Девушка закусила губу, стараясь не расплакаться, но не вышло.
Впервые за свои шестнадцать лет Марта подумала о том, что ее судьба не так уж прекрасна, как ей говорили в Школе. И что выполнить долг перед Нацией будет куда труднее, чем она думала раньше.
Постепенно, ей удалось размять затекшие, напряженные мышцы, перекрученные старой раной, и Меттерних начал получать удовольствие. С первого этажа доносилась музыка - оркестр наигрывал увертюру за увертюрой, и неторопливая, изысканная мелодия уносила Меттерниха, одаривая его покоем, столь редким и столь долгожданным.
— Так, кисонька, — одобрил он действия Марты, заводя руку выше, цепляясь жестким обшлагом за край ее юбки. Гладкость кожи не отличалась от тонкого шелка белья, и Рихард сгреб его в сторону, другой рукой привлекая девочку к себе, прижимая ее голову к груди, ощетинившейся острыми краями железным крестов. Не давая Марте ни вздохнуть, ни шевельнуться, он задрал ее юбку, открывая сбитое белье, округлые ягодицы, примерился, ударил и тут же прижал ее голову еще сильнее
— Не двигайся. Хочешь кричать — кричи, но лежи смирно, кисонька, — и снова ударил, возбуждаясь тем сильнее, чем ярче проступал на белой коже отпечаток ладони.
И, когда это возбуждение достигло апогея, поднялся и не то повел, не то поволок спотыкающуся девочку к кровати, расстегивая ремень.
Женский крик внезапно прорвался сквозь приглушенную мелодию оркестра, сквозь вязкую тишину комнаты и хриплое дыхание Маттерниха. Такой отчаянный… Затем быстрые шаги по коридору и следом – тяжелые, мужские. И глухой, но страшный стук, будто что-то упало с лестницы. Или кто-то.
Марта съежилась на покрывале, считала секунды по биению сердца.
— Там… там что-то случилось, — прошептала она, и, что бы там ни случилось, она была рада этой задержке, отсрочившей неизбежное.
Рихард перекатился на бок, поднялся, проковылял к двери и распахнул ее, даже не удосужившись застегнуть мундир. Сбитая повязка впилась в пустую глазницу, но хуже всего было то, что эта суета в коридоре его отвлекла и выдернула из того блаженного состояния, навеянного Вагнером и крепкой теплой плотью под рукой.
— Что здесь происходит? — тихо, зло спросил он, но к дверям его комнаты уже бежал Колль — услужливый, исполнительный.
— Небольшой инцидент, господин рейхсфюрер. Все будет улажено через минуту.
Громкий, вульгарный смех донесся с первого этажа — через обрамляющие лестничный пролет перила был виден концертный рояль, на котором разлеглась одна из претенденток, очевидно, пьяная. Сохранив из одежды только туфли, она снова засмеялась, когда пробка от шампанского ударила в глянцевую поверхность рояля рядом с ее головой. Игристая струя окатила ее живот, стекла по бедрам. Меттерних отвернулся — кричала определенно не эта пьяная потаскуха.
Та, что кричала, лежала у подножия лестницы — неестественно вывернутая шея, разодранное платье и потеки крови на ногах сказали о многом. Рейхсляйтер Брак, спускающийся по лестнице, перешагнул через тело девочки и скрылся от взгляда Меттерниха. Двое адьютантов подхватили тело под мышки и поволокли его прочь, а светлые косы девочки тянулись по алой ковровой дорожке, за ее болтающейся, безжизненно головой. Оркестр, ни разу не сбившийся с мелодии, грянул громче. Шлюха на рояле снова рассмеялась.
Меттерних толкнул в комнату оказавшую прямо у выхода Марту, и захлопнул дверь.
— Раздевайся.
С невинными развлечениями было покончено.

Массивный навесной замок оказался фикцией — Карл лишь ковырнул его зубочисткой, придерживая дужку, и тот остался у него в руке.
Пропустив Макса вперед, он задержался, аккуратно возвращая замок на прежнее место - не зная секрета, даже местная шантрапа не могла влезть в подвал, и это было кстати.
Когда-то здесь была кладовая для хранения коробок с пленками, отживших свое проекторов, аппарата для производства сладкой ваты и прочего хлама, проданного на аукционе при отъезде хозяина. Но Карла интересовало другое — спуск в бомбоубежище, построенное еще перед войной, скрывающее люк в перепутанную сеть ходов, ставшую прибежищем Сопротивления.
— Явились наконец-то, — проворчал Йорген, светя фонариков в лица. — Мы уж думали, вас облава загребла.
Карл криво улыбнулся, давая понять, что ему никакая облава не страшна.
— Зашли поужинать, - сострил он, и Йорген осуждающе покачал головой — седой, массивный, он, поди, и вовсе не выходил на поверхность с тех пор, как два месяца назад его объявили в розыск за деятельность против Рейха. Да и ничего у него не осталось на поверхности — жену забрала Канцелярия и казнила за уклонение от исполнения долга, а единственная дочь попала на рудники. Занимаемые ими комнаты вместе с нехитрым скарбом уже, наверное, сдали кому-нибудь еще — таким же неудачникам, а вот Йоргену удалось сбежать, да только толку, одноногий ветеран Войны, он не мог ни участвовать в операциях Сопротивления, ни, обладая такими приметами, собирать информацию, так что добровольно взял на себя обязанности местного администратора.
— Ну, давайте, давайте, давно ж ждет...
— Я рад, что вы благополучно добрались.
Карл мгновенно обернулся, забыв о препирательствах с Йоргеном — он впервые видел, что Пауль выходит встречать новичка сам. За те три года, что он провел в Сопротивлении, он и видел-то Пауля от силы раз десять — слишком старым попал сюда, чтобы учиться палочкой махать, да и не ладилось у него это, вот и бросил - а тут вон что, прямо у порога встречает.
Но, к его удивлению, куда сильнее эта встреча подействовала на Леншерра — тот, казалось, прямо обмер, а уж Карл поклясться мог, что этого хмыря ничто не пробьет.
—Благодарю вас, герр Хольман. Вы оказали нам всем неоценимую услугу, — Пауль улыбался и знал его имя! Карл неуклюже пожал плечами, надеясь, что это выглядело молодцевато, и стащил с головы кепку, будто в присутствии монаршей особы.
