Они обживают отвоеванные у мертвецов помещения, но соседство не самое радужное — больше всего Джерри бесит, что у этих тварей запасы терпения с мировой океан: они не устают, не теряют азарт, не отвлекаются друг на друга.
Торчат возле опущенных решеток, разделяющих корпуса, как будто им тут медом намазано, и не важно, видят кого живого или нет.
По еще работающим мониторам видно, что часть таскается и сама по себе — но те, думает Джерри, просто не доперли, что живые прямо тут, под боком, за решеткой. Стоит допереть — и тоже сгрудятся здесь, в переходах, будут лезть друг на друга и хрипеть, а пока просто чиллят в свободных помещениях, могут пару дней простоять на одном месте, будто заглохшая тачка, а потом сделать пару шагов и снова остановиться.
Не то что прямо забавно — но понаблюдать можно, все равно больше особо развлечений нет.
Клэнси прямо почти не отлипает от мониторов  — но мертвецы интересуют не только его.
Еще Дюмон — только она, верная своей привычке влезть в самое дерьмо, не удовлетворяется черно-белой картинкой, а суется к самой решетке: Джерри и сейчас с легкостью находит ее на камерах.
— Что ей там? — спрашивает Клэнси.
— Черт знает, — пожимает плечами Джерри — но сам думает, что нет. Что у него есть пара догадок, что ей там.
Она же гребаный мозгоправ — считает, наверное, что это какое-то психическое заболевание, и похер, что эти твари даже со сломанной шеей не теряют бодрости духа.

— Привет, Док, — ну, зная, где она торчит, найти ее раз плюнуть, и Джерри не отказывает себе в удовольствии чуток ее шугнуть: больно уж она зависла рядом с этой решеткой, разглядывая обглоданные хари в запекшейся крови. Пару ребят Джерри узнает даже спустя месяц после начала всей этой хераборы — еще пару узнает по бейджам на форменных рубашках охраны. Потрясающее единодушие, думает. Те, кто сидит, и те, кто охраняет — бок о бок, какой-то ебаной иллюстрацией к понятию объединения общей целью, только вот стоит вспомнить, что у них за общая цель, радоваться за этот командный дух сразу расхочется.
— Думаешь, если простоишь здесь достаточно долго, то они согласятся заполнить пару тестов?
Может, не очень-то это круто, поддразнивать ее, но Джерри не очень в курсе, как ее еще подбодрить — ей, по ходу, тут совсем несладко. Не то что кому другому медом намазано, но та же уборщица по крайней мере воспринимала Коламбию как место работы, чувствовала свою причастность этому месту, а вот Дюмон — птичка залетная, считай, вообще случайно здесь оказалась, выбрав самый неудачный день для визита.
Он думал, она станет их билетом на выход — для них для всех, без исключения, потому что ее-то должны хватиться. На работе, дома — где угодно, должны забить тревогу, как же, добропорядочная налогоплательщица оказалась запертой в тюрьме по халатности властей штата и администрации округа, не сумевших справиться со вспышкой этой новой напасти — но прошел почти месяц, а национальная гвардия все еще не штурмует Коламбию, чтобы пройти через ряды мертвецов, расшвыривая их направо-налево, и освободить тех, кому здесь быть не положено.
Плохой знак — Джерри думает, что очень плохой. Намекает на всякое — но пока он далеко не загадывает, пока его рабочая версия — их просто бросили, справедливо рассудив, что если обитатели Коламбии сожрут самих себя, то только освободят бюджет штата от бремени своего содержания.
Мысль неприятная, но трезвая, рациональная — Джерри держит ее при себе, но сам не сильно удивится, если так оно и окажется.
Только вот Дюмон, конечно, его рациональность едва ли обрадует — ее-то здесь вообще не должно было быть.
Но она здесь — переоделась в чистенькую оранжевую робу, мельком посмотреть — и не отличить от тех дамочек, что гуляют по коридорам мертвых зон. Как будто всегда здесь была — и Джерри фыркает на этой мысли: интересно, она тоже это понимает, поэтому раз за разом, едва ее одежда высыхает, переодевается обратно? Чтобы подчеркнуть, что находится не на своем месте?

Значит, шанс у нее есть. Вроде как, договорилась с ним — договорится и с этими тварями.
Джерри переводит тяжелый взгляд на решетку, за которой бессмысленно топчутся твари, тянут грабли между прутьями, напирают бестолково, задние ряды наваливаются на передние, череда оскаленных харь и пустых, будто пылью присыпанных зенок.
Вот как, значит, она его видит.
Нет, Джерри не то что бы это жмет — он и хотел произвести на нее такое впечатление, чтобы она подальше держалась, не лезла к нему со своей терапией и душеспасительными разговорчиками о том, что не все потрачено, но это, наверное, тоже уже перебор: ей бы понравилось, если бы он ее с такой вот тварью сравнил?
Херней, короче, вся ее болтовня была, думает про себя Джерри. Просто ей нравится это — разглядывать такую вот дрянь, в самом дерьме копаться. Сначала вот он был, теперь эти твари — для нее примерно одно и то же, исследование бешеных уебков. Может, она и правда еще книгу напишет. Прославится, деньги начнет лопатой загребать.
Настроение дразнить ее у него как-то пропадает.
— Ну такой шанс-то, херовый, — огрызается он хмуро. — Эти ребята тебя вряд ли слушать станут. Сожрут и не подавятся.
В отличие от меня — но это Джерри не добавляет, потому что, ладно уж, положа руку на сердце, правда что ли, насчет отличия-то?
Он тоже не подавился. За горло ее вывел из того медицинского центра, запихнул в машину и велел гнать из города.
Не подавился, тоже сожрал — ну разве что не буквально, это ей повезло. Повезло, что отделалась небольшим шрамом на подбородке — а кровищи было, как будто они оба покойники.

Яблоко падает за мертвецами. Пара поворачивается на шум, нехотя так, лениво, как будто знает, что это всего лишь яблоко, но остальные не дают себя так легко одурачить.
— Нет, не вегетарианцы, — по-прежнему хмуро соглашается Джерри. — Это твоя догадка, которую ты проверить хотела? Это я тебе и так мог сказать, нечего было здесь час торчать, Док. Наши приятели хорошо знают, чего хотят... Жаль у тебя нет крысы или щенка — я хотел бы знать, эта их горячая любовь к свежатине распространяется только на людей, или животные тоже в меню.
Не то что от этого знания много пользы, с учетом того, что у них тут не зоопарк — разве что для человекоподобных зверей, сидящих обычно в клетках — но у Джерри свои привычки: например, собирать информацию о противнике.
В этом смысле они с Дюмон не слишком различаются, внезапно и некстати приходит ему в голову. Разве что она пользуется другой терминологией: не противник, а пациент, но на деле все одно.
— Хочешь, покажу кое-что? — предлагает Джерри — черт знает, чего ему надо и с хера ему это надо, но почему бы нет, а ей будет, о чем еще подумать на досуге. — Пошли. С этими все равно уже ничего не выйдет, слишком возбуждены. Да идем, идем, Док, не щемись. Тебе понравится, я серьезно.

