С развязанной русскими войной мир будто лихорадит: запрет конституционного права на аборт в нескольких европейских странах вслед за США, протестные акции против однополых браков в Осло, Амстердаме и Копенгагене, считающихся столицами толерантности, Литва, Латвия и Эстония покинули Евросоюз и создали Балтимаад, основной задачей которого является военное противостояние российской агрессии, приход к власти во Франции правой партии Ле Пенн привел к депортации многочисленных беженцев, нашедших там убежище от гражданских войн и людоедских режимов Ближнего Востока и Северной Африки, нефтегазовый кризис, дирижируемый Путиным, обеспечил расконсервацию угольной промышленности, и снова, как двести лет назад, воспряла угольная промышленность. Сотни угольных станций вновь ежедневно выпускают в атмосферу огромное количество углекислого газа, нанося все новый урон истощающемуся озоновому слою, а каждую неделю открываются все новые тепловые электростанции на ископаемом топливе, чтобы компенсировать простои "Северного потока" и "Дружбы".
Заигравшиеся политики забывают о главном: планета не бессмертна, и когда солнечная радиация начнет уничтожать посевы на корню, будет без разницы, кто развязал экологическую войну, в итоге уничтожившую человечество пусть медленнее, но зато вернее, чем ядерная.
Обе угольные электростанции на Шпицбергене - норвежская и российская - должны были быть выведены из обслуживания еще год назад, Чез сам следил за продвижением этой инициативы и отпраздновал ее принятие и подписание соглашения между администрациями обоих поселков архипелага. Отпраздновал, правда, будучи в камере: акция протеста против китобойного промысла у здания правительства в Осло переросла в стычку с полицией и Чез, как и многие другие активисты, получил свои шесть месяцев за решеткой. Его вид на жительство, впрочем, аннулирован не был, и хотя пришлось расстаться с обучением в Норвежском техническом университете - три года назад Чез выбрал специальностью инженерию, но затем с головой ушел в проблемы экологии, - после освобождения он остался в Норвегии и вскоре сблизился с леворадикальным ответвлением скандинавского "Фронта освобождения Земли", которые, как и Чез, давно разочаровались в протестных акциях и мирных попытках достучаться до тех, кто принимал законы.
Обе электростанции продолжили работу и в две тысячи двадцать втором - и совместная работа двух государств по их заморозке была приостановлена из-за военных действий, расколовших Европу. Ежедневно обе станции выбрасывали в атмосферу почти две тонны углекислого газа, нанося планете непоправимый ущерб - и обе были приговорены.
Чез прибыл в Лонгйир налегке - лишь с вещевым мешком и рюкзаком за плечами, но важнее было другое: то, что он вез в мешке. На первый взгляд ве это не должно было привлечь внимание, но в сочетании с тем, что Чезу было оставлено на почтовом отделении тем, кто покинул Лонгйир за месяц до прибытия Чеза, для человека с инженерно-техническим образованием было компонентами двух самодельных зарядов мощностью в двадцать кило тротила каждая. Грамотно расположенные, они вполне могли справиться с выводом из строя и надолго электростанций - в задачу Чеза входило не только собрать бомбы, но и подобраться как можно ближе к самим ТЭЦ, а если не выйдет - то взорвать угольные шахты, положив конец добычи угля, используемого на станциях.

Он выдавал себя за студента, пишущего работу о популяции белых медведей - это позволяло бродить вокруг поселка, не вызывая подозрений, а студенческий билет университета, который не был отобран при отчислении, служил подтверждением этой легенды. Чез уже четыре провел в Лонгйире, отыскивая способ попасть на территорию станции или шахт, угощал в местных барах шахтеров и пытался подружиться с работниками ТЭЦ, время шло, до начала полярной ночи, даты намеченного Большого Бадабума, оставалось каких-то десять дней.
"Полярное солнце" был первым в его списке - тут собирались местные, а не туристы, и Чез окучивал хмурого бармена, надеясь собрать информацию о завсегдатаях.
И хотя тот не покупался на улыбчивое обаяние Монро, Чез не опускал рук - и сейчас, толкнув тяжелую дверь бара, улыбнулся поднявшему голову бармену за стойкой еще от входа.
- Морн!
На скалоподобном лице бармена - Чез до сих пор не знает его имени, тот уже дважды сделал вид, что не расслышал вопроса, и Чез перестал спрашивать - не отражается ровным счетом ничего.
- Морн, - отвечает он с таким равнодушием, как будто видит Чеза впервые - или видит по меньшей мере в сотый раз.

За столами несколько посетителей - Чез никого из них не знает, и предпочитает сначала оглядеться, прежде, чем завязывать знакомство. Он снимает куртку, вешает ее на вешалку у входа и проходит к стойке, долго роется в бумажнике в поисках посадочного талона, хотя прекрасно знает, где тот лежит - это все напоказ, чтобы сойти за безобидного туриста, а еще получить повод завести разговор.
- Сейчас, он где-то здесь, - говорит Чез, перетряхивая бумажник.
Поворачивается к женщине, сидящей за стойкой.
- Он каждый день его требует - каждый день требует предъявить мой посадочный талон, как будто за день что-то изменится...
Стоп. Женщина в форме - и если сегодня не какой-то местный аналог Хэллоуина, то лучше бы Чезу перед ней не засвечиваться: она не из полиции, нашивка на рукаве какая-то другая, но он держит в голове, что в его ситуации лучше избегать любых представителей властей.
Впрочем, он уже заговорил - теперь остается только продолжать изображать туриста, охочего до местных особенностей.
Бармен кивает в ответ на найденный и предъявленный талон, наливает это свое фирменное пойло - самогон с ярко-выраженным вкусом, от которого на удивление почти не бывает похмелья. Значит, что Чез пьет, он запомнил - но все равно ждет, пока тот не покажет посадочный, и ни разу не улыбнулся.
- Спасибо, - Чез кладет купюру, отсаживается через два места - он канадец, в Канаде ничего не стоит получить обвинение в домогательствах, - салютует бармену. - Твое здоровье. А сегодня холодно, не так ли? Все сидят по домам? Боятся медведей?

Женщина куда общительнее бармена - прошло всего минут пятнадцать с того момента, как Чез переступил порог бара, а она уже наговорила больше, чем бармен за предыдущие три вечера, что Монро провел у стойки. Куда общительнее и куда привлекательнее.
Чез смотрит ей в лицо - она явно с примесью какой-то северноевропейской крови, может, лапландка: невысокая, это видно, даже несмотря на то, что она сидит, светлая кожа при черных волосах, разрез глаз.
Красивая, меняет мнение Чез, когда может как следует рассмотреть собеседницу - она разговаривает с ним, так что это не выглядит невежливо.
Красивая, и он наконец-то вспоминает, где видел эмблему с ее нашивки - на снегоходах возле офиса Спасательной службы в центре поселка. Она не коп, она спасатель - и это кое-что меняет.
К тому же, она пока одна из немногих местных, что с ним не прочь поболтать - и, как спасательница, наверняка много знает об окрестностях, в том числе о шахтах и теплоэлектростанциях.
Не худший источник информации, заключает сам с собой сделку Чез, и улыбается ей - женщинам чаще нравится, когда он улыбается, чем нет, а любой затянувшийся разговор и расспросы можно будет выдать за интерес к ней: она молода, привлекательна, на пальце нет кольца, у нее романтическая профессия, так почему бы туристу, прибывшему изучать быт белых медведей, не заинтересоваться.