— Ну, идем, я тебе сосисок припас и пирога с грибами, — Йорген толкнул его в спину, намекая, что нечего тут дальше смотреть.
И, как будто магия спала, зашевелился и Леншерр.
— Увидимся, — бросил Карлу и, отмерев, зашагал к стоящему в коридоре Паулю — небрежно, вразвалочку, руки в карманах.
Фраер, подумал Карл с симпатией, и юркнул за Йоргеном в ближайшее ответвление. А Пауль с гостем пошли дальше, туда, где было устроено что-то вроде комнаты для совещаний. Там
на бетонные стены бункера ложился желтый свет ламп, неподалеку работала керосинка, гудела утробно — надежно, успокаивающе.
Пауль сел сам и пригласил сесть за стол Макса Леншерра. Стол был массивным, с претензией на роскошь и предназначался для командирской части бункера. Стол нашли и украсили парой неприличных надписей, теперь вот на нем стоял нехитрый ужин из консервов в жестяных банках и  неожиданно хорошей бутылки коньяка.
—Наши товарищи из Лотарингии рекомендовали вас, как лучшего снайпера. Вы нужны нам, герр Леншерр. Мы планируем устроить охоту на очень крупную дичь. Очень крупную.
Пауль улыбнулся — скупо, и щедро плеснул в оловянные кружки коньяк.
— Прозит!
Макс — настоящее его имя не имело значения и он я некоторых пор уже привыкал думать о себе как о Максе Леншерре — на улыбку не ответил. Он и сам не мог сказать, что его смущало: не то относительная молодость этого человека напротив, ставшего легендой далеко за пределами столицы, не то его добродушие. Он ожидал увидеть если не старца, то мужчину в годах, мрачного, сурового, а видел перед собой человека, который встречал его как старого друга и предлагал преломить с ним хлеб.
Кислая капуста, съеденная в пивной, осталась будто в прошлой жизни.
Макс потянулся за кружкой, поднял ее и, глядя прямо в глаза Паулю, выдохнул:
— Не нужно со мной миндальничать. Я знаю, кого я должен убить.
Коньяк обжег горло, рукам стало горячо.
Наклонившись над столом, Леншерр вывалил крупный кусок, едва ли не четверть банки тушенки  (судя по маркировки на банке, из военного неприкосновенного запаса, украденного или выменянного по случаю) на толстый ломоть хлеба, затолкал в рот и проглотил, почти не жуя.
— Мне нужно посмотреть винтовку. Нужно изучить площадь и близлежащие дома. И нам нужно торопиться. У меня около двух недель — вряд ли больше. По истечению этого срока меня будет искать каждая собака столицы с ориентировкой на руках. Когда вы хотите убить эту мразь? И как собираетесь выманить его на трибуну? Я читал, что он не появлялся на публике почти два года.
— У вас будет выбор оружия, — кивнул Пауль. — Я все устроил.
Коньяк он выпил, не поморщившись, даже вроде и не заметив, что пьет. То ли был привычный к такому редкому нынче для простых граждан, а тем более, для подполья, пойлу, то ли был занят своими мыслями.
Скорее, конечно, последнее.
— Канцлер — давайте уж назвать вещи своими именами, герр Леншерр — действительно не появлялся на публике два года, так что вопрос, что называется, назрел. Партия начинает забывать лицо своего основателя и его твердую руку, так что, как сообщают нам источники, которым можно полностью доверять, принято решение устроить обращение Канцлера к народу.
Пауль снова улыбнулся, уже ироничнее, резче обозначились морщины в уголках губ и глаз, выдавая истинный возраст легенды Сопротивления.
— Но Канцлер недоверчив, опасается предательства со стороны своих же однопартийцев. Так что это решение держится в тайне. О нем объявят ровно за день, и тогда, тогда герр Леншерр, полиция и военные сорвутся с поводка в попытке предусмотреть все, любую случайность. Так что нам надо успеть выбрать место… Карл Хольман надежный товарищ, он покажет вам крыши и чердаки вокруг площади. Устроит вас такой проводник?
Макс едва удержался, чтоб не присвистнуть — информированность Сопротивления поражала. Наверное, был человек в самом Рейхе, и не на последних должностях, а среди тех, кто имел самое близкое отношение к Триумвирату и решениям Канцлера. Интересно, чем его купили, этого человека? Чем перебили фанатизм и желание служить возвышению чистокровных магов? Или сыграли на патриотизме?
— Я буду готов, — пообещал он, чувствуя уверенность в себе, которая не могла объясняться одним лишь действием коньяка, скорее, дело было в том, как спокойно и уверенно, словно о решенном деле, говорил о покушении Пауль.
Ну и что уж там, порадовало его то, что не совсем уж сразу разойдется его дорога с дорогой этого мальчишки, Карла. Так что Леншерр мотнул головой, пряча взгляд, подобрал с исчерченной столешницы упавший кусок тушенки, сунул его в рот, борясь с искушением облизать пальцы.
— Хольман так Хольман, — и, будто только что вспомнив, добавил. — Спасибо за встречу.
Он не доверял Хольману, но он никому не доверял. Его дело было не доверять, его делом было убить Канцлера Рейха, и вот об этом следовало думать, на этом сосредоточиться.
— Возможно, мне понадобиться несколько точек. Не зная заранее дня, не зная времени появления Канцлера я не могу учесть погодные условия, не могу учесть, не ослепит ли меня солнце, не блеснет ли линза. Сколько у вас винтовок? Их нужно будет доставить на точки заранее и спрятать так, чтобы их не нашли...
Он осекся, поднял голову, перестав размазывать жир по столу.
— Если о времени выступления станет известно за день, то когда об этом узнаете вы?
— Время уже определено. Двадцатое апреля, десять часов утра.
Удивление в глазах Леншерра оставило Пауля равнодушным. Никакого торжества или гордости от того, что он обладает такой чрезвычайно ценной, даже, пожалуй, бесценной информацией, не было. Только тень тревоги и забот.
— И, да… об этом знаем только вы и я, герр Леншерр. Не стоит недооценивать внутреннюю разведку Рейха. Возможно, среди нас есть шпион и не один. А второго шанса, как вы понимаете, у нас не будет.
Рука Пауля сжалась в кулак, сжались губы в тонкую линию, глаза блеснули решительно и сурово.