Он ведет ее через полблока А к другой решетке. Боб с парнями, устроившиеся за несколькими сдвинутыми столами, лениво играют в карты. Боб поднимает глаза на проходящих, небрежно машет рукой в знак приветствия — Джерри отвечает тем же: они с Бобом вроде как закорешились, всегда полезно иметь кого-нибудь, кто прикроет тебе спину в сложный момент, так что Джерри социальными связями не манкирует.
— Присоединишься? — через зал спрашивает Боб, кивая на сданные карты.
— Попозже, — говорит Джерри.
Боб облизывает взглядом Дюмон, ухмыляется, кивает понятливо:
— Оставь хоть кусочек.
Его приятели ржут, Джерри дергает плечом, но не замедляет шаг — ясное дело, здесь все бабы наперечет, от таких шуточек Дюмон ничто не спасет.
И пока это только шуточки — пока они вроде как ждут, что не сегодня-завтра сюда вернется карающая длань закона. Реальные проблемы у нее начнутся, когда до большинства дойдет то, что уже дошло до Джерри: они брошены здесь, предоставлены сами себе и сами себе закон.

В этом переходе темно, поблизости никто не ходит и сюда почти не долетает шум — а потому мертвецы не толпятся за решеткой в надежде на ланч, а бродят в отдалении, медленные, как будто забывающие, как сделать следующий шаг, кажущиеся безобидными.
— Вот сейчас тихо, — предупреждает Джерри Дюмон, оборачиваясь к ней бесшумно в своих тапочках и неожиданно, так, что она едва на него не налетает. — Очень-очень тихо. Представь, что в комнате спит ребенок и тебе надо свалить, чтобы он не проснулся.
Очень тихо и вдоль стены они крадутся к решетке, поблескивающей в аварийном красном освещении. Джерри останавливает ее в паре футов от прутьев, кивает на зомби, застывшего за решеткой в добрых пяти шагах, а потом очень медленно тянет из самодельных ножен кухонный нож.
Обхватывает лезвие, рывком выдергивает, сжимая кулак посильнее, а потом тянется вперед и размазывает по центральным прутьям решетки свежую кровь.
— Тшш, — шипит на дернувшуюся было Дюмон — Смотри.

Док виснет у него на руке, даже мешает и, кажется, вообще в это не врубается. Для женщины, которая пережила несколько неприятных часов по его вине, вцепляется прямо-таки как в спасение — ага, думает Джерри, он так и понял. Это она там торчала, у той решетки, такая вся непрошибаемая крошка, сумасшедший доктор, наблюдающий интересный феномен, а стоило оказаться в темноте, да еще в паре футов от твари, которая прямо-таки из штанов выскакивает, почуяв кровь в предвкушении жратвы, сразу сдала назад.
— Я думаю, да, из-за крови, кровь их хорошо заводит, — Джерри по-прежнему не повышает голоса. — Ты дальше, дальше смотри.
Тянет из кармана носовой платок, громадный, зато хватит, чтобы перевязать ладонь — потому что прямо сейчас уходить не планирует — начинает накручивать свернутый хомут на руку, хмыкает на ее вопрос — а больше на то, сколько надежды у нее в голосе.
Она его локоть отпустила, но Джерри и так успел почувствовать, как у нее пальцы дрожат.
Ну и то верно, ему бы на ее месте, наверное, тоже хотелось свалить подальше и как можно скорее, а не торчать в одном блоке с людьми, большая часть из которых те еще уебки.

Мертвец обтирает прутья, пытается грызть железо, размазывая кровь по металлу, но Джерри дожидается второй части — пара дружков мертвой твари, до сих пор тупящие в другом углу коридора, начинают врубаться, что поблизости что-то происходит.
— Ну если допустить, что такая херабора не только здесь у нас приключилась, — начинает Джерри, наблюдая за тем, как те двое крутят башками, отыскивая источник беспокойства, — то уж наверняка до Коламбии у правительства руки в последнюю очередь дойдут... Вот, сейчас. Смотри, Док, ты видишь то же, что вижу я?
Те две твари берут курс на решетку, туда, где копошится кровожадный мертвяк, уже причастившийся свежатиной. И прут шустро прямо, быстрым таким шагом, даром, что один из них хорошо так погрызен, можно сказать, обглодан, левая рука висит просто куском мяса, кость проглядывает среди серой заветреной плоти.
Запашок становится чуть сильнее, но не вот каким — а Джерри бывал на местах массового забоя животных в Йемене, знает, как воняет полежавшая тухлятина.
Как она должна вонять, но тут ведь и дело в другом — эта тухлятина не полежавшая.
— Я думаю, они тоже почуяли кровь — но если нет, то дело еще интереснее: они могли и услышать этого. Слышишь, да? Он рычит. Рычит, потому что видит и чует нас, потому что чует кровь. Когда они ничего не видят, они не рычат. Даже почти не двигаются. Топчутся себе на одном месте, тихие, скромные. Зато стоит одному заметить цель и зарычать, как он будто сигнал подает — те, кто слышит его рычание, прут на зов и тоже рычат, их слышат третьи, третьих — четвертые, и вскоре вокруг собирается целая толпа этих уродов...
Он больше не понижает голоса — во-первых, незачем, вся троица собралась возле решетки, как будто фанаты перед входом за сцену, а во-вторых, потому что на троих они рычат уже довольно громко, можно и не шептать.
И, будто в подтверждение его словам, в коридор, отделенный от безопасной зоны решеткой, вываливаются еще несколько — эти уж явно привлечены шумом от взбодрившейся троицы, а не запахом смазанной крови или голосами живых.
— Идут на сигнал. Как будто подают друг другу знак, — договаривает Джерри уже очевидно, косится на Дюмон — ну что, как ей? — Как считаешь, Док, это просто так выходит, или это какой-то социальный механизм? Ну, типа как у животных — охотиться стаей, все такое? Так себе перспективы, вот я о чем. По одиночке они не угроза, если знать, что к чему, но уж если всей компанией за жопу прихватят, считай, влетел по-крупному... Будь этот зомбо-вирус только здесь, тебя бы уже давно вытащили, так что, если хочешь знать мое мнение, то у Штатов есть другие проблемы посерьезнее, чем пожирающая самое себя Коламбия.