Чез поднимает брови и пересаживается на одно место ближе к женщине - нелепо переговариваться, повышая голос, раз уж они разговорились. Пустой шот проезжает по стойке, перед женщиной тоже полная рюмка - пришла выпить после работы, значит, скорее всего, никто не ждет дома, заключает Чез. Не прочь поболтать, убить время - если он за ней слегка приударит, вряд ли будут проблемы.
- Из Канады. Почти до самого конца месяца, не хочу задерживаться, когда ударят настоящие морозы.
Это правда - при серьезном минусе на термометре бомба может просто не взорваться, поэтому вся подготовка велась в спешке, но и ждать до весны не вариант: две тысячи тонн углекислого газа каждый день, а правительство хочет увеличить мощности. Русские давно используют свою ТЭЦ на максимуме - как будто их президент хочет войти в историю как человек, который сделал все, чтобы приблизить уничтожение планеты, тем или иным способом.
- Приятель, можно мне еще? Снова показать посадочный? - окликает Чез бармена, постукивая пустой рюмкой по стойке и предлагая посмеяться над шуткой о посадочном, но, наверное, стой за стойкой белый медведь, и то было бы больше шансов добиться хотя бы улыбки.
Бармен игнорирует упоминание талона, наполняет рюмку самогоном. Чез искренне его благодарит - он не так чтобы жить не может без крепкого алкоголя, но здесь к ночи становится так холодно, что ему кажется, он иначе не сможет согреться и уснуть в своем номере.

Поворачивается к женщине, адресует ей еще одну улыбку - открытую улыбку хорошего парня, чуть смущенного готовящимся признанием собственной слабости.
- Вообще-то, из Квебека, и был уверен, что снегом и холодом меня не удивить, но здесь... Черт, мне кажется, у меня мерзнут даже зубы во рту, а это еще не наступила настоящая зима.
Чез качает головой, бармен равнодушен к его болтовне, двое стариков за ближайшим столиком погружены в чтение газет - а затем, как по команде, оба складывают свои газеты, поднимаются, накидывают теплые парки и выходят. Чез провожает их чуть удивленным взглядом.
- Как будто сигнал из космоса получили... Это из-за бурана? - спрашивает он у женщины. - Он что, вот-вот начнется? Не хочется застрять в отеле на несколько дней, у меня дедлайн к Рождеству, а работа едва начата. Я Чез Монро, получаю степень в Норвежском университете естественных наук, на кафедре общей биологии. Чем тут занимаются, когда начинается буран? Сидят по домам и смотрят телевизор? Он вообще-то показывает в буран? Интернет у меня в номере почти никакой, в буран, наверное, связи нет вовсе.
Повреждения коммуникации и проблемы со связью наверняка можно будет списать на буран - хорошо бы воспользоваться этим прикрытием для взрыва, наверняка и служба безопасности ТЭЦ в буран не ждет особых проблем, и к станции можно незаметно подобраться и так же незаметно уйти. Хорошо бы еще знать, насколько это опасно для самого Чеза - наверняка у спасателей есть какие-то фишки, которыми они пользуются, чтобы выполнять работу в непогоду, когда что-то случается. Чез полон решимости расспросить свою случайную собеседницу - но как можно ненавязчивее, не вызывая подозрения: ему вовсе не хочется сойти в Осло с самолета прямо в распростертые объятия полицейских.

Чез оглядывается, мотает головой:
- Ну нет, тут, конечно, уютно, но ночевать здесь я бы не стал... Без обид, - ловит он взгляд бармена, - но вряд ли тут припрятано несколько пуховых одеял.
Значит, ни телевидения, ни радио, ни каких-либо развлечений - и местные сидят по домам, спят и пьют. Случись что на станции, узнает об этом лишь единицы - а буран скроет следы любого человеческого присутствия возле охраняемой территории.
Жаль, что он не знал о буране заранее, думает Чез. Предпринял бы попытку добраться до ТЭЦ.
С другой стороны, если буран продлится пару дней, у него еще будет такая возможность - нужно только узнать попдробнее, как тут все устроено. Что делают, если во время бурана что-то случается - или и такие новости узнают через пару дней?
Он может попытаться добраться до русской станции - новость о взрыве там появится в Лонгйире спустя несколько дней, он успеет заложить взрывчатку и здесь, на норвежской ТЭЦ.

Чез прислушивается к завыванию ветра, доносящемуся даже через стены и плотно прикрытую дверь, и ежится в своем толстом свитере с кленовыми листьями на груди - все, чтобы смотреться как можно более безобидно.
Нет, пожалуй, стоит дождаться, когда буран окончится, он не самоубийца - не то что не готов принести себя в жертву ради планеты, любой из "Фронта освобождения Земли" готов, но не так нелепо, погибнув, пытаясь найти русскую ТЭЦ посреди метели  с заглохшим снегоходом.
К тому же, может, будет еще один буран - не похоже, что для местных надвигающаяся непогода в новинку или редкость, а до конца месяца больше двух недель.

- У автовокзала, на въезде в город. Когда я приехал, я решил, что это хорошая идея - если надоест, кину вещи в автобус и отчалю в аэропорт.
Чез улыбается, показывая, что это шутка - однако его гостиница и правда расположена в другом конце города от бара. Может, Лонгйир не так очевидно делился на новую и старую части, но стоило провести здесь пару дней, как отличия начинали бросаться в глаза. Автовокзал, гостиница, спортивный комплекс, супермаркет, кинотеатр, пивоварня и здание общественного центра с музеем - всем этим зданиям нет и двух десятков лет, и они все сосредоточены западнее. Гостевые дома, здание редакции местной газеты, университет, бары, офис угольнодобывающей компании и ратуша - восточнее, и здесь все пропитано стариной: совсем другой характер построек, совсем другие люди.
- Но я доберусь. Мне почти все время прямо, до самого автовокзала, а его ни с чем не спутаешь. Но спасибо за заботу. Могу я угостить вас, Айла? Раз у нас есть время на то, чтобы выпить еще по одной?
Чез двигает свою пустую рюмку к рюмке Айлы - интересно, сколько она уже выпила?
- И я хочу купить бутылку этот фирменного напитка, - говорит он бармену, снова вытаскивая бумажник - здесь кое-где можно расплатиться картой, но далеко не везде, так что Чез в первый день обменял достаточно наличных денег в банке. - Если придется на два дня застрять в номере, лучше разжиться тем, что поможет согреться, а в гостинице только пиво.

Он смотрит на Айлу, и, заметив, что она поймала его взгляд, широко улыбается, пожимая плечами:
- Просто смотрю, где ваша винтовка. Я прочел в путеводителе, что все местные умеют стрелять и, выходя на улицу, должны брать с собой винтовку, на тот случай, если в город забредет медведь. Часто такое случается? А во время буранов? Им свойственно залегать в берлоги, пережидая непогоду, но в прошлом году Зоологический Журнал опубликовал новое бихевиористическое исследование, в котором фиксируются изменения этих паттернов среди популяции в Канаде и на Аляске. Ваши как, ведут себя как обычно?
О медведях он прочитал пару статей, не больше - но считал, что этого хватит: среди не фанатов мало кто горел желанием поддерживать разговор о белых медведях в особой дотошностью, а если встречался фанатик, то дела обстояли еще проще: достаточно было подкинуть тему и дать собеседнику болтать самому, лишь изредка поддакивая и кивая.
Айла на фанатичную любительницу медведей похожа не была - здесь, в Лонгйире, казалось, фанатиков вообще не водилось, как будто низкие температуры вымораживали в людях интерес к окружающей природе, так что Чез рассчитывал, что она сама сменит тему - и запомнит его как очередного исследователя поведения белых медведей для норвежского университета, совершенно не интересующегося залежами угля и теплоэлектростанциями.