— Канцлер должен быть убит. На глазах у всех, чтобы исключить возможную попытку Триумвирата скрыть его смерть. Убит показательно и демонстративно. Конечно, сразу после этого начнется анархия, дележ власти, и Сопротивление этим воспользуется.
Пауль замолчал, будто взвешивая — не сказал ли он слишком многое. Пожал плечами, разлил остатки коньяка по кружкам.
— Для вас приготовили восемь винтовок. Посмотрите их и выберете сами, что вам больше по душе. И еще, герр Леншерр. У меня будет одна просьба, личного характера…
Макс молчал, слишком удивленный и ошеломленный, чтобы говорить — по словам Пауля, даже в Рейхе еще не объявили о дне выступления, однако лидер Сопротивления знал и дату, и время уже, сейчас. Было ли это чудом? Было ли ловушкой?
Макс отогнал эти мысли: как и сказал Пауль, второго шанса не будет. Ловушка или нет, это уже не имело значения: если есть хотя бы сотый шанс на успех, на то, что Канцлер, приведший государство к его нынешней форме существования, будет мертв, Макс воспользуется этим шансом.
— Все, что прикажете, герр...
Леншерр замялся — он не знал фамилии Пауля, обращаться же к нему по имени казалось слишком панибратским: юношеское восхищение, прозвучавшее в голосе, плохо сочетается с фамильярностью.
— Все, что прикажете, — намного тверже сказал Макс, даже не пытаясь предугадать, о чем может попросить его Пауль, лидер столичного Сопротивления, вдохнувший жизнь в горстку недовольных, объединивший их  мощную силу, разрастающуюся не по дням, а по часам, давший надежду тем, кто страдает от деспотии Триумвирата и их выкормышей.
— В Столице есть заведение, пивная «Хандзирс», там работает некая Лидия Айхлер. На нее готовы документы и деньги. После того, как вы убьете Канцлера, а я верю, что вы его убьете, горячо верю, я хочу, чтобы вы вывезли ее в Лотарингию. Оттуда ее переправят во Францию. Для меня это очень важно… Макс.
Пауль посмотрел в глаза герру Леншерру, позволяя в эту минуту читать в своей душе.
«Да, для меня это важно. Да, эта женщина мне дорога. Да, я хочу, чтобы она была в безопасности».
В таких мыслях нет стыда для мужчины.
— Я не могу приказывать в таком деле, но я могу попросить. И я прошу. Вы позже поймете, почему… Назовете фройляйн Айхлер мое имя и она пойдет с вами. Вы не ошибетесь и не перепутаете ее с другой особой:  женщина невысокого роста, худощавого телосложения.  У нее темные волосы, бледная кожа, и она хромает.
Если Максу и показалась эта просьба странной — такой странной, такой нелепо, до смешного личной, он не подал и вида. У всех есть свои слабости - кто сказал, что легендарный Пауль не может бояться за судьбу какой-то Лидии Айхлер.
Однако, стоило ему произнести это имя мысленно, будто что-то царапнуло, а уж описание и вовсе оказалось не лишним.
Он поставил оловянную кружку, посмотрел внимательнее.
— Она работает в пивной подавальщицей?
Да что там, он уже знал ответ — пивная не могла кишеть хромыми Лидиями, похожими друг на друга как сестры.
— Ее арестовали. Там была облава, Карл Хольман попытался ее вывести через кухню вместе с нами, но у дверей кухни тоже ждали, и нужно было бежать, а она... Ну, вы сами... Хромая. Мне очень жаль.
Пауль откинулся на стуле так, что лицо его оказалось в тени и оставалось там добрых тридцать секунд, а когда он снова выпрямился, то ничто не указывало на то, что новость, которую сообщил ему Макс Леншерр, стала для него ударом.
— Значит, арестовали… Благодарю вас за эти сведения, герр Леншерр. Они важны для меня.
Он поднялся, заканчивая встречу.
— Где вы остановились? Если хотите, можете переночевать здесь, в бункере есть спальные отсеки.
Было очевидно, что говорить о женщине он больше не хочет, во всяком случае, не сейчас. Сначала ему нужно было обдумать все, как следует обдумать. Пауль, может быть, и имел доступ к информации, за которую другие позволили бы себе отрезать правую руку, но и он был не всесилен. А подвалы Канцелярии были глубоки. Очень глубоки. И люди в них терялись легко и навсегда.
Леншерр торопливо допил коньяк, вновь едва почувствовав вкус, и тоже встал, не собираясь задерживать хозяина - не было похоже, что долгие пространные разговоры в его характере.
— Карл Хольман показал мне комнату, снятую на мое имя. Она в хорошем районе — по пути в типографию я буду постоянно проходить мимо главной площади. Начну осматриваться уже сегодня, если облавы закончились.
Повторять, что ему жаль, было глупо, несмотря на то, что очень хотелось, и Макс отбросил мысли о Лидии Айхлер. Со смертью Канцлера все изменится. И если его рука и глаз не подведет, двадцатого апреля Канцлер умрет.
Макс от всего сердца пожелал ему смерти — и, почти по-военному, отдал честь Паулю.
— Я сделаю то, что нужно.
Пусть даже в память об этой женщине, которая смотрела, как он ест, и которая была важна для Пауля. В память о ней, и о других мужчинах и женщинах, попадавших в Канцелярию.
Выходил он, чуть покачиваясь — коньяк прожег в наполняющей желудок капусте дыру размером с квиддичное поле — но зная, что этот разговор ему никогда не забыть: разговор, который определил будущее. Его будущее, будущее Пауля, будущее Рейха.

Только к утру Лидии удалось забыться болезненным, тревожным сном, но и во сне она вздрагивала и тихо всхлипывала…
…сначала их, словно животных, руганью и дубинками запихнули в огромный зал. Плакали женщины, сквернословили мужчины — фургон, который привез в Канцелярию Лидию, был не единственным,  по всей столице шли облавы. Отовсюду свозили людей. Лучше арестовать сотню невиновных, чем пропустить одного виноватого — вот каким был принцип работы Канцелярии и полиции.
Рядом трясся парень, почти мальчишка.
— Не хочу, не хочу, не хочу, — бормотал он, обхватив себя руками, глядя куда-то в пустоту.
— Задержанные, приготовиться, — прогремел голос, усиленный сонорусом.
Лидия завертела головой, пытаясь понять – к чему приготовиться? И тут с потолка хлынула холодная вода  Вода промочила насквозь ее одежду, волосы, обувь, так что когда все закончилось, она стояла в толпе таких же, промокших до нитки, дрожа от холода.