Ни о какой "вселенной 25" Джерри, понятно, не слышал — это лежит далековато от области его интересов — но в целом, о чем Дюмон говорит, он улавливает. Еще бы нет — он кое-что знает о том, что держит таких парней вроде него в узде, и знает о том, как легко люди срываются с привязи, едва только почуют, что она ослабла. Он сам видел таких — там, в пустыне. Парней, которые сходили с трапа очередного транспортного борта, внешне ничем не отличаясь от других, но после первого же боя в них появлялось то самое.
Понимание того, как это просто — убить.
И многие из тех, кому повезло оказаться по эту сторону решеток, тоже это знали.
А Дюмон, наверное, чует это каким-то своим чутьем мозгоправа.
Только хрена с два ей поможет эта чуйка, когда начнутся проблемы.
За себя Джерри не беспокоится — пользуясь терминологией Дюмон, в естественной среде у него мало врагов — но в том, что проблемы начнутся, он не сомневается: это тебе не пикник школьного хора.
Один ебнутый мексикос чего стоит, и выжившие охранники не в восторге от того, что приходится делить жилые помещения с контингентом, а выжившие блоков А и В не очень-то довольны соседством с обитателями блока С. Весь социальный механизм в действии — так что да, сходство с лабораторными мышами вполне наглядно.

Джерри фыркает — она его смешит. Смешит тем, как пытается бодриться, как будто не хочет терять перед ним самообладание. Смешит тем, что понимает многие вещи куда быстрее, чем остальные, а другие вещи не понимает совсем.
Рассматривает мертвых тварей вместо того, чтобы предпринять что-то ради собственного благополучия, хотя соглашается с ним в оценке перспектив.
Наверное, согласилась бы и в оценке своих собственных перспектив, думает Джерри — и это то, что занимает его последние пару дней, с тех пор, как шутки в ее адрес приобрели довольно навязчивый колорит.
Перед глазами есть пример: та же уборщица — Джейн, напоминает себе Джерри, ее зовут Джейн — обзавелась личной службой безопасности. Едва ли по доброй воле и едва ли ее мнение учитывалось, но, по крайней мере, Дюмон может хотя бы попытаться разыграть свои карты.

Джерри хлопает себя по ножнам на боку замотанной платком ладонью.
— Думаешь, я ношу эту штуку, потому что мне нравится, как она смотрится с комбинезоном, Док? Нихера. Просто не хочу, чтобы ебнутый мексикос прирезал меня во сне, когда его закоротит — и если ты тоже не хочешь, чтобы с тобой однажды случилось что-нибудь неприятное, заимей похожую привычку. Где твой шокер?
Господи, думает Джерри, он задает ей этот вопрос в какой уже раз? Пятый? Десятый? Пятидесятый? Мозоль на языке, наверное, скоро натрет от этих трех слов — где твой шокер. Где, блядь, твой шокер — ну вот, слов становится четыре.
— Я так вижу, у тебя два варианта. Либо твоя безопасность становится твоей личной зоной ответственности, либо ты находишь того — или тех — кому по каким-то причинам будет не похер. Кого-то достаточно ебнутого, чтобы взвалить на себя еще и эту заботу.
Зомби за решеткой рычат, тянут между прутьями свои грабли, вжимаются мордами — напоминают Джерри тот фильм, как там его, в котором мужик из жидкого металла проходил сквозь похожую решетку, только дело было в психушке. У них тут, к счастью, фильм другой, и эти твари через решетку так просто не просочатся.
Ну и слишком тупые, чтобы попытаться закоротить контакты или как там эта херабора устроена.
Слишком тупые, даже чтобы поднять решетку, если кто-то сообразит закоротить контакты — уж наверняка в этом случае решетка не поднимается автоматически, а остается на месте, это, все же, тюрьма.
Слишком тупые, но Джерри все равно считает, что торчать перед ними лишний раз не стоит. Не из-за них — но это отдает какой-то ебанцой, нет?
Дюмон должна понимать в этом — но это же она торчит перед решетками большую часть своего свободного времени. Кто шьет сапоги сапожнику, спрашивает себя Джерри, или в их ситуации эта фраза должна звучать иначе: кто выправляет мозги мозгоправам?
— Тебе бы заняться этим, а не торчать часами, разглядывая этих красавцев, Док. Пока между вами решетка, они вообще не проблема, понимаешь?

Она молчит — довольно долго молчит, в полутемном коридоре не разобрать, чего она молчит и сопит, молчит и сопит, и Джерри думает, не собирается ли она реветь, потому что этого у него в планах не было, ну, чтобы она разревелась. Он хотел ее малость встряхнуть и объяснить, если она не въезжает, что если ситуация в Коламбии выйдет из-под контроля — не его, конечно, контроля, а некоторого контроля привычек и налета цивилизованности — то ей лучше бы не шататься тут одной такой самой по себе, чистенькой белой девчонке, среди тех, кто последний раз, может, с женщиной был не то что месяцы, а и годы назад.
Хотел донести до нее, что — не факт, что именно так и случится, но факт, что так может случиться — шуточки однажды закончатся и перейдут во что-то похуже, и хотел, чтобы она была к этому готова. Чтобы проработала этот вариант — начала таскать с собой шокер, свела знакомство поближе с одной из складывающихся компаний, той, где побольше женщин или надзирателей. Ну или да — легла под кого-нибудь, кто умеет защищать свое.
Эта мысль — она, конечно, была, просто Джерри не очень хорош в том, что касается донесения своих мыслей до окружающих.
Дюмон в этом превосходит его на голову — и когда начинает говорить, то шпарит напрямую, без обиняков.
Не делает вид, будто не понимает, что там у уборщицы с ебнутым мексикосом, и не делает вид, будто не понимает, как это будет у нее.
Понимает — ну, ей же проще, думает Джерри сперва, пока не врубается, что сопит она от злости.
Злится и сопит, и шипит на него, как будто он ей это все устроил.
От первого до последнего дня — он, лично, и эпидемию эту, и другой вирус, и зомби, и то, что она оказалась в этой чертовой тюрьме вместо любого другого места в штате.