- Не знаю, кому повезло больше, вам, потому что медведи уже залегли, или им, раз вы без винтовки, - смеется Чез - вроде бы, она благосклонна к нему, отвечает на вопросы, поддерживает разговор, и не возражает насчет того, что он предлагает выпить вместе.
Жаль, им и правда пора - знакомство кажется Чезу весьма многообещающим, причем не только с точки зрения информации о поселке. Он думает, не спросить ли ее, как часто она бывает в этом баре, но не спрашивает - скорее всего, не слишком редко, потому что с барменом у них, кажется, взаимопонимание выстроено без слов.
Тот наливает, ставит перед Чезом бутылку в бумажном пакете, а ту, из которой наливал, плотно закупоривает и убирает - видимо, эта порция последняя.
- Скель, - вторит Чез за Айлой - и выпивает следом.
Алкоголь, пусть и ненадолго, дарит ощущение тепла - на самом деле, целого пожара, прокатывающегося по горлу к желудку, но Чез рад и этому: он не врал, когда говорил, что не был готов к настолько сильным холодам, и это, конечно, не помешает ему сделать дело, но вот после Чез хотел бы не меньше месяца провести где-нибудь во Французской Полинезии или Северной Африке: в конце концов, по всему миру люди ведут войну на уничтожение, направленную против природы.

И еще сильнее укрепляется в этом желании, когда они выходят из бара на улицу. Ветер швыряет в лицо ледяное крошево, жалящее щеки и веки - Чез торопливо натягивает шапку пониже, опускает подбородок в воротник, оборачивается на бар, который сейчас уже не кажется ему слишком холодным и мрачным. По сравнению с тем, что творится на улице, бар все равно что Французская Полинезия - но возвращаться нельзя, и Айла крепко берет его за локоть, Чез чувствует хватку ее пальцев даже через плотную куртку и свитер.
Еще нет и четырех часов, но вокруг непроглядное грязно-белое марево: темнота расчерчена завихряющимся в воздухе снегом, с каждым шагом дверь бара, из которого они вышли, сливается с этим маревом, и только тусклая вывеска еще служит хоть каким-то ориентиром.
Впереди видны еще вывески - еще более тусклые, снег мешает прочесть надписи, так что Чез впервые полностью понимает, чем буран становится в таком месте как это, и почему здесь все замирает, даже медведи, в ожидании окончании непогоды.
Это и правда смертельно - он сейчас даже не уверен, что сам нашел бы дорогу к гостинице, по крайней мере, во время бурана, и рад тому, что не один в этом снежном аду.

Ее слова долетают до него обрывочно, не все - но Чез и не собирается спорить: думает, она спасатель, может быть, у нее есть внедорожник, или что-то еще, на чем можно передвигаться в буран, а потому идет за ней, выглядывая в кромешной грязной белизне красный дом. Бутылка самогона оттягивает ему глубокий карман куртки, он придерживает ее рукой - не то что его в самом деле заботит сейчас судьба алкоголя, но, наверное, в нем загорается упрямое нежелание уступить непогоде хоть что-то.
Снег облепляет лицо, замерзает на ресницах, смерзается от дыхания кромкой на шарфе, Чезу кажется, что они прошли уже по меньшей мере четверть мили, мокрый снег налип на ботинки, утяжеляет ход, приходится уже пробиваться сквозь плотные наметенные сугробы: сейчас больше всего Чезу хочется оказаться под крышей, под прикрытием стен, защищающих от пронизывающего ледяного ветра и снега, и когда Айла снова дергает его, указывая, где поворачивать, он с радостью сворачивает к смутно виднеющемуся строению, которое с каждым шагом все больше напоминает дом.
Вой ветра еще звучит в его ушах, даже когда они вваливаются в пристройку, где наконец-то могут отдышаться - и хотя она наверняка промерзшая насквозь, Чезу кажется, что он попал в рай - и он наконец-то отпускает Айлу.
- Напротив, через два дома? - переспрашивает он. - У меня чувство, что мы пересекли поселок от края до края! Не сомневаюсь, местные еще ориентируются, но если бы я знал, что из себя представляет буран здесь, то не высунул бы из гостиницы и носа, как бы мне не хотелось выпить! Видимо, на Убер можно не рассчитывать?

Значит, у нее есть снегоход - вот, наверное, что такое было во дворе, уже превратившееся в сугроб, укрытое торчащим из-под снега брезентом. Для внедорожника маловато - но на снегоход вполне похоже.
Может, это местный аналог Убера, шутит мысленно Чез - ему показалось, она не то не поняла шутку, не то не оценила, так что упражняться в остроумии он перестает, а вот на настроение ему это нисколько не действует: может, дело в двух рюмках самогона - и еще двух, которые он выпил по пути в "Полуночное солнце" в баре, который закрылся задолго до начала бурана, а может, в том, что его развлекает вся ситуация: она пригласила его в дом и теперь вроде как предлагает переждать буран.
А ему показалось, что местные недолюбливают чужаков - ни улыбки, ни шутки, даже на стойке регистрации аэропорта почти никто не улыбался, все очень деловито выполняли свои функции.
Так же деловито, как она  - разувается, предлагает ему снять куртку, говорит, где найти пульты от домашней техники.
И уходит - как будто для нее в порядке вещей давать кров незнакомцу во время бурана.
А может, так оно и есть - но Чез думает о другом: она не боится.
Много ли женщин, даже в Норвегии с ее невысоким уровнем преступности, особенно сексуализированной, решатся оказаться фактически взаперти с незнакомцем, пусть и в собственном доме - а по ней не похоже, что она вообще раздумывает над этим. С другой стороны, по ней вообще не понять, о чем она думает - она привлекательная, но часть этой привлекательности в этой загадочности: несмотря на то, что она разговаривала с ним в баре и предложила проводить к гостинице, а затем и вовсе впустила в свой дом, Чез не знает, нравится ли он ей - никаких привычных сигналов она не подает, не флиртует, не расспрашивает о нем кроме самого общего вопроса больше в ответ на его слова.

Интересно.
Чез разувается, следуя ее примеру, снимает куртку, стряхивает снег, вешает тут же, на вешалку, проходит в небольшую гостиную. Окна зашторены - всего два небольших окна, это было бы и нерационально, делать панорамные окошки при такой низкой среднегодовой температуре, низкое кресло, диван, телевизор - тоже небольшой, зато музыкальный центр на удивление современный, а Чез не слишком удивился бы, обнаружив патефон.
На диване пара подушек вместо подлокотников, на подушках грубоватые чехлы с такими традиционными норвежскими мотивами, Чез поднимает одну, фыркает - это и правда смешно, как будто эта подушка лежит здесь с одной единственной целью, придать комнате побольше уюта.
Зато тут тепло, и Чез ставит на низкий стол, на котором лежит ноутбук и несколько зарядок, бутылку самогона, принесенную из бара - в такой холод алкоголь действует слабо, чтобы напиться, нужно выпить куда больше, чем он выпил, и после даже такой короткой прогулки по улице Чез все еще мерзнет, хотя в доме и правда тепло.