— Задержанные, по одному на выход, приготовить метку.
Лидия закатала рукав.
Может быть, ее отпустят? У нее ни одного нарушения, а беременность еще не заметна.
Прихрамывая, она медленно двинулась к выходу, низко опуская голову, когда ее толкали или наступали ей на ногу. Она привыкла терпеть…
Метку ей поставили пятнадцать лет назад, как всем, кто достиг «возраста долга». Метка была даже красива — переплетение линий в круге, чем-то напоминающее «кельтский узел», только не замажешь ее, не срежешь, не сведешь. Никак не избавиться — разве что руку отрезать. В пивной шептались, что были и такие, только вот ниодного однорукого Лидия пока не встречала.
За дверью задержанных ждала охрана и скучающий дежурный офицер, в монокле, с выражением крайней брезгливости на холеном лице. Он проводил палочкой над меткой, получая информацию о статусе крови задержанного, о наличии или отсутствии Лицензии, о нарушениях. Тут же ставили отметку о задержании. У кого подобных отметок было больше трех — уводили в отдельные камеры, их позже сошлют на принудительные  работы. Нации нужно много рабочих рук. Прочих допросят.
Лидия послушно шагнула к офицеру, подставляя рукав. Тонкие волосы липли к щекам, к шее, с них капала вода. Мокрая блузка облепила худое тело. Палочка уткнулась в метку, заставив ее полыхнуть багровым.  Это было больно, и она дернулась.
— Стой смирно, — прошипел сквозь зубы офицер, которому все происходящее явно не доставляло удовольствия. – Лидия Айхлер, 31 год. Грязнокровка. Нарушений нет, Лицензии, разумеется, нет. Повернитесь, фройляйн, руки за спину.
— Зачем?!
Грубый тычок пресек все вопросы.
— Приказ. Всех женщин без Лицензии проверяют на нарушение Лицензии.
Охранник хмыкнул, с насмешливой жалостью глядя на дрожащую Лидию.
— Да вы посмотрите на нее офицер, кто польстится-то? Еще и хромая.
Офицер, судя по всему, был согласен с охранником, однако инструкции следовал неукоснительно, и он провел палочкой над животом.
— Ага… — многозначительно сказал он. — Ага… вот вам, господа, и пример того, что внешность обманчива. Нарушение! В отдельную камеру ее. Гаупштандартен наверняка захочет взглянуть.
Когда Лидию уводили, в коридоре поднялся шум — у одного задержанного обнаружили волшебную палочку, и он попытался обороняться. Подавальщица из пивной вжала голову в плечи, боясь оглянуться. Но в спину ей неслись сдавленные крики несчастного, а потом стоны и звуки ударов, отвратительно-глухие, отвратительно-красноречивые.
Однако же, у гаупштандартен, как видно, было полно других дел, и Лидия просидела в одиночке до утра, а утро ознаменовалось тем, что открылось окошко в двери, и там появилась оловянная тарелка с каким-то варевом, в котором плавали куски тушеной капусты, а рядом поставили стакан кипятка.
Лидия принялась греть пальцы о стакан, осторожно прихлебывать воду.
За чашку горячего кофе, пусть даже того, что подавалось у них в пивной, сделанного из обжаренного корня одуванчика, она бы отдала сейчас полжизни…
Кипяток разбудил аппетит, и она даже съела несколько ложек месива из перловой крупы, капусты и жира.
И, чуть согревшись, опять уснула в своем углу, и проснулась уже от скрежета дверного засова.
— Задержанная, встать. Выйти из камеры.
Близоруко щурясь, Лидия вышла в коридор.
— Гаупштандартен желает задать вам несколько вопросов, задержанная.
— Я ничего не знаю!
Охранник понимающе усмехнулся. Дескать, все вы такие, сначала – я ничего не знаю, а потом…
На протяжении следующих нескольких часов это «я ничего не знаю» женщине пришлось повторять довольно часто. Но Годфрида Дирка это не смущало. Воодушевленный тем, как вчера закончилась их ночная встреча, освеженный пятичасовым сном, он чувствовал в себе неисчерпаемые запасы терпения.
Нужно найти преступников? Он найдет преступников. Кого-то обвинят в пособничестве террористам, кого-то в других преступлениях. А вот это — редкая рыбка, за которую ему медаль не дадут, но похвалят. Ну и, конечно, девку и ее ублюдка казнят, показательно казнят — потому что урок должен быть наглядным и жестоким, и тогда кровь Нации станет чище.
— Кто были те люди, что пытались бежать вместе с вами из пивной, фройляйн? — вежливо спросил он, и адъютант налил в чашку гаупштандартен кофе. Настоящий бразильский кофе, пахнущий лучшими временами, которые, несомненно, скоро настанут.
— Я не знаю, — прошептала Марта, опустив голову.
Дирк кивнул, и полицейский, стоящий рядом с Лидией, больно, наотмашь, ударил ее хлыстом по плечам.
— Сахар, гаупштандартен?
— Да, два куска, пожалуйста.
Адъютант бережно, почти благоговейно, взялиз сахарницы серебряными щипчиками два куска сахара, и они утонули в чашке. Настоящий тростниковый сахар. А на подносе – настоящий белый хлеб с настоящим маслом и тонко нарезанным сыром и настоящие сдобные булочки. Гаупштандартен человек щедрый, понимающий, и закрывает глаза на то, что адъютант забирает все, что остаётся с подносов, деля добычу с дежурным охранником. У него дома старые родители, а деньги, сэкономленные на еде, можно отложить на Лицензию, ему, как сотруднику Канцелярии, ее дадут быстро.
— Подумайте еще раз, фройляйн, — ласково попросил Годфрид. — Их имена?
Дежурный взмахнул хлыстом.
— Карл… одного зовут Карл!
— Хорошо, а второго?
— Я не знаю!
Снова удар. Дирк поморщился. Дежурный орудовал хлыстом неумело и без должного вдохновения. А это тоже искусство! Впрочем, сейчас сойдет и это, может быть, позже он сам займется этой грязнокровкой и тогда даже она почувствует разницу.
— Я правда не знаю! Я видела его в первый раз!
— Что вам известно о взрыве в Архиве?
— Ничего!