Это несправедливо — но Дюмон на этом не затыкается, куда там, шпарит дальше, и вот тут да, тут Джерри уже не может сказать, что к нему это не имеет отношения.
Не потому что он собирался предлагать свою кандидатуру, но из-за последнего упрека, который она кидает ему в лицо.
Джерри толкает ее на стену — они и так стоят у стены, так что движение выходит коротким, резким, — и прижимает собой, разглядывая ее поднятое лицо.
Полное настоящей злости на него лицо.
Она больше не прикидывается ему другом, не прикидывается спокойной и рассудительной — она злится, и злость эта так и плещется в ней, от зрачков до сорванного дыхания, как будто она милю пробежала.
Джерри смотрит ей в глаза, а потом смотрит ниже.
На подбородок — и белеющий шрам. Короткий, вовсе ее не портящий — напоминание об их  увеселительной поездке, которой она вовсе не хотела и которая чуть было не кончилась смертью.

— Я предупреждал тебя не лезть ко мне, — рычит Джерри в ответ — вот ведь сука! Набросилась на него, как будто он реально зажал ее у стены, а не хотел предупредить по-хорошему. — Говорил, что мне нахер твоя помощь не сдалась — но ты упрямо продолжала таскаться сюда снова и снова, так что если, блядь, хочешь кого-то обвинить, то обвиняй саму себя, потому я тут не при делах.
Его взгляд снова цепляется за шрам и он затыкается: ну да, здесь не при делах, но кое-что он ей должен, так?
Иначе не таскался бы за ней, как пришитый. Не высматривал бы ее на мониторах. Не стал бы предупреждать о том, к чему все вполне может прийти.
Дело в шраме, а еще — давай, сержант, не притворяйся, что забыл — дело в той банке колы. И в том, что она подняла свою задницу и отыскала Эллен, а отыскав, уломала ее на разговор, на откровенный разговор, а потом принесла эту правду ему.
Даже если она делала это, чтобы втереться в доверие, какая разница — Джерри не нужно вдалбливать в голову, что судить надо по поступкам: он здесь за двойное, но с его намерениями это имело мало общего, так что да — дело в поступках, только в поступках.

Он встряхивает ее за плечи, прикладывая спиной к стене, чтоб отбить охоту дергаться, и берется за ремень, который снял с мертвого охранника и носит сам. В этом коридоре, полном их тяжелым дыханием и рычанием тварей, на удивление хорошо слышно позвякивание пряжки, шуршание кожи по ткани комбинезона.
Джерри дергает Дюмон на себя, оборачивая вокруг ее талии этот чертов ремень, потом затягивает потуже, игнорируя крайние дырки для шпенька — все равно будет широко — и снова смотрит вниз, а потом отступает.
— Не хочешь таскать с собой шокер — таскай вот это. Таскай, и, черт тебя подери, Док, когда в следующий раз тебя зажмет у стены какой-то мудила, не трать время, а хватайся за нож. Я люблю, когда девчонка и сама не прочь — но мы оба знаем, что тут есть и другие ребята. Твоя безопасность — твоя личная зона ответственности.

К удивлению Джерри, она не сбегает, воспользовавшись тем, что он больше не удерживает ее ни за плечи, ни у стены.
Вот только что вся сжалась, напряглась, отвернулась, зажмурившись — и все равно не сбегает, стоит ему отступить. Спрашивает, а как же он без своего пояса и расчудесного кухонного ножа, как будто это в самом деле то, что ее волнует. То, что должно ее волновать.
Джерри сердито фыркает — дурная баба, не о том думает.
— Не о том думаешь, — говорит он вслух. — Вот вообще не о том, Док. Не глупи. Ты вообще меня слышала?
Вообще слышит, что он ей пытается втолковать?
Слышит же, понимает — вон как психанула, когда он ей все как есть выложил. Психанула, потому что не дура и потому что кое-что все же понимает, иначе, наверное, так и хлопала бы глазами, глядя на него, как красивая кукла, сейчас, понятно, малость помятая, но все равно весьма соблазнительная.
Джерри мельком задается вопросом, может, она только ему кажется такой — а все эти шуточки и заигрывания с ней так, в качестве жеста внимания, грубоватая вежливость, как ее понимают парни вроде него, а потом сам удивляется этому предположению: может, он и в Санту уверует, почему бы нет. Даже будь она сущим крокодилом — скольких тут интересует, как она выглядит, а не то, что у нее между ног?

Так что пока она неуверенно возится, вытаскивая нож — ремень тут же сползает ниже по одному бедру, придавая Дюмон совершенно залихватский, какой-то диковатый вид — Джерри никуда не девается, стоит и смотрит, качает головой скорбно, когда видит, как она держит этот чертов нож.
Как будто собралась масло на тост намазать.
Нож, конечно, то еще дерьмо — все и достоинства, что длина и вес, ну и заточен как следует, в блоке С о таком только мечтать — но и с таким можно суметь донести свое нежелание слишком близких контактов. Но, по видимому, только если ты не доктор Дюмон.
Потому что доктор Дюмон, кажется, вообще не врубается, что с этим ножом делать и зачем Джерри ей от щедрот отвалил такой подарок.
Не врубается, спрашивает, как бить, куда бить — перехватывает толстую пластиковую рукоять, теперь становясь похожей на плохую актрису, играющую крутую девчонку. Джерри даже становится немного смешно — оранжевый комбинезон с эмблемой Коламбии, эти самодельные ножны, семь дюймов острозаточенного лезвия в руке, а испугается ее разве что ребенок.
А уж когда она делает взмах этим ножом, очень неуверенный взмах, даже не взмах, а какой-то неуклюжий тычок в районе груди предполагаемого противника — если бы он был ростом примерно с Джерри — Джерри трет челюсть, скрывая разочарованный смешок.
Не в коня корм, так говорил его отец до того, как Альцгеймер превратил его мозги в миску спагетти.
Не в коня корм, повторяет про себя Джерри. Он мог вложить ей в руки не кухонную неуклюжую херовину, а настоящее произведение искусства, а толку все равно ноль, потому что оружие — это всего лишь инструмент, который бесполезен в неумелых руках.