Он включает телевизор - белая рябь, такая же, как на улице. Щелкает с канала на канал - по одному тянется предупреждение внизу экрана, предлагающее как можно скорее вернуться в дом или найти другое укрытие, следом телефонный номер спасательной службы - видимо, можно вызвать Айлу или кого-то из ее коллег.
Чез выключает телевизор и принимается экспериментировать с музыкальным центром - и его приятно удивляет французский фолк из колонок.

Она возвращается, приносит подушку и огромный сверток одеяла, явно очень-очень теплого, и Чез останавливает себя от нескольких вариантов шутки на тему того, что он не проводит ночи с незнакомками, встреченными в баре - в первую очередь, потому что это не так, а во-вторых, потому что он не уверен, что она оценит шутку.
Скорее, не оценит - и решит, что он кретин.
- Все отлично. Куда лучше, чем было бы на улице.
И, скорее всего, чем было бы в гостинице - Чез старался особенно не запоминаться там, чтобы никто не мог в точности сказать, когда он уходит и приходит, так что, скорее всего, заперся бы в номере и попытался напиться так, чтобы уснуть, несмотря на холод. Перспектива не слишком вдохновляющая - он любит компанию, а одиночество не очень.
- Сигнала нет, - Чез кивает на телевизор. - Только предупреждение о буране, рекомендация оставаться по домам и телефон спасательной службы. Я не помешаю? Тебе, или твоему другу, или подруге? Не хочу, знаешь, быть проблемой - особенно для спасателя.

Чез не ханжа - среди экоактивисток немало феминисток, среди них хватает и радикалок, так что его не шокирует ни сам вопрос, ни то, как он задан - и все же слегка удивлен этой прямотой. Приятно удивлен, пожалуй - и еще думает, что ей, этой женщине, которая ни разу ему не улыбнулась за весь час их знакомства, зато предлагает ему секс, прямота идет. Суровый быт заставляет не тратить время на политесы - здесь, на самом краю мира, даже в двадцать первом веке легко можно стать добычей хищника или холода, а в аэропорту его проинстуктировали, что опасность может исходить и от русских, которые недовольны блокадой и перерезанными путями поставок в Баренцбург, так что в каком-то смысле, в очень таком примитивном смысле, его, пожалуй, все это будоражит. Возбуждает.
Кажется интересным приключением, о котором можно рассказывать на материке восхищенным слушателям, которые будут разрываться между завистью и недоверием: привлекательная женщина, дикая природа, этот буран за стенами дома... Особая атмосфера Шпицбергена, и хотя Чез помнит, что приехал не развлекаться, помнит и не собирается дать себе забыть, он все же идет на компромисс сам с собой: его легенда великовозрастного студента едва ли подразумевает отказ, к тому же, откажись он - и она наверняка запомнит его с куда большей вероятностью, чем в ином случае.

Еще и презервативы - может быть, она посчитала, что он колеблется, потому что думает об этой стороне дела, и это Чеза в самом деле подкупает: ему еще никогда так прямо не предлагали заняться сексом без малейшего флирта или неуверенности. Ему кажется, что если он откажется от обоих вариантов, Айла просто кивнет и предоставит ему самому занимать себя во время бурана, а если выберет то или иное - так же спокойно вытащит из кармана презервативы или самокрутку: по ее лицу совершенно не определить, о чем она думает, волнуется ли, ждет ли его отказа или согласия.
Ничего - как снежные просторы за пределами городка.
- Выбирать обязательно? - шутит он в ответ - от удивления, наверное. - У меня есть время на размышления? Звонок другу?
Она продолжает ждать - кажется, его чувство юмора кажется ей совершенно не смешным. Чез сомневается, что проблемы с его норвежским - он хорошо знает язык, выучил за годы в Норвегии, и это не должно быть причиной, но она не то что не смеется, ни разу даже не улыбнулась.
Наверное, он просто не смешно шутит.

Он обегает ее взглядом - это выходит само собой, хотя, наверное, выглядит, будто он решает, хочет ли ее. Это не так, он знает, что хочет - она показалась ему привлекательной еще в баре, и сейчас кажется, несмотря на толстый свитер, скрывающий по большей части фигуру, плотные штаны. Возможно, привлекательности добавляет обстановка - и, конечно, ее прямота. В этом не чувствуется напускной сексуальной агрессии - а Чез считает, что разбирается в вопросе, как-то он встречался с девушкой, которая мечтала пробиться в порно-индустрию. и каждую их встречу она проводила так, будто пришла на кастинг - она не соблазняет и не провоцирует, а предлагает, точно так, как предложила покурить или остаться у нее до того, как буран утихнет.
- Да. Да, хочу. И заняться сексом, и покурить, - почему нет. Буран не кончится за пару часов - это Чез о буранах знает. Продлится как минимум до утра, и даже после он едва ли сможет отправиться на прогулку к шахтам: в поселке, может, снегоуборочная техника справится быстро, но вот за пределами поселка придется ждать, пока снег уплотнится под собственной тяжестью, чтобы вновь стать проходимым для снегоходов или лыж.
Время есть, а она едва ли планирует заводить с ним какие-либо отношения, учитывая и вопрос, и поведение, и то, что она знает: максимум через две недели он вернется в большой мир. Но, в каком-то смысле, это и придает пикантности.
- Здесь? - Чез кладет пульт на музыкальный центр - ну надо же, французский фолк, в школе он учил французский, и хотя сейчас едва может разобрать одно-два слова из десяти, ему все равно нравится ее музыкальный вкус, потому что джазом на единственной местной радиостанции он сыт по горло, - и снимает свитер, с интересом думая, как это будет. - Ты красивая. Ты местная?
Ему, наверное, нужно как-то настроиться, ловит себя на мысли Чез - и улыбается этому факту: Шпицберген удивляет его не только в плохом смысле, ну надо же.

Без свитера в комнате не так уж и тепло - но Чез думает, что это временно. Зато самогон, бутылку с которым он открывает, пока Айла забивает трубку - кажется, самодельную, покрытую узорами, вырезанными по рогу - холодный, и когда Чез делает глоток, он сперва холодит ему язык, а затем жидким огнем прокатывается по горлу.
Курительная смесь выглядит странно - это не трава, это грибы, напоминает себе Чез, с интересом наблюдая за тем, как сосредоточенно Айла раскуривает трубку. В комнате появляется новый запах - почему-то пахнет землей, воскрешая в памяти Чеза леса Канады.
- Я умею курить. Правда, не грибы, но принцип тот же.
Вдыхай - задерживай дыхание - выдыхай.
К этому странному запашку примешивается и табачный привкус - рот Чеза наполняется слюной, когда Айла передает ему трубку и кивает на диван.
Он жесткий, но на удивление удобный - Чез делает, как сказано, задерживает дыхание, пока дым оседает на языке, щекотит вкусовые сосочки, и выдыхает, прислушиваясь к собственным ощущениям.
Вкус непривычный, но неплохой - Чез запивает затяжку из бутылки, снова затягивается и отставляет бутылку: ему нравится сочетание крепкого алкоголя и мягкого, сладковатого дыма, но злоупотреблять не стоит: в программе не только грибы.
Ставя бутылку на стол, он разглядывает Айлу уже не скрываясь, когда она тоже избавляется от свитера - под ним она в простой майке, функционально и удобно. Не то предложение заняться сексом было спонтанным, не то она попросту не из тех женщин, которые считают, что одежда, которую с них снимут, непременно должна быть с кружевом или из шелка. Чез склоняется ко второму варианту, тем более, стоит ей потянуться за подушкой, как становится ясно, что лифчик под майкой не предусматривается.