Лидия, в ожидании удара, закрылась рукой. По щекам текли слезы.
— Совсем ничего, фройляйн?
— В пивной… в «Хандзирс»… говорили, что это революционеры…
— Бунтовщики, — мягко поправил Лидию гаупштандартен. — Бунтовщики и провокаторы, которые уже пойманы и будут примерно наказаны.
Они, конечно, еще не пойманы, но политически корректно будет забежать чуть вперед —так решил Дирк.
— Хотите кофе, фройляйн? Фридрих, подайте даме стул.
Лидия недоверчиво, робко, присела на край стула, так же недоверчиво приняла из рук адьютанта чашку с кофе. Божественным, настоящим, сладким…
И, неожиданно для себя, заплакала уже навзрыд.
— Ну-ну, милочка, - огорченно покачал головой Дирк, с холодным, отстраненным любопытством разглядывая некрасивое лицо, какие-то бесцветные волосы, по-мальчишески худую фигурку. — Мне жаль вас… Пейте, пейте… и еще один вопрос: кто отец вашего ребенка?

Утро просочилось сквозь плотные шторы, сначала серое — потом налившееся золотым солнечным сиянием. Марта, всю ночь не сомкнувшая глаз, смотрела на это сияние с болезненным изумлением. Ей-то казалось, что теперь утро, и день, и вся жизнь будут под стать тому, что творилось у нее в душе. Что нет, и не может больше быть места солнцу, радости, или хотя бы безмятежному неведению. Ничего-то они не знали в своей школе. От них прятали неприглядную правду под ворохом красивых слов о долге, о Рейхе. А действительность…
Действительность, а вернее, одноглазый хромой стрик, спал в одной с ней постели, и хотя Марта отодвинулась на самый край, но все равно чувствовала его присутствие и вздрагивала, когда тот бормотал или шевелился во сне.
Шум внизу затих далеко за полночь, вся эта и музыка, и смех, и голоса. Но так, с тишиной, стало еще страшнее, она все вспоминала ту несчастную, упавшую с лестницы (или ее все же столкнули?), лица мертвой девушки она не разглядела, но такие вот волосы были у нескольких ее школьных приятельниц.
И одна из них теперь мертва.
Одна из тех, с кем она росла, маршировала, учила уроки, с кем сидела рядом — в классе и в  столовой.
Это было ужасно. Об этом было тяжело думать, но Марта думала — лучше жалеть ее, ту девушку со светлыми косами, чем себя.

Когда герр Меттерних проснулся — Марта сразу это почувствовала и зажмурила глаза, притворяясь спящей, но старик к ней не притронулся, кажется, даже не заметил ее. Прошел в ванную, а потом хлопнула дверь — и она осталась одна.
Ей очень хотелось пить. Хотелось в туалет и отчаянно хотелось принять душ,, и стереть с себя, соскоблить под горячей водой все, что было этой ночью.
А еще — Марта внезапно это поняла — она совсем не представляла, что с ней будет дальше. Всю жизнь их готовили к этому дню, и дама Хелена сказала им вчера, что в школу они уже не вернуться. Но кроме школы у Марты ничего не было. На всем свете не было ничего, кроме казенных вещей, места за партой у окна и узкой койки в дортуаре…
Дверь открылась опять, и чья-то рука легла на плечо девушки.
— Просыпайтесь, фройляйн.
Голос был женским.
Марта послушно открыла глаза — в изголовье кровати стояла горничная, в форменном черном платье и белом накрахмаленном фартуке. Губы сжаты, то ли презрительно, то ли неодобряюще.
— Одевайтесь, вас ждут.
Девушка неловко села на кровати, прикрываясь простыней. Горничная держала в руках платье и легкое пальто. Эти вещи Марта видела в первый раз, но робко к ним потянулась. Сидеть вот так, прикрытой только тонкой простыней, на которой безобразно и вызывающе алело пятно крови, свидетельство прошедшей ночи, было унизительно.
— Мне… умыться нужно.
— Поскорее, фройляйн.
Отчего поскорее, и кто ждет, и что будет дальше Марта не знала, а спрашивать боялась.
Наскоро приведя себя в порядок, одевшись, она спустилась вслед за горничной по лестнице, вниз.
Все следы вчерашнего были  убраны.
Огромный зал, заполненный ночью музыкой, смехом, позолотой и багрянцем был суров, пуст, сумрачен. Драпировки из алых сменились серыми, на которых, в белом круге, был распят злой орел Рейха.
На крыльце горничная передала ее с рук на руки шоферу. Потом была поездка по городу, и Марта жадно ловила обрывки картин, знакомых и незнакомых. Девочкам из Школы раз в год устраивали экскурсию, водили в музей или в театр, но, конечно, им бы никто не позволил разгуливать по улицам, ни в одиночку, ни в сопровождении.
Шофер показался ей совсем не злым, и она набралась смелости:
— Простите… а куда мы едем?
Мужчина бросил на нее быстрый взгляд в зеркало.
— Герр Меттерних оказал вам честь, фройляйн, и взял в свой дом.
Марта отвернулась, закусила губу, чтобы не расплакаться. Все происходило так быстро! Хотя, какая разница, быстро ли, медленно, у нее все равно не было права выбора.
Тут надо отдать должное даме Хелене и прочим воспитательницам в Школе.
Ни одной из выпускниц этой ночью не пришло в голову, что у них есть право выбора.
Должно быть, шофер догадался о том, что молодая девушка чувствует себя не слишком-то уютно, направляясь в дом к незнакомому мужчине, и постарался ее подбодрить.
— Герр Меттерних хозяин строгий, но справедливый. И щедрый, если ему угодить. Он бы и сам вас отвез…
Это, конечно, было очень сильным преувеличением — трудно представить себе Кровавого Слепца, галантно подсаживающего в автомобиль девицу, пусть и такую хорошенькую и всю из себя чистокровную. Но что за беда, на самом деле, если немного присочинить? Девчонка бледная, что смерть и глаза на мокром месте.
— Только вот у него сын попал в лазарет. Вчера взрыв был в Архиве, так наш молодой хозяин бросился спасать тех, кто сам выйти не мог. Ну его самого и придавило… Вот такой он наш, Эрик Меттериних! Герой! Вы еще увидите его как-нибудь, фройляйн!
В голосе шофера звучала искренняя гордость и любовь к «молодому хозяину».