— Так ты просто разозлишь того, кто к тебе лезет, — искренне отвечает Джерри, снова подходя ближе. — Смотри — это положение характерно для колящего удара, а это не твой вариант. Во-первых, нож не подходящий — слишком короткий, чтобы нанести достаточно глубокое проникающее ранение, и у него тупое острие, видишь? Тебе придется бить очень сильно, чтобы вогнать этот тупой конец в человека прямо или сверху вниз. Во-вторых, Док, нужно не просто знать, куда бить, но как следует тренироваться — области летальных ударов для этого положения ножа небольшие, попасть в них без привычки сложновато, а если промахнешься, то лезвие просто скользнет по ребрам или застрянет в грудине. Неприятно, но не смертельно — к тому же, так ты открылась и теперь ничего не стоит отнять у тебя этот хренов нож. В-третьих... Ну, Док, давай исходить из того, что твое единственное преимущество — внезапность. Нечего махать перед носом противника своим оружием, дразня и бросая вызов. Вырвать его у тебя довольно просто... Ты крепко его держишь?
Она, понятно, слушает — что ей еще-то делать,— и слушает внимательно, но недостаточно внимательно, и уж точно не ждет его движения вперед. Джерри зажимает ее кисть с ножом, прокручивает вполсилы, нажимая под большим пальцем и у основания ладони, выдергивает нож.
— Так и думал, — протягивает обратно, перехватывая за лезвие — конечно, он выебывается, не без того, но ему нравится, как она дергается. Как дергается, когда он до нее дотрагивается, как дергается, когда он оказывается слишком близко. Дергается, потому что знает, что к чему.
— Не показывай нож, поняла? — учит Джерри. — Пусть сюрпризом будет — тогда все получится. Не суетись, перехвати рукоятку у самого лезвия большим и указательным пальцем, остальные держи свободными, поверни руку  — это называется "мягкая кисть". Тебе надо бить снизу и сбоку, врубаешься? Снизу в бок или воткнуть в бедро — болезненно и кровищи море, многих может отрезвить. Вот тебя прижали, вот ты вытаскиваешь нож — и бьешь. В идеале, чувак под собственной тяжестью сам насадится на лезвие еще глубже — тебе не придется прикладывать особых усилий. Поняла? Покажи.

Не лучше, конечно — она машет ножом, как будто собирается ему член отхватить, но, по крайней мере, мыслит в верном направлении: ухватила суть, так сказать.
— Получится, — кривит душой Джерри — но в целом, так и есть: если распахать кому-то бедро, даже без бедренной артерии, то уж, наверное, это всяко от ебли отвлечет. Джерри бы вот отвлекло — ну он по себе и меряет.
— Получится, если тормозить не будешь.
Она прямо приободряется. Даже перестает немного стрелять на него глазами, как на дикого пса без цепи, который того гляди кинуться может. Ну, может, конечно — она в курсе, что может, и Джерри даже устраивает, что она не расслабляется. Не будет расслабляться при нем — не будет расслабляться и при ком еще, и, глядишь, если дело пойдут худо, сумеет использовать нож как надо.

Джерри берется двумя пальцами за кончик лезвия, отводя его подальше от своего брюха, хмыкает на шутку Дюмон — ты смотри, храбрится. В глаза ему лишний раз не взглянет, вся зажимается, как он ближе трех шагов встает, на нож смотрит так, как будто не уверена, что понимает, что это за хреновина у нее в руке — но шутит.
Сейчас он чуть больше врубается, что это не взаправду. Напускное, как та ее профессиональная сдержанная доброжелательность, врубается, что сыграть она может всякое, поэтому мало слушает, что она говорит, а больше смотрит.
Смотрит, как она дергается, как отодвигается, хотя за ней стена. Как замирает, когда он шевелится — как будто в самом деле ждет, что он на нее бросится.
И как даже не пытается удержать нож, когда он снова коротким движением перехватывает ее кисть снизу, выворачивает и ловит отпущенную рукоять в подставленную ладонь.
Не пытается, как будто заранее знает, что это бессмысленно и ей нечего противопоставить.

— Док, — снова качает головой Джерри, — такими темпами тебе даже не придется беспокоиться о том, что ты кого-то поранишь. Когда я говорил не сжимать рукоять в кулаке, я не имел в виду, чтобы ты отдавала нож каждому желающему. Возможно, тебе потребуется нанести два удара, три — врубаешься? И лучше бы, чтобы у тебя не отобрали эту херабору сразу же. Ты никогда не ходила ни на какие курсы? Самооборона или вроде того? Ты же с уродами работаешь — что, никогда?
Ну хорошо, допустим, нет, но после того, как он в мае вытащил ее за горло из того медицинского центра для психов, неужели у нее ничего в голове не шевельнулось? Ничегошеньки? Ни одной мысли о том, что хорошо бы научиться как-то избегать таких вот захватов? Справляться с такими вот ситуациями?
— Давай еще раз, сначала, — со вздохом предлагает Джерри — ну чисто терпеливый мастер-сержант, готовый натаскивать неумелого курсанта с утра до ночи.
Ну а хрен ли тут еще делать, находит себе оправдание Джерри. Играть в карты с другими? Таращиться на мертвяков? Дрочить в душевой, представляя себе Меланию Трамп в тюремном комбинезоне?
Его нынешнее занятие ничуть не хуже этих вариантов — заодно, глядишь, Доку польза, а привкус вины на его зубах станет поменьше.

Он снова притискивает ее к стене, может, чуть медленнее — не по-настоящему, вот как — нажимает раскрытой ладонью ей на грудь, ловит эту мгновенную реакцию. Ее реакцию — короткий панический вздох, застрявший в легких, все это мгновенное напряжение.
Нет, конечно, нет. Те ее слова не были намеком — таким дурацким и очень прямым намеком, который все крутится у него в голове. Ничем таким не были — ни намеком, ни приглашением, и нечего тут думать.
Он и не думает, говорит себе Джерри. Вовсе нет.
Это просто их недо-обжимания так подействовали — а на самом деле все в порядке.
Она не в его вкусе. И он уж точно не в ее.
— Попробуй, только постарайся в самом деле не ткнуть меня этим ножиком, Док. Хотя бы не на глазах этих мертвых уродов.

Джерри так-то не планировал ее за сиськи хватать — ну то есть, у них про другое, но уж как вышло, так вышло, не убирать же руку с извинениями. К тому же, они тут как раз о такой ситуации обиняками болтают — ну вот, можно сказать, тренировка в условиях, приближенных к боевым.
И худо-бедно — а еще чертовски медленно, думает Джерри, потому что если бы условия были не приближенными к боевым, а самыми что ни на есть боевыми, тут уж любой сообразил бы, что она делает — Дюмон все же вытаскивает этот чертов нож, поднимает, тычет им более-менее в верных направлениях: через комбинезон Джерри чувствует легкие покалывания, два в бедро, одно чуть пониже ребер.
Ну, по крайней мере, она усвоила насчет того, куда бить — не пытается по-киношному эффектно с замахом всадить нож в плечо или грудь, а работает на результат.
— Бей быстро. Так быстро, чтобы не успели отобрать, — советует Джерри, но потом напоминает себе, что это не так работает. Что быстро — это приходит с опытом, с навыками, а не просто по щелчку пальцев. Жаль, конечно — но ему-то еще ладно, а вот как, должно быть, жалеет Дюмон.