Я хочу тебя поцеловать, говорит Айла. Значит, здесь, думает Чез - диван на вид довольно крепкий, хоть узкий и жесткий.
Это такая вежливость, что ли, думает он, когда она добавляет это "если ты не против". Вежливость по-лонгйирски: предложить свой дом для спасения от бурана, предложить свою постель - спросить, не хочет ли он разделить ее с хозяйкой, спросить, не против ли он, если в меню будут поцелуи.
Чез ставит трубку в подставку на столе, проходится языком по зубам, собирая вкус табака, фыркает.
- Не имею ничего против.
Он разворачивается к ней на этом диване, наклоняется, обхватывает ее за талию - под его ладонью, под слоем ткани тело у нее кажется горячим, упругим, тренированным: едва ли она много времени проводит в праздности.
Вообще-то, это он ее целует - наклоняется к ней, прижимая к спинке дивана, обнимает уже обеими руками, задирая край ее майки на боку, касаясь голой кожи, ведет пальцы выше.

Дым на ее языке, в ее слюне, Чез слизывает этот привкус трубки с ее губ, обхватывает в ладонь грудь. Определенно, ему нравится - нравится ее тело, плотность и упругость кожи, ее запах, смешанный с грибным дымом.
Последние несколько месяцев он готовился к этой поездке - готовился к тому, что ему нужно сделать, и ему было не до отношений, даже не до кратких интрижек, не говоря уж о чем-то серьезном: он знал, что после акции не останется в Норвегии, а потому не особенно стремился сближаться ни с кем-то за пределами ячейки "Фронта", ни с соратницами, однако сейчас это все совсем иначе: он здесь ненадолго, она это знает, а секс есть секс.
- Так ты убиваешь время, когда на улицу нельзя выйти? - спрашивает Чез, когда ему приходится вдохнуть. - Куришь и занимаешься сексом?
Он не чувствует себя уязвленным или униженным - это двадцать первый век, склеить кого-то в баре вполне в порядке вещей, и разовый секс не оскорбление, если ты не собираешься оскорбиться. Он не собирается - предложение Айлы нравится ему все сильнее.

Они расстилают одеяло, толстое, мягкое, большое, и оно ложится на ковер, между печкой и диваном, как будто они играют в пикник, а потом она раздевается - остается голой сначала ниже пояса, а затем избавляется и от майки. Под всеми этими слоями одежды она оказывается даже стройнее, чем ему думалось - фигура спортивная, узкие бедра, крепкие колени, над порослью темных волос внизу живота проступает пресс, соски бледные, небольшая крепкая грудь. Как будто ее фигуру вырезали из рога или медвежьей кости, и эта мысль Чеза заводит не меньше, чем заводит ее обнаженность и то, как она разделась, без стыда, без сомнения: они обо всем договорились, упаковка презервативов на столике, только руку протяни, и она не ждет, что он будет ее раздевать или убалтывать.
Пока он разглядывает ее тело, она ждет - Чез с опозданием догадывается, чего именно, тоже берется за ремень. Он одет куда теплее, у него не выходит так быстро раздеться - штаны, термобелье, двое носков, но она не выказывает нетерпения, стоит и спокойно ждет, предупреждает, что любит сверху, спрашивает, как любит он.
Как будто они щенка заводят, приходит ему в голову смешное.
- В первый раз не слишком быстро, - говорит Чез, стряхивая носки, поднимает голову.
Ему, пожалуй, нравится, что она смотрит - она и не делает вида, будто это не так, разглядывает его, и ему интересно6 ей нравится? Вот так, когда он уже без одежды - ей нравится?
Он не то что сильно увлекается залом или тренировками - предпочитает бег и кардио-нагрузки всему остальному, и, может, у него есть фунтов пять лишнего веса, и татуировки, и если бы он знал, что пойдет с кем-то в постель, то надел бы другие носки, но это все мелочи, особенно когда она его разглядывает, задерживая взгляд на груди.
Чез обхватывает член, неторопливо ведет сухой ладонью по коже, не натягивая, но заводя себя - под ее взглядом хочется показать себя как можно лучше, хочется какой-то реакции.

Она подходит ближе, гладит его по плечу, по груди. Ее ладони кажется ему горячими, обжигающими, кожа светлее, чем его, особенно на фоне густых линий рисунка. Она подходит еще ближе, делясь теплом своего тела - у него по спине прокатывается волна мурашек, но ему уже не холодно: алкоголь, грибы и возбуждение дают о себе знать, повышая температуру.
Чез выдыхает хрипло, когда она касаетя языком под ключицей, трогает ее бедро, гладит твердую талию - под кожей ощущаются мышцы, кожа гладкая и прохладная, он снова думает об ассоциациях с вырезанной из дерева поделкой.
- Люблю деревья, - отвечает коротко - ему не хочется рассказывать о Мировом Древе или об обстоятельствах, при которых он выбрал и сделал этот рисунок. Может быть, потом - но сейчас он думает о другом.
- Деревья, растения. Люблю природу.
Это очень поверхностное объяснение - но, наверное, и самое правдивое, и ему нравится, что она считает это красивым, потому что он делал этот рисунок почти полтора года, выжидая, пока отдельные элементы подживут, чтобы поверх нанести следующие, и потому рисунок местами выглядит едва ли не объемным и очень, очень гармоничным - как будто это все единый сюжет. Единая картина - так же, как все в мире соединяется, сплетается и взаимодействует друг с другом.

Чез спускает ладонь с ее талии на задницу, привлекает ее к себе, прижимаясь, потираясь встающим членом о ее живот, принюхивается к запаху ее волос - волнующему сочетанию холода и дыма. В происхоящем есть что-то еще - то, как она его рассматривала, то, как гладила рисунки на груди, какая-то непонятная ему пока составляющая, непонятная, но придающая этому какую-то дополнительную глубину.
Может, дело в том, что они ничего практически друг о друге не знают - и узнают вот так, не словами, не рассказывая о себе, а руками, прикосновениями, на вкус и на запах.
Чез перехватывает ее ладонь со своего плеча, облизывает, опуская себе на член - прежде, чем надеть презерватив, хочет как следует разогнаться, чтобы не прерываться потом для проверки или поправки резинки.
- Мне нравится, когда женщина сверху. Давай так.

Дотягивается до упаковки, вытряхивает один конвертик, разрывает, целуя Айлу за ухом, по плечу, по россыпи светлых родинок, идущих вокруг шеи, будто намеченные границы колье или бус. Шорох фольги, шлепок, латекс плотно обхватывает влажную кожу - Чез тянет Айлу вниз, за собой, на растеленное одеяло. Наверное, дело в грибах, но ему приятно прикосновение плотной ткани одеяла к спине, приятен прохладный воздух над полом, он цепляется взглядом за тлеющий табак в трубке, потом смотрит на женщину над ним, на ее белое тело, на аккуратную грудь, на темный треугольник между ног. Тянет руку, касаясь ее там, приминая завитки волос, собирая ее телесную реакцию.
- Хочешь еще чего-то? Как ты любишь начинать?