Покраснев, Марта спрятала лицо в воротнике летнего пальто. Имя Эрика пролилось бальзамом на все ее раны.
— Он очень серьезно пострадал? – тихо спросила она, когда машина проезжала блок-пост, отделяющий город от небольшого роскошного района, где располагались особняки правящей элиты.
Это был совсем другой мир. Но сейчас Марта была не в состоянии оценить красоту фасадов, стеклянные купола оранжерей, узорную брусчатку пустынных улиц. Она с трепетом ждала ответа шофера.
Тот проехал в распахнувшиеся ворота, остановился у крыльца.
— Достаточно серьезно, — ответил он, выходя из машины и  открывая дверцу перед девушкой.
По лестнице уже неторопливо спускалась немолодая дама в сером глухом платье и кружевной наколкой в седых волосах.
— Но с ним все будет хорошо. Приехали, фрояляйн. Это фрау Вильгемина, домоуправительница. Она вам все расскажет.
Поздороваться со вчерашней Претенденткой домоуправительница сочла ниже своего достоинства, только поджала губы и оглядела Марту с ног до головы. Уже второй раз за утро девушка ловила на себе такой взгляд, он неприятно колол кожу, заставляя чувствовать себя… чем-то жалким. Это тоже было непонятно Марте, воспитанной на двух постулатах: вы ценны для Нации, а потому обязаны выполнить свой долг перед Нацией в благодарность за ее заботу о вас. Сейчас ценностью она себя не ощущала, скорее наоборот…
— Идемте со мной, - сухо кивнула домоправительница. — Я покажу вам вашу комнату, фройляйн, и расскажу вам о правилах этого дома. Их следует соблюдать неукоснительно. Прежде всего,  тишина и порядок. Громко не разговаривать. По дому не ходить. Если вам что-то будет нужно — вам принесут.
— Мне нельзя выходить из дома?
Фрау Вильгемина даже остановилась на верхней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, мимо сумрачных пейзажей в золоченых рамках.
— А куда вы собрались идти, фройляйн?
— В Школе нас выводили на прогулки.
Домоправительница задумалась на минуту.
— Можете гулять в саду, — неохотно кивнула она. — Когда герра Меттерниха нет дома, разумеется. Вот ваша комната.
Комната была небольшой, с окном, выходящим в сад, со старинной кроватью и шкафом массивного темного дерева. На потолке расцветали тусклые, какие-то безрадостные букеты цветов.
— Надеюсь, фройляйн, вы понимаете, как вам повезло.
Марта блекло улыбнулась домоправительнице.
Нет, она не понимала.

После визита Кёнига Эрик уже не смог дремать — несмотря на действие зелий, призванных ускорить процесс костной регенерации и заживления поврежденных тканей, нечего было и думать о том, чтобы уснуть. Он и не хотел вспоминать ту несчастную, и все равно вспоминал — то жалея ее в свете предстоящего, то, будто опомнившись, начиная осуждать: она действовала против Нации, против закона… И поплатится за свои преступления.
Так и должно было быть, так было правильно, так было нужно… только ему, Эрику, досталась в происходящем не самая завидная роль, и недо-допрос герра Кёнига только растравил это смутное чувство диссонанса.
Он снова хотел пить, на лоб давила плотная повязка, заживающие переломы — судя по всему, здесь, в столице, на сильнодействующие зелья не скупились — немилосердно чесались под полосатой больничной пижамой. Эрик сбросил одеяло, глянул вниз неуверенно, как будто боялся увидеть вместо ног алюминиевые обманки, и, не без труда сев повыше, с наслаждением принялся чесать бедро, куда смог дотянуться, избегая дотрагиваться до соляного купола, которое, казалось, сейчас заменило ему правое раздробленное колено.
Жажда усиливалась, но теплой воды из графина больше не хотелось. О том, чтобы позвать кого-то, Эрик, отвыкший от роскоши главного столичного госпиталя и своей привилегированности, не помышлял — вот-вот, думал, начнет вставать, подходить к окну, спускаться во внутренний двор, частично показывающийся в окнах.
Приход целителя Беккера, да еще и не одного, стал неожиданностью.
Эрик торопливо отдернул руку — чесаться в присутствии Адалины Вигберг казалось кощунством — и сел на койке, цепляясь за спинку и явно готовясь встать.
— Не смейте! — вопль целителя Беккера сделал бы честь и квиддичному фанату. — Герр Меттерних! Лежите смирно! Только полная неподвижность пациента первые двадцать четыре часа обеспечит идеальное сращивание нижних конечностей и отсутствие хромоты в будущем! Вы же не хотите, чтобы пришлось заново ломать кости и провести весь отпуск в этой палате?
Эрик мрачно ухмыльнулся — он и так не знал, чем занять себя в столице, а уж в госпитале с вариантами времяпрепровождения и вовсе было не густо.
— Никак нет, герр Беккер, не хочу.
Хромота никак не подходила представителю нового поколения Нации, тем более хромота, полученная не в результате военного конфликта с врагами Рейха, но прямо в столице, при попытке вытащить из-под обломков преступницу. Какая была бы ирония —он смотрелся бы жалкой пародией на собственного отца.
Оставив попытки подняться, он козырнул оберштандартену как был — сидя, в пижаме, прикладывая два пальца к воображаемой фуражке.
— Прощу прощения, обершатндартен, — официальное обращение далось легко: в учебке его части самый большой плакат был с ней, Адалиной Вигберг.
В военной форме, перекинув через локоть краги, она смотрела с плаката вперед — испытующе и требовательно, воплощением самой Германии. Ее лицо было знакомо так же, как были знакомы лица Триумвирата или членов Временного Правительства — и Эрик гордился тем, что знал ее и другой: в гостиной своего дома, прогуливающейся по тропинкам сада с его отцом, обедающей у них. Знал и хранил в тайне — не потому что не хотел хвастать своими знакомствами, в его случае, с его фамилией, подобные знакомства подразумевались, а потому что не хотел признаваться, что видит в ней не только блестящего ученого, ратующего за интересы Нации, протеже Рихарда Меттерниха, вдохновительницу Программы и спасительницу чистоты Рейха.

Адалина ласково улыбнулась сыну Рихарда Меттерниха, отметив про себя, что выглядит он вполне пристойно. Хорошая новость. Скажем прямо – первая хорошая новость за все утро.