— Во-первых, ты слишком копаешься — очень долго вытаскиваешь нож. Тебя уже...
Он обеими ногами тормозит перед этим емким "выебут", задумывается, подбирая другое слово — хотя с чего бы.
И все же убирает руку с ее груди — и ему кажется, она прямо вспоминает, как дышать.
— Обидят. Пока ты провозишься, тебя уже обидят, сечешь? Так что делай все в темпе, быстро. Подбери положение ножен, повыше или пониже, так, чтобы не возиться, чтобы на раз-два все работало. Вытащила — ударила, ударила, еще ударила.
Смекает, не смекает?
Нет, думает Джерри, глядя ей в лицо. Мозгами да, понимает, нож держит правильно, мыслит тоже верно, и запомнила, куда бить, чтобы мягкие ткани задеть, а не на кость напороться, но вот чем-то другим — задницей, что ли — не врубается. Еще не врубается, зачем ей это, потому что все еще, наверное, думает, что с ней плохое не случается.
Но ведь случается, и дело даже не в том, что она оказалась заперта в этом месте.
Дерьмо с ней случается, может, ей надо вспомнить, как это?

— А во-вторых, чтобы нож у тебя не отобрали, не дай схватить тебя за руку. Не дай противнику отступить достаточно, чтобы перехватить твою кисть. Он отступит — и все, считай, кончено, поэтому уясни: отступить он должен только спасая свою чертову жизнь или яйца, с отбитой охотой связываться с тобой, поняла? Заставь забыть о ноже — это раз. Завопи ему в лицо, отвлекай — у тебя же есть вторая рука. А два — это не дай ему отступить на безопасное расстояние до того, как ты ударишь. Удержи, чтобы нож попал куда надо, а не просто скользнул по касательной, потому что так ты станешь добычей. Вцепись в него как бешеная сука — и бей.
В объяснениях Джерри противник — это все время "он". Не она — тут не место для гендерной толерантности. Не то чтобы на Дюмон не может напасть женщина, может, мало ли, что может случиться, но Джерри рассматривает совсем другой вариант.
Крайний вариант — но тут все эти объяснения на крайний вариант, до которого, возможно, не дойдет.
Но если все-таки дойдет, пусть лучше у нее все получится — Джерри ей это желает совершенно искренне.

— Сначала, — снова командует он, дожидаясь, пока она спрячет нож и поправит ремень, сползающий все ниже — нужно будет что-то сделать, чтобы он держался на поясе, а то пока ей с ним больше мороки, чем пользы, ставит мысленную пометку. — Готова? Начали.
Снова толкает ее к стене, руку предусмотрительно кладет выше, под самые ключицы — не хватает ее опять за сиськи, так она, пожалуй, его реально продырявит, от нервов-то, оправдывайся потом.
А потом само собой это выходит — ну как будто мышечная память, привет из чикагского медицинского центра, где она работала, когда он туда загремел.
Джерри дергает рукой еще выше, сжимает пальцы у нее на горле. Это раз. Два — это посильнее приложить ее затылком об стену, чтоб обмякла, потеряла способность соображать на время. Три — развернуть спиной к себе, фиксируя руки и удерживая за горло...
У нее на следующий день проступили синяки на шее — он проснулся под тем мостом на рассвете, натолкнулся на ее застывший взгляд: бледные щеки, тени под глазами, крепко сжатые губы и синяки от его хватки.
На этот раз он останавливается перед "два" и "три", заставляет себя разжать пальцы: его-то куда повело. Он не выйдет отсюда хоть с ней, хоть без нее — вокруг блока гуляют эти твари, и сейчас решетки и стены — это защита, а не преграда.
— Давай, Док, — хрипло торопит ее Джерри, заталкивая подальше это дикое, что выскочило откуда-то непрошенным. — Твой ход.

Какой там ход.
Знай Джерри, как она отреагирует, даже близко бы не подошел — потому что вот сейчас в ней что-то перещелкивает. Реально, перещелкивает, как перегоревший предохранитель, и она сопротивляется так, как не сопротивлялась даже в Чикаго, когда это все с ней в самом деле происходило, по-настоящему происходило, а не было никакой гребаной тренировочной игрой.
Она толкает его, отталкивает что есть сил, позабытый нож в ножнах, сползающих все ниже.
Отталкивает, метит в лицо, взмахивая рукой, сложенной, будто звериная лапа, проезжается ногтями ему по морде — Джерри едва успевает голову повернуть, еще бы дюймом в сторону и не было бы у него глаза, как пить дать.
Щеку обжигает горячая вспышка, поврежденные ткани сигнализируют о травме, ему становится жарко и зло одновременно — у него срабатывают свои собственные реакции на атаку, щелкают собственные предохранители.
Отпусти, хрипит Дюмон — жалко, настойчиво, требовательно.
Он ее не держит уже, а она все хрипит это "отпусти меня", машет руками, а потом, как будто ее ноги не держат, валится тяжело на пол, прямо по стене сползает, трясет головой как припадочная, уже вообще не разобрать, что говорит.

Джерри, пожалуй, охреневает — она всегда производила на него впечатление очень спокойной бабы, из тех, кто в жизни не наорет, не швырнет книгой, например. Спокойная, выдержанная — даже когда все летит по резьбе, сохраняющая эту серьезную благожелательность, так вот сейчас Док сама на себя не похожа, и дело даже не в комбинезоне и не в том, как меняют ее лицо блики аварийного красного освещения.
Дело во взгляде — у нее совершенно чужой, дикий взгляд, все движения какие-то скомканные, рваные, чисто кукла-марионетка с перепутанными ниточками, за которые дергает неумелый кукловод, еще больше портя ситуацию.
Хуже всего другое — то, как она саму себя хватает за горло, царапая и дергая воротник комбинезона. Так, как будто хочет освободиться от невидимой хватки — и вот это уже ни в какие ворота, потому что никто ее не держит.
Никто ее, блядь, не держит — и он, Джерри, тоже не держит, вон, вообще на шаг отшатнулся, пока она корчится у стены, сжавшись в комок оголенного нерва.
Будто почуявшие эту истерику мертвые уроды бьются за решеткой как спятившие, рычат, рычат — прямо в унисон с ее хриплыми просьбами и сбитым дыханием. А она еще так набок заваливается, совсем близко к решетке, по ходу, вообще потерялась, и одна из тварей того глядит до нее дотянется граблями своими, а им только дайся в лапы, хрен отобьешься.
Ну в пизду такое, думает Джерри, что началось-то.
Наклоняется над ней, сгребает в охапку, рывком поднимая на ноги — стоит? Может стоять? Соображать хоть немного может?
— Да никто тебя не держит! — рявкает ей над ухом. — Я тебя не держу! Включи мозги!