Прелюдия короткая, но не оставляет у Чеза ощущения скомканности - они оба быстро приходят в готовность, и она не против его пальцев, потирается о них, шире раздвигая бедра, стоя над ним на коленях. Это выглядит возбуждающе - ее нагота, то, что они собираются заняться сексом прямо на полу, вой ветра за стенами ее дома. Все это в совокупности делает возбуждение почти осязаемым, глубоким, накатывающим не резко и рвано, а поднимающимся из Чеза постепенно, но неумолимо.
Так же, как как она опускается сверху, помогая себе рукой, отыскивая точку равновесия. Садится все глубже, впуская до конца, тяжело дыша - Чез держит ее за талию, но едва ли ей нужна его помощь, и когда она опускается на него полностью, она улыбается довольно, впервые улыбается, кажется, за все время их знакомства, и Чез ловит эту улыбку, эту полную довольства улыбку - так вот как можно заставить ее улыбнуться.
Первые ее движения действительно неторопливые - они оба привыкают друг к другу, осваиваются вот так, чисто физически, она мягко раскачивается на нем, гладит по плечам, постепенно сдвигая пальцы все дальше, к запястьям, к кистям, удерживая его руки наверху, не давая трогать себя, и поэтому, наверное, он воспринимает намного ярче это ощущение ее вокруг себя, плотное, но мягкое, упругое и живое, и она опускается, вжимая ягодицы ему в бедра, когда он тянется к ней, в нее, и это одновременно и глубоко, и полно.

Секс под наркотой обычно неторопливый, травка фиксирует внимание на ощущениях, делает их протяженнее, как-то полнее, но не резкими, а будто через дымку - грибы же Айлы, наоборот, будто содрали с Чеза защитную пленку, и на него наваливается все это вместе: тяжесть тела Айлы на нем, ее узость внутри, звук ее дыхания, шорох ткани под ними обоими. Не только член - но он весь как будто обостренное восприятие, и под грибами происходящее распадается на отдельные фрагменты - прикосновение ее языка к его шее, ее движения по члену, становящиеся все длиннее, то, как она на него ложится, прижимаясь лобком, животом, грудью, даже прикосновения ее сосков к телу и волос на лобке, спутывающихся с его волосами в паху, то, как по его груди перекатывается бусина на крепком шнурке, украшение, которое он не видел, пока она не разделась - все это как хоровод ощущений, каждое из которых воспринимается отдельным и самодостаточным, настоящим и законченным, двигающим их обоих куда-то, к некой точке, которую Чез смутно угадывает.
Вот о чем она говорила, когда предупреждала, что лучше сесть, иначе закружится голова - у него и правда легкое головокружение, чувство, будто он тоже распался на части, отдельные элементы, и сейчас они кружатся вместе со всем миром, удерживаемые лишь телом Айлы.
Она не высокая, не полная - но у нее плотное, сильное тело, и ее вес Чез ощущает на себе, не грузом, но основательностью, физической этой осязательностью, и внутри она тоже плотно обхватывает его собой, двигаясь по нему вперед и назад, вверх и вниз, пока между ними не становится жарко, по-настоящему жарко и влажно - лед, растопленный живым огнем.

- Да, да, давай быстрее. Хочу.
Он сейчас хочет того же, чего она - Чез понимает, что у нее больше опыта с этими грибами, и уж наверняка она не впервые занимается под ними сексом, а потому он собирается следовать за ней на этом пути, отдавая ей поводья, позволяя оседлать себя, переплести пальцы со своими, задавать скорость и ритм.
- Это грибы, да? - спрашивает Чез, разводя бедра шире, двигаясь вверх, насколько позволяет поза, попадая с ней в один ритм. - Никогда не было такого прихода.
Никогда не было такого прихода - он чувствует себя вывернутым наизнанку, как будто все, что было внутри, сейчас оказывается снаружи, хотя, наверное, больше подошло бы сравнение в лентой Мебиуса, потому что никакого "внутри" больше нет, он весь наружу, и чувствует так много всего: тепло и холод, тесноту и простор, темный потолок гостиной удаляется на какую-то невообразимую темноту и скрывается в запахе волос Айлы, их шелковистом касании лица Чеза, смешанном дыхании, мокрых шлепках их тел в месте единения.

У него оказываются свободными руки - больше нет рук Айлы, прижимающих его кисти к одеялу, и Чез тянет к ней руки через все это невообразимое расстояние, вплетает пальцы в ее волосы, прижимая ее лицо к своему, находя ее рот, обхватывает ее грудь, пропускает между пальцев сосок, твердый и горячий, тянется ртом к нему, приподнимаясь на одеяле и заставляя выпрямиться ее. Целует ее тело, ее кожу, сейчас кажущуюся ему сверкающей как снег, но горячей, пульсирующей под его языком, такой светлой, будто все краски она отдала ему, его рисункам на теле. Целует, пока хватает дыхания - обнимая ее одной рукой за талию, а вытянутой второй находя упор позади себя.
Они двигаются вместе в этих звуках, этих запахах, вдыхая один и тот же воздух - Чез одновременно и внутри нее, и снаружи, крошечная песчинка и невообразимо бесконечный макрокосм, и равновесие между этим находится прямо здесь, между ними, в том, как она двигается на его члене, как он двигается в ней, отдавая больше себя - столько, сколько она захочет, столько, сколько возьмет.

Она стонет, низко и гортанно, держится за его плечи, двигается все быстрее - и стонет снова, откидываясь на нем, подставляясь под его язык, открываясь. У ее пота привкус грибов и холодного местного солнца, и Чез слизывает этот вкус, вбиваясь в нее сильнее, подстраиваясь под ее ритм, удерживая ее на себе, пока она не кончает, замирая и сжимая его внутри, вздрагивая, выстанывая что-то неразборчивое, пока Чез двигается уже один, а потом ловит ее, удерживая, давая ей пережить подступивший оргазм.
Он еще не кончил - презерватив все же берет свое, даже под грибами, даже в этом ощущении полного единения, но для Айлы, кажется, это не проблема, и она не ждет долго, разворачиваясь, прогибаясь еще ниже, опускаясь грудью на одеяло и расставляя пошире колени. Это еще более прямое предложение, чем предложение заняться сексом - и она этого хочет: бедра блестят смазкой, она раскрыта, растянута им, и Чез отвечает на приглашение сразу же, гладит ее по спине, по подтянутой заднице, вставая за ней на колени поустойчивее, помогая себе рукой - проводит членом между ее ног, слегка толкается, приставляя головку ко входу, ярко чувствуя, как ее тело принимает его член, как она растягивается, чтобы впустить его...
Свет мигает и вырубается - дом погружается в полнейшую темноту, обрывается музыка. Должно быть, буран повредил сеть - но Чез сейчас не слишком этим обеспокоен: такое уже случалось на неделе, электричество восстановили за пару часов, а тут почти у всех есть либо генераторы, либо печка, либо и то, и другое. К тому же, куда больше он увлечен другим - оказывается, ему и не нужен свет, в темноте он видит Айлу куда четче, ярче, даже если закрыть глаза. Не смотря - но осязанием, обонянием, ему не нужен свет, чтобы видеть ее вот так - с раздвинутыми ногами, готовую, получившую свое, но щедро готовую продолжить, чтобы и он получил.
Возьми - вот что она говорит, и он берет: глубоко, резко, быстро - сейчас они оба готовы, оба разгорячены, ее тело податливо и послушно, в них сейчас едва ли остается что-то, кроме этого телесного начала, мужского и женского, понимающего друг друга без слов.
В этой темноте не имеет значения, кто они, как их имена - и Чез чувствует присутствие чего-то еще, чего-то мощного, древнего, бесконечного, зародившегося вместе с миром. Чувствует вот так, телом, как ощущается чужое присутствие за плечом - как будто легкий намек, только попытайся на этом сосредоточиться - и оно уйдет, исчезнет, но если не пытаться его поймать, то оно становится ярче, четче.
Что-то есть еще - за этими стонами, на которые она щедра, за тем, как она подается ему навстречу, насаживаясь сама, крутит бедрами. За запахом ее возбуждения, их пота и грибов. За воем ветра на улице, за мокрыми шлепками между телами, больше не заглушаемыми музыкальным центром - есть что-то еще, и Чезу кажется, что вот-вот он это нащупает, поймает, вот-вот. Вот-вот.
Оргазм приходит мощной приливной волной, снося это чувство, затапливая Чеза целиком, не оставляя места больше ничему - острый, яркий, пробивающий его тело от затылка до пальцев на ногах, заставляя хрипло, коротко застонать, вцепляясь в ее бедра, вбиваясь в нее еще глубже, содрогаясь от этой финальной разрядки.
Оргазм вышибает его куда-то на короткий миг - куда-то, где, должно быть, существует тот, чье присутствие Чез почувствовал, - но едва это отступает, как Чез возвращается, и возвращается в небольшой дом, где они сначала накурились, а потом занялись сексом, где под слоем одеяла и ковра жесткий деревянный пол, остывающий после отключения электричества, где у женщины, стоящей перед ним на четвереньках, есть имя, и где имя есть и у него.