Эрика фройляйн Вигберг знала давно, за его успехами следила с доброжелательным вниманием, радуясь про себя, что сын ее покровителя так красив, так смел и оправдывает все возложенные на него надежды.
— Оставьте вы эти формальности, — улыбнулась Адалина, и целитель Беккер, погрозив пальцем беспокойному пациенту, скрылся за дверью. — Я рада вас видеть, Эрик.
Придвинув табурет, оберштандартен присела возле узкой больничной койки.
— Ну и как же так вышло? Не успели приехать в столицу, и попали к нашим целителям? Надо быть осторожнее.
От непринужденного, дружеского тона Эрик расслабился, перестал тянуть на себя одеяло. Оберштандартен, стало быть, явилась не для допроса — не следом за Кёнигом. С поручением от отца?
Эрик прикинул такую возможность, но смирился с ней — может, и с поручением. У Адалины Вигберг наверняка хватает забот и без того, чтобы навещать пострадавших по собственной глупости отпускников.
— Не повезло, — ребячливо мотнул он головой на ноги, уже прикрытые одеялом, куда менее полосатым и более пристойным, закрывшим и выпрямленное раздутое колено, и торчащие из-под коротковатых брючин весшнусчатые ступни. — Там стеллаж подпирал потолок, и я решил, что он продержится, а он...
Эрик снова мотнул головой, как будто это все объясняло, да и нужно ли было объяснять? Уж наверное, Адалина получила всю информацию о состоянии здания,  да и не хотелось ему снова вспоминать ту женщину. Это дело Службы Безопасности, а не его, он и так сделал достаточно.
— Мне жаль, что ваш Архив подвергся атаке, — совершенно искренне признался Эрик, и, как будто опасаясь, что она вот-вот прервет его, продолжил. — И жаль, что это случилось в такой день. Я хотел увидеть вас на приеме. На параде у меня было место на три яруса ниже, зато приглашение на прием я получил вместе с орденом, в первый же день в столице. Вы по-прежнему дважды в месяц обедаете с моим отцом у него дома? Теперь я точно проведу в городе достаточно времени, чтобы тоже присутствовать.
И он улыбнулся — широко, прямодушно. Так, как если бы снова полез бы в здание архива, даже зная, чем все закончится, лишь бы пробыть в столице лишнюю неделю — субботний обед, на который будет приглашена Адалина Вигберг.
— Да уж, нам теперь прибавится работы, — вздохнула Адалина. — Но ничего, справимся. Целитель Беккер сказал, что все будет хорошо, если вы будете послушны, Эрик. Уж пожалуйста, не пытайтесь сбежать из клиники! Договорились?
«Железная Вигберг» ласково улыбнулась Эрику.
Улыбнулась не потому, что он был сыном всесильного Рихарда Меттерниха — Адалина полагала, что Эрик, герой Рейха, любимец репортеров,  добьется многого сам по себе, своими талантами, своими силами. Просто потому, что ей нравился этот мальчик. И признание, что он хотел увидеть ее на приеме, было ей приятно, но Вигберг приняла его за проявление дружеских чувств, вполне естественных, как ей казалось, с учетом давности их знакомства.
— Мы еще увидимся, — пообещала она. — Если и не на обеде в доме вашего отца, то я навещу вас. Или вы приезжайте ко мне. Прогуляемся по городу, он красив в это время года.
— Не дело отлеживаться в клинике, целитель Беккер знает это не хуже меня! — горячо начал было Эрик, но ласковая улыбка Адалины заставила его замолкнуть.
И в самом деле, не ему рассказывать ей о том, что Чешская республика стягивает к границам с Магической Германией маггловскую технику, и что даже на польские границы доходят слухи о том, что Рейх кишит шпионами англичан. Ему нужно быть послушным пациентом, чтобы как можно скорее вернуться в строй и продолжить свою миссию: защищать Нацию от врагов снаружи, пока Адалина и его отец трудятся здесь, внутри.
— Обязательно, — ее слова показались едва ли не приглашением, и Эрик в том же искреннем порыве не стал скрывать охватившей его радости. — Со дня на день зацветут каштаны, если служба погоды не напортачит. Давайте встретимся в городе, когда они зацветут? Вы позволите сделать колдографию? Та, старая, где мы втроем играем в преферанс, совсем истрепалась, но мне негде было взять новых...
Он хранил ее тщательно, оберегая от погоды и боясь лишний раз достать, но шесть лет — долгий срок, а служба на границе, сменившая военную школу, не слишком располагает к заботе о личном имуществе.
На той, старой колдографии, Адалина выглядела совсем юной — едва ли старше, чем Эрик сейчас, и была совсем не похожа на себя из газет, которые развозили по военным частям. Он обретал уверенность, когда смотрел на то колдо — уверенность в том, что делает, знание того, ради чего живет. Адалина Вигберг и была для него Германией, германской девой, чистой, преданной. Другие хранили колдографии матерей или — те, что постарше, получившие  Лицензию — невест. Эрик хранил колдо Нации.

Ее автомобиль стоял чуть в отдалении и шофер уже предупредительно держал дверь открытой, когда Рихард Меттерних сообщил ей новость, которая заставила Адалину внутренне вздрогнуть.
Непослушание! Непослушание среди этих девочек! Это действительно предательство, даже больше, чем предательство — это просчет в системе, который она должна найти и устранить.
Претендентки всего лишь инкубаторы для будущих детей — здоровые, сильные и красивые инкубаторы. Им не положены иные мысли и желания, кроме мыслей о том, как лучше выполнить свой долг и желания услужить тем, кто их выбрал.
— Я прошу прощения, — тихо проговорила она, чувствуя, как на горле сжимается невидимая рука. — Мой недосмотр, герр Меттерних.
Ее программа — ее недосмотр. «Железная Вигберг» никогда не пряталась за чужие спины, когда случались (к счастью, не так уж часто) просчеты.
— Такого больше не повторится.
Даже если ей придется заменить всех классных дам в Школе.
Вигберг похолодела от мысли, что предательница могла быть выбрана лично рейхсфюрером, но не стала задавать лишних вопросов. О том, что произошло на приеме, она узнает сама, а тот, кто не доложил ей вовремя, будет наказан.
— Не за что извиняться, — веско отмел просьбу о прощении Меттерних, и его костистое лицо перекосил очередной тик, самый частый признак сильных эмоций. — На первых порах огрехи еще возможны — такова позиция Рейха. Это не твоя ошибка, а недосмотр… Недосмотр ты исправишь. Такого больше не повторится.