Тащит ее в сторону, подальше от решетки с беснующимися тварями, за угол, где потише, где, кажется, даже воздух прохладнее, не пропитан ее истерикой.
Вжимает ее лицо себе в плечо, сгребает обе руки, пока она реально ему глаз не выцарапала.
— Тише, Док! Хорош, тихо!
Она, вроде, немного перестает дергать руками, чтобы освободиться — и тут уж Джерри тоже начинает соображать. Отпускает ее — потому что ей, кажется, только того и надо — отступает на шаг, показывает ей обе руки свои, прямо под нос ей сует:
— Смотри. Смотри, все нормально. Я тебя не держу, у тебя нож, ага? Никто тебя не держит, а попробует — так ты знаешь, что делать. Знаешь же? Док, Док, посмотри на меня — помнишь, что делать? Сейчас-то помнишь? Не дашь себя схватить?
А сам ей в лицо заглядывает — как там, она совсем поехала, или просто малость перенервничала?
Потирает щеку о поднятое плечо — саднит, зараза, походу, Дюмон реально сорвалась — опускает руки.
— Ты, Док, подыши. Знаешь, так, как советуют. Просто подыши, полегчает. Подышишь?

Ну, она отвечает — значит, врубается в то, что он говорит.
Хоть так.
Джерри выпрямляется, когда она встает на ноги, неуверенно так встает, цепляясь за стену, как будто пропустила хороший такой джеб. Он даже не дергается, чтобы ее поддержать — ловит себя на этом желании, чертовски ему удивляется, но не дергается: понятно, он ее нервирует. Он немало для этого сделал, все так — ну и вот, успех. Признание, мать его.

Она крутит головой, с удивлением смотрит на него, смотрит на свои руки, что-то бормочет. Джерри не въезжает, что не так, но следит внимательно, вдруг у нее сейчас опять начнется вот это. Приступ, приход, припадок — похер, как назвать.
Но нет, ничего такого с ней не случается — ну еще бы, он держится в добром футе, констатирует сам для себя этот факт Джерри — даже наоборот, вроде и правда становится получше, а когда он врубается, чего она опять всполошилась, то едва давит острое желание снова ее встряхнуть.
Она извиняется, болтает про обработать, про перекись, спрашивает, очень ли больно, снова извиняется — Джерри отступает еще на шаг, всерьез обеспокоенный, что она сейчас к нему сама полезет и они снова окажутся в этой гребаной петле из ее истерик и извинений, от которых у него глаза на лоб лезут.
Он не был добр, черта с два, тут она промахнулась. Он не был добр — и уж точно не был добр к ней, и то, что она так говорит, да еще и извиняется...
Его это злит. Действительно злит, и так-то Джерри не совсем тупой, понимает, почему его это так сильно злит — потому что она с этим своим долбанутым желанием видеть во всех хорошее так и выглядит.
Жертвой. Безобидной, беззащитной.
Он может тут часами с ней торчать, учить полезному, повторять до посинения, как бить, как держать нож — она даже запомнит, она не идиотка, запомнит, выучит, только все равно это окажется бесполезным.
В ней нет самого главного, желания причинить боль. Желания проучить.

Джерри трет ладонью по щеке — она так и смотрит ему на щеку, того гляди дыру протрет, ему уже даже начинает казаться, что там невесть что, что она ему, может, до кости морду распахала, потому что у нее в глазах прямо ужас, а еще дохера вины — смотрит на ладонь: да нет, крови почти нет, так, ерунда, и уж точно ему не больно, ну так, саднит малость.
— Да забей, Док, — говорит он — только бы она перестала благодарить и извиняться, его прямо с души воротит. — Забей, говорю. Не бери в голову, бери в рот. Легче сплевывать.
То, что планировалось как шутка, звучит просто погано — в этой-то ситуации. Джерри морщится, снова трет щеку, забываясь, потом цепляется за найденный предлог поскорее перевалить через это: тычет пальцем, указывая на сползающий по ее бедрам ремень:
— Давай проделаем тебе несколько новых дырок. — Замолкает, вздыхает, хмыкает. — В этой штуке, я имею в виду. Чтобы не сползала и не перекручивалась, а то ты так и нож не вытащишь.
Она и так его, скорее всего, не вытащит, но Джерри хочет быть уверен, что сделал все, что мог.
Потому что это отчасти и его вина, так? Его вина, что она здесь, как бы он не отказывался. Его вина, что так реагирует — нахера надо было ее за горло хватать? Вот сейчас — нахера? Лучше бы опять за сиськи, это она как-то спокойнее перенесла, только зажалась вся, дышать перестала, но несравнимо спокойнее.
— Ладно. Пошли, куда там ты хотела? Обработать царапину? — плевать бы, конечно, но раз она даже с ножом не опаснее домашней кошки, Джерри не очень-то нравится, что она тут снова будет одна шастать по коридорам. Пусть хотя бы сидит там, где за ней кто-то присмотрит — та черная баба, уборщица или ребята, которые хоть иногда отрывают взгляд от ее задницы.

— Быстро вы закончили, — продолжает Боб, останавливаясь. Дюмон, кажется, вообще готова пустить наутек.
— Долго ли умеючи, — отзывается Джерри, не сбавляя шага — они с Бобом вроде скорешились, тот собрал вокруг себя ребят... Не все Джерри нравится, но компашка надзирателей нравится ему куда меньше, да и в шуточках Боб шарит.
— Я уж было решил, тебе подмога пригодится, — это Боб им уже вслед и Джерри не выдерживает, фыркает, оборачивается.
— Сам справляюсь, — отвечает со смешком.
Боб улыбается, но больше ничего не говорит — стоит себе в этом коридоре.
Куда это он шел, думает Джерри, косясь на Дюмон. Неужели правда думал, они там с Дюмон того-самого? А если так думал, какого черта поперся?
— Он шутит, — говорит Джерри строгому профилю Дюмон. — Мы оба шутим. Он нормальный. И ребята его нормальные.
Ну то есть, Джерри так кажется, он тут особо-то никого не знает — и эти нормальные ребята, все еще сидящие за столом с разложенными картами, смотрят на них с Дюмон, когда они проходят обратным путем, не мигая.

В камере, превращенной в медицинский пункт, Дюмон выглядит поувереннее — даже несмотря на его присутствие, это Джерри отмечает. Ну да, тут кругом люди — в соседней камере, мимо которой они прошли, дрыхнет фельдшер, замотавшись в одеяло,, подальше у перил треплются двое надзирателей, чисто на смене, ни дать ни взять.
Джерри усаживается на нижнюю койку, чтоб Дюмон не тянуться, осматривается — ничего так, чистенько, с верхней полки матрас убран, стоят всякие медицинские приблуды, сумка фельдшера, которую тот каким-то чудом из рук не выпустил...
Док приподнимается на цыпочках, шарится на верхней полке — Джерри как бы и не вот пялится, но она же прямо перед ним торчит, тут хочешь не хочешь, а посмотришь, не глаза же ему закрывать.
Комбинезон у нее на груди натягивается, плотно так, ну и да, у нее вообще есть, на что посмотреть. Не будь между ними всего вот этого, знай она о нем поменьше и не щемись она его как бешеную собаку, Джерри бы, может, что и придумал бы — а так, понятно, в эту сторону не воююет: и так ясно, что у них не склеится.
К тому же, у нее есть бойфренд, а Джерри по совокупности причин из тех парней, для которых чужая баба так и не баба вовсе.
Ну то есть, был бойфренд, сейчас-то, может, уже помер, но на последнюю их встречу перед тем, как все пошло кувырком, точно был — и это Джерри прямо даже интересно: почему он-то свою бабу отсюда вытащить не пытается? Неужели там снаружи все настолько плохо?

— Ну, в следующий раз маши не пустой рукой — и потренируешься в зашивании, — хмыкает Джерри, когда она отпускает эту свою шуточку, да еще с подковыркой — жаль ей, посмотрите только.
Ну, раз шутит — значит, все нормально, отошла, решает Джерри. Он старается ей в лицо не пялиться, но тут куда еще-то глядеть — скашивает глаз, когда она под ним промакивает прохладным ватным тампоном.
— А где твое колечко, Док? — спрашивает так, разговор поддержать. — Боишься, что сопрут, и припрятала?
Нет, сам вспоминает, еще до ее ответа — кольца не было, когда все началось. Он еще тогда обратил внимание — она явилась без кольца, с которым раньше не расставалась и все крутила на пальце, нервничая, когда руки с руля убирала.
Она сюда уже без кольца приехала — что там у нее было? Жених поставил на паузу, потому что для нее работа на первом месте? Кажется, да — Джерри еще тогда злился, что она никак его в покое не оставит, наговорил ей всякого, сказал, вроде, что после таких пауз только одна дорожка, так что ему бы отвалить, не лезть к ней, но тут ведь как: она покопалась в его голове как следует, и черта с два он откажется от своей очереди.
— Или все, свадьбы не будет и ты свободная киска?

У нее пальцы чуть подрагивают, но прихватывает она его уверенно. Может, даже слишком уверенно — так гладят напугавшую прежде собаку, чтобы что-то доказать самому себе.
Джерри ей это позволяет — и это бесцеремонно-профессиональное прикосновение к себе, и разглядывание, ну и сам в ответ пялится.
У нее глаза такого цвета, оказывается, не то серого, не то голубого — как сталь, как эти самые решетки, которых тут немерено.
И этими самыми глазами она смотрит на него, говорит, что все так. Свадьбы не будет, он был прав.
Ну, вроде как приятно быть правым, но Джерри ничего такого — ничего приятного — не чувствует.
Нихера его не радует, что он был прав, и пауза у Дока на самом деле означала точку.
И хотя она уже отступила, выбросила ватный шарик, и вроде как ему можно валить, свободен, он все равно сидит, где сидел.
Потому что у нее настроение поболтать, значит.

Джерри хмыкает в ответ на слова о фотографиях — Дюмон смешно про это говорит, с таким удивлением, что ли. И как будто это правда важно, до секса или после — как будто это могло что-то изменить, если уж на ее подруге и на ее женихе не было одежды.
— Херово, — признает — кажется, так положено реагировать?
Но кроме удивления в ее голосе есть что-то еще. Что-то, чего не было до сих пор, когда она с не меньшим удивлением признавалась, что не ожидала от себя, что расцарапает кому-то лицо.
Джерри есть, что сказать на этот счет — например, что когда ебнутый мудак хватает тебя за горло, желание расцарапать ему морду должно возникать само собой, всплывать инстинктом, и ей уж точно не за что извиняться и не из-за чего волноваться: ничего нормальнее, чем такая реакция, Джерри и представить себе не может.
Ударом на удар — и то, что в Дюмон это есть, вроде как хорошо.
Для нее хорошо, вот что.
Жаль, конечно, что она не схватилась за нож на бедре — это лучше, чем ногти — но, может, зря он заранее решил, что она жертва?

Джерри и так, и эдак крутит эту мысль, разглядывая Дюмон — здесь, в этом наскоро собранном лазарете, она возвращает себе часть прежнего дружелюбного самообладания, несмотря на его присутствие. Может, дело в том, что они больше не наедине в темном коридоре, может — в том, что он сидит смирно, в любом случае, Джерри кажется, что он нащупал кое-что, что может быть полезно самой Дюмон.
Вот то самое, намек на что он слышит в ее голосе — и что уж говорить, ему есть, с чем сравнивать. Если он не ошибся, то он знает, что это — и знает, чем это может стать.
— И что ты почувствовала? — спрашивает он, подаваясь вперед, с кажущейся расслабленностью опуская руки между колен, но сам следит за Дюмон, за малейшим признаком понимания в ее лице. — Когда увидела фото — что ты почувствовала?
Плевать, кто ей их прислал. Плевать, догадывалась ли она раньше. Плевать, были они на паузе с ее бойфрендом или нет. Джерри хочет услышать не всю эту чушь, которой она может пичкать своего мозгоправа, если он у нее есть.
Джерри хочет услышать правду — что она захотела сделать, когда увидела эти фото. Когда врубилась, что к чему.
Она таращится на него, как будто он говорит не по-английски — это Джерри снова раздражает.
— Что захотела сделать? — поясняет он для нее медленно, как для умственно отсталой. — Ты взбесилась? Разозлилась?
Почувствовала себя преданной, использованной, лишней — Джерри есть, что рассказать об этом. В конце концов, полгода назад он прошел через это, и если раньше он не горел желанием делиться с Дюмон всяким таким, потому что был уверен, что она — чистенькая девочка с дорогущим колечком на пальце и женихом, который ждет ее дома, куда она возвращается каждый день, признав еще одного парня вроде Джерри психованным ублюдком — не поймет, но сейчас так уже не думает.
Может, поймет.
Может и поймет.
И Джерри делает стойку.
— Захотела расцарапать ему морду? А что еще захотела? Если бы у тебя был нож, а? Давай, Док. Спорим, я тебя пойму.