Он напоследок наклоняется, целует ее горячее плечо - ему понравилось, это попытка высказать свою благодарность, не облекая ее в слова - и отодвигается, придерживая презерватив, чтобы тот не соскользнул. На пальцах остаются липкие следы ее смазки, ее запах кажется сейчас Чезу неожиданно резким, но не сказать, что неприятным - наверное, это все еще обостренное грибами восприятие, хотя сейчас Чез больше не чувствует себя накуренным, как будто вместе со спермой выплеснул и весь эффект.
Скатывает резинку, ищет взглядом обертку - но в темноте обертка затерялась. Он завязывает презерватив узлом - так, наверное, все мужчины поступают от века - удовлетворенно вздыхает, выравнивая дыхание, фыркает в этой темноте, прислушиваясь к дыханию и движениям Айлы рядом, к тому, как шуршит одеяло, когда он укладывается на спину, вытягиваясь во весь рост, все еще перебирая в памяти только что случившееся, гадая, что было эффектом грибов, а что - эффектом секса с незнакомкой после некоторого воздержания.
- Никогда не пробовал ничего подобного на материке, - говорит он о грибах, но, на самом деле, это можно отнести и к сексу. - Было круто. Очень круто. Как будто... Как будто я был сразу всем - собой, камнями, замерзшей рекой, медведем в берлоге. Как ты назвала эти грибы?

Легкий трип. Возможно, так и есть - но Чез имеет опыт курения травы, и это что-то иное. Впрочем, эта мысль его не особенно занимает: мало ли, может, дело в Шпицбергене, или этом крохотном городке на каменистой льдистой почве, или в женщине, которая предложила ему покурить. Сейчас он больше не чувствует ничего особенного - дом как дом, типовая постройка, призванная сохранять тепло, одеяло под ним просто одеяло, даже Айла просто женщина. Чез наполнен удовлетворенностью, но это совершенно естественно - секс ему понравился, и вот так, чисто физически, так что он разморен и ленив, насколько позволяет медленно опускающая температура. Сейчас бы закутаться в одеяло, пить и спать, а потом проснуться и заняться сексом снова - но, наверное, это было бы безрассудством: Чез никогда не думал, что в самом деле возможно замерзнуть насмерть, сейчас, в двадцать первом веке, когда изобрели и теплосохраняющую ткань, и бог знает что еще, но здесь, на Шпицбергене, это кажется вполне реальным.

Айла поднимается, натягивает трусы, носки, отдает короткое распоряжение - она, судя по всему, знает, что делать.
Чез следует ее примеру - в тусклом свете фонаря успевает, надевая джинсы, поймать ее почти наготу прежде, чем она накидывает куртку. Она сейчас разительно отличается от женщины, что стояла перед ним на четвереньках, широко раздвинув колени и предлагая себя, но что-то общее есть - может быть, уверенность в том, что она делает, окутывающая ее почти осязаемой аурой. Как будто она всегда знает, что делать - выпить с ним в баре, привести к себе домой, оставить до конца бурана.
Чезу не то чтобы нравится чувствовать себя объектом - даже не в смысле секса, а вообще - но ее уверенность действует и на него: такой уверенности не хочется сопротивляться, да и к чему. Он у нее дома - а Чез уважает чужие дома, уважает гостеприимство и старается быть хорошим гостем; потому, наверное, и вступил во "Фронт освобождения Земли" - кто люди, если не гости.

Спички находятся там, где она и сказала, ящик со свечами под столом. На нескольких полках Чез замечает подсвечники - должно быть, отключение электричества здесь не такая уж редкость. В нескольких подсвечниках еще есть нагар, и он последовательно обходит комнату, расставляя и поджигая свечи. Останавливаясь возле окна, отодвигает штору - за стеклом больше нет ни единого проблеска электрического света, даже вывески бара, где они встретились. Только мутная грязно-белая пелена - снег заметает поселок с жадностью, которая может внушить страх.
Чез опускает штору, поворачивается к вернувшейся Айле, разглядывает ее, пока она проходит к одеялу и принимается разжигать печку. Не похоже, чтобы ее как-то напрягало его присутствие - и не похоже, чтобы она ждала, что он должен вот-вот уйти: одеяло по-прежнему на полу, одеться она не торопится, наоборот, снимает куртку, когда растопка занимается.
Фонарь больше не нужен, свечи дают достаточно света - теплого, желтого света, и в нем ее тело еще сильнее похоже на костяную фигурку. По-прежнему в трусах и носках, она устраивается на одеяле, просит принести стаканы и налить - Чез понимает это как намек на продолжение, и это вызывает в нем внезапный прилив энтузиазма.
Может, он и не планировал провести эту ночь вот так - но, определенно, не против: ему интересно, как это будет, если они снова займутся сексом, но на этот раз не под грибами, и к этому интересу примешивается интерес другого рода: ему становится больше интересна она сама. Как она узнала об этих грибах. Какие у нее приходы - кажется ли ей, что она существует во всем, что их окружает. Почему она живет здесь - и как еще убивает время, как спасается, когжа наступает полярная ночь, почему выбрала его.

Он приносит с кухни стаканы - находит на мойке, она явно не озабочена фанатичной расстановкой вещей по местам. В холодильнике действительно обнаруживается кое-какая еда: вскрытая вакуумная упаковка колбасы, кусок твердого сыра, огурцы мягкие и вялые, но наверняка идущие здесь как экзотика. Чез набирает найденное на большую тарелку, находит мешок с хлебом, наверняка местным, и бутылку воды - и со всем этим возвращается.
Судя по тому, что она не одевается, ему тоже не обязательно - очень гостеприимно.
Чез садится поближе к печке, наливает им обоим в принесенные стаканы, отдает ей один.
- Ты рисуешь? Только людей или что-то еще? Можно будет посмотреть?
Самогон хорошо ложится на послевкусие грибов, Чез закидывает подобранный с края одеяла презерватив, швыряет его в печку - огонь проглатывает добычу, перед тем, как превратиться в пепел, латекс вспыхивает и рассыпается искрами.
- Тебе понравились мои татуировки. Эскиз почти всех я рисовал сам, - с чем-то вроде гордости говорит Чез - мелочь, не то что это достойно упоминания, но она сказала, что это красиво, и ему хочется, чтобы это тоже осталось между ними, раз уж их знакомство не будет ни продолжительным, ни особенно детальным.
- Не к самым удачным, эти принадлежат профессионалу, - тут же шутит, поднимает стакан. - Скельд. Так же надо говорить?
В Осло так уже почти никто не говорит - а здесь постоянно, это кажется ему забавным.

- Спасибо, - он забирает из ее рук сэндвич, чуть подогретый возле печки - канадская вежливость берет верх над норвежской сдержанностью.
Хлеб пахнет кисло, но аппетитно, Чез откусывает сразу треть, закусывает огурцом, который холодно хрустит на зубах, смотрит, как ест Айла.
Ему нравится, как она ест - так же, как и трахается, не стесняясь своего желания, не стесняясь получать удовольствие.
Значит, за них. Он отпивает самогон, доедает сэндвич, вытягивается на боку, наслаждаясь теплом, идущим от печки - ему больше не холодно, да и желание поболтать какое-то ленивое, умиротворенное: с таким настроением смотрят на повторяющиеся пейзажи, путешествуя междугородним рейсом, и Чез наконец ловит, что ему нравится в этом приключении - они с Айлой будто попутчики, сидящие рядом в автобусе или самолете. До конца маршрута не сойти, но можно подружиться с соседом и провести дорогу с удовольствием.
Например, разглядывая ее рисунки.

Чез не рисует людей - не умеет, да и никогда не старался. Ему больше нравятся абстракции - растительные узоры, ветви и листья, сплетающиеся в смутно узнаваемые символы, однако Айла рисует не портреты, не своих знакомых или поп-звезд.
Он присвистывает, когда она говорит, что уже четыре года рисует графический роман - четыре года для него немалый срок, а графический роман - это же целое свершение, ему бы точно не хватило на подобное терпения и запала. С другой стороны, не в каждый же буран она приводит в дом незнакомца, чтобы заняться сексом - Чез мельком думает, кого бы она позвала, если бы он не подсел к ней в баре, может быть, того мрачного бармена?

Он разглядывает рисунки под ее пояснения, откладывает в сторону лист за листом - они и правда перемешаны, за сюжетом уследить не выходит, вот мужчина и женщина в автомобиле, на заднем сиденье несколькими штрихами прорисован детский силуэт, застывший в странной позе, склонившийся над игровой консолью, как будто свернувшийся вокруг нее. Оба взрослых выглядят сердитыми, усталыми - вымотанными, приходит Чезу на ум, когда он внимательнее присматривается к их лицам, к жесткой гримасе на лице мужчины, к печати вечного недовольства на лице женщины. На другом большом рисунке снова они - возле другого автомобиля, старомодного полицейского автомобиля, стоят напротив друг друга, явно ссорясь, Чез откладывает и его - и здесь картинка меняется.
Это снова мужчина и женщина - но мужчина обнажен и у него на плечах голова оленя, а женщина, та самая женщина, лежит перед ним на столе, широко раздвинув ноги. Торчащие под платьем соски женщины, пенис Оленьего Бога прорисованы с детальностью, которая сошла бы за порнографию, будь Чез ханжой - но ему кажется, что в этой детальности кроется что-то другое. Это не просто порно-рисунок, которых хватает в сети - в эттм рисунке есть что-то важное, какая-то разгадка.

Чез поднимает голову, смотрит на Айлу - она рисует не себя, в женщине из комикса почти ничего общего с ней, зато оленья дева, невысокая, узкобедрая, стройная, куда больше напоминает ему Айлу. Он спускает взгляд, обегая ее голую грудь, красно-черную бусину на шнурке, лежащую между бледных сосков, снова смотрит на рисунок Оленьей девы, а затем - на мужчину с головой оленя.
- Кернунн, - говорит он, называя того по имени - Айла, может быть, зовет его Оленьим богом, но Чезу знакомы и другие его имена.
Кернунн, Рогатый бог Ато, Херн-Охотник - бог ведьм, культ которого в средневековье наложился на образ Сатаны, рогатого божественного антагониста, и только в двадцатом веке, благодаря нью-эйджу, снова получил признание у ведьм нового формата.
Его прошлая девушка, еще в Канаде - викканка, которая просила называть себя Лоза - считала, что Рогатого бога можно призвать, если провести верно ритуал и предоставить ему тело для того, чтобы ему можно было куда-то вселиться, на время оттеснив законного хозяина, но Чез ни разу так и не соблазнился ее предложениями, наверняка подразумевавшими что-то вроде небольшой дружеской оргии, и вот теперь, за несколько сотен миль от Квебека, он снова сталкивается с Кернунном.
Это, разумеется, всего лишь совпадение - но Чез все равно удивлен.
- Этого парня я знаю. Виккане - неоязычники, может, ты про них читала в Ридерз Дайджест - считают его воплощением мужского начала, не то супругом, не то насильником Богини, Высшей ведьмы. Этот комикс об этом? Эта пара - они встречаются с богами?

Женщина на этом новом рисунке выглядит переполненной желанием - Чез не может с уверенностью сказать, чего именно: нет сомнений, что на рисунке сцена секса, но нож в руке женщины говорит о другом. Или о все о том же - о том, как тесно могут быть переплетены вещи, в которых на первый взгляд нет ничего общего. И хотя он смотрел рисунки не по порядку, и даже тематика ее графического романа - этакое путешествие внутрь самого себя, познай самое себя и все такое, как сразу же окрестил ее Чез - не входит в число его литературных предпочтений, ему все равно становится интересно, что станет дальше с этими двумя с рисунков. Станут они жертвами богов - или получат выигрыш. Будут играть друг против друга - или нет.
Он был женат - давно, и считает, что кое-что в браке смыслит: например, знает, что не стоит жениться, даже если это кажется хорошей идеей. Мужчина и женщина из комикса Айлы выглядят так, как будто полностью разделяют его точку зрения - и это же, наверное, что-то о ней говорит?
У нее нет ни приятеля, ни подружки - чтобы заняться сексом, она выбрала его, узнав, что он не задержится здесь дольше, чем на две недели. Живет одна - но держит под рукой презервативы и любит трахаться. Скорее всего, одиночество - ее сознательный выбор, и в этом их схожесть, но если Чез знает свои мотивы, то что руководит ею?
Ему и правда интересно, но он не спрашивает - слишком личные вопросы это дурной тон, это просто невежливо. К счастью, у них есть тема для разговора, а когда иссякнет и она, они придумают что-нибудь, чем еще заняться.

- Нет, - не соглашается Чез - он отпивает из стакана, смотрит, как она катает между пальцами бусину на шнурке, но и о бусине не спрашивает, хотя и хочет.
Движение кажется размеренным, так, как будто давно вошло для Айлы в привычку - это кажется Чезу странным: такая вот привычка.
- Человек должен спрашивать. И должен нести ответ - иначе в чем его отличие от животных?
В первую очередь, должен спрашивать с себя - все ли он сделал, все ли, что мог.
Чез дотягивается до бутылки, наливает им обоим еще - ночь длинная, буран не утихает. Чтобы перестать задавать вопросы, ему нужно напиться - а пока он еще слишком трезв.
- Расскажи мне про них. Про эту семью из комикса. На какие вопросы ищут ответы они?
На том рисунке, который сверху сейчас, несколькими карандашными штрихами намечен гостиничный номер - Чез узнает мотельную безликость с