В его тоне была не просто уверенность — убежденность. Такого больше не повторится, потому что Адалина Вигберг знает, чем чревато для нее повторение подобного. Как бы высоко она не поднялась, чего бы ни добилась, чьим бы расположением не пользовалась, все они лишь винтики в великом механизме. Незаменимых нет, индивид ничто по сравнению с Рейхом, Идеей, Нацией, и ни ошибки, ни тени сомнения в верности выбранного Канцлером пути не должно возникнуть. Вот чего Меттерних хотел добиться — уверенности в правоте Рейха на генетическом уровне, в самой природе сегодняшних детей, которым достанется будущее.
— Программой довольны, — повторил он еще раз, снисходя к объяснимой слабости Адалины. Для его протеже Программа была детищем всей жизни, и это подстегнет ее к работе над недосмотрами. — На этом этапе. Если оправдаются оценки их фертильности, запустишь следующий цикл. Но стоит поработать с подготовкой их наставниц. Возможно, мы были чересчур лояльны к этим женщинам, излишне снисходительны, и позволили просочиться вольнодумству. Эти старые клячи испытывают слабость к Шиллеру и прочим поэтам свободной воли, бунта и страсти. Твои претенденткам все это ни к чему — их дело обеспечить нацию чистокровным поколением, сильным, избавленным от тлетворного влияния довоенного упадка.
Бедро напомнило о себе и он остановился, повернулся к Адалине и снова ей улыбнулся — на сей раз с нескрываемой симпатией, плохо гармонирующей с хищным, жестоким взглядом единственного глаза.
— Я горжусь тобой, девочка. Ты хорошо служишь Рейху. Не тяни с беременностью, заткни рот всем завистникам, упрочь свое положение. Вернер не вечен — сердце его доконает, а когда он сыграет в ящик, ничто не должно быть использовано против тебя. Мы наведем порядок в Рейхстаге, девочка. Канцлер может на нас положиться.
А Рейхстаг нуждался в порядке, хотя Вигберг никогда не заглядывала так далеко…
Оберштандартена была вполне удовлетворена работой в Первом отделе, да и что говорить, для молодой женщины, незамужней, не родившей Нации ребенка, это было много, очень много. И — чем она особенно гордилась — даже самые злые языки не могли сказать, будто она получила это место по протекции, а не по заслугам. Это было не так. Рихард Меттерних следил за ней, помогал ей, поддерживал ее, но он никогда бы не оказал покровительство человеку, недостойномуу его внимания. Но то, что он предложил ей сегодня, сейчас…
Все что ей нужно — это доказать рейхсфюреру и всем остальным, что она способна соответствовать тем стандартам, что сама же установила.
Невозможно? Что такое невозможно, когда ей посулили кресло в Триумвирате?!
Адалина заставила себя смотреть прямо в лицо рейхсфюреру, не отводя глаз, ничем не выдавая своего волнения, только что на щеках появился легкий румянец, придав «железной Вигберг» юный вид, ненадолго сделав ее почти такой, какой она была много лет назад, когда, решительно отвергнув просьбы семьи, пошла за Канцлером и Рихардом Меттернихом.
И ни разу об этом не пожалела.
— Вчера герр Кёнинг предложил мне брак. Я еще не дала ответа, хотела сначала посоветоваться с вами, рейхсфюрер. Я готова выполнить свой долг, но приемлема ли кандидатура?
Она, конечно, лукавила. Других кандидатур, как проницательно заметил Леон Кёнинг, не было. Возможно, можно было что-то найти, но кто еще сможет защитить ее, когда станет известна правда? Адалина Вигберг и глава Первого отдела бесплодна. А он сможет, не ради нее, ради себя. Так что, рассказав эту новость Рихарду Меттерниху, оберштандартен внутренне замерла, боясь пошевелиться. Реши ее патрон наложить вето на этот брак, и это будет началом ее быстрого конца.
Но все же, где-то в глубине души, Адалина хотела этого запрета. Тогда ей не придется соглашаться. Тогда ей придется напрячь весь свой ум, все силы, чтобы найти выход из ловушки, которую она сама себе устроила, ловушки из положений, декретов и призывов рожать, рожать и снова рожать – на благо Нации, во славу Канцлера.
Меттерних прищурился на солнце, пробивающееся сквозь голые пока ветви, лишь кое-где набухшие почками, качнулся на каблуках — правый каблук был выше, шире, но даже эти ухищрения не избавляли его от заметной хромоты.
— Твоя осторожность похвальна, — заметил неторопливо, сухо.
Обсуждаемые вопросы расцветили щеки Адалины румянцем, придали ей взволнованный вид — она казалась сейчас слишком слабой, слишком уязвимой. Впрочем, кому как ни Меттерниху было знать, насколько обманчиво это впечатление — Адалина Вигберг обладала железной хваткой и неуязвимостью мантикоры. Не будь она женщиной, Меттерних давно бы заговорил с ней о кресле Вернера — но она тянула и тянула с беременностью, и он не собирался подставляться, выжидая, а потому сейчас испытал нечто, похожее на облегчение: она позаботилась обо всем. Нашла выход — и весьма пристойный даже по довоенным меркам.
— Я наведу о нем справки по своим каналам. Его досье засекречено, но от Триумвирата в Рейхстаге нет, и не может быть секретов. Еще до вечера мы оба будем знать о нем все. И примем решение.
Меттеринх даже не собирался делать вид, будто это личное дело Адалины. Она рассказала ему, и просила его совета. Он даст ей совет, и проследит, чтобы она его выполнила.
— А теперь езжай. У тебя много дел.
С этим отнюдь не отцовским напутствием Меттерних развернулся и зашагал обратно к госпиталю. Целитель Беккер все еще торчал на крыльце, взволнованно вытирая потеющие ладони: визиты настолько высокопоставленных магов служили хорошей рекламой, но и прибавляли ему седины.
Подняв непрозрачное стекло, отделившее ее от водителя, Вигберг прикусила костяшки пальцев, чтобы не закричать.
Перед глазами всплыло лицо Леона  Кёнинга.
«Я получу вас и Первый отдел».
Оберштандартен хрипло, горько рассмеялась.
— Вы получите больше, герр Кёнинг, — прошептала она. — Гораздо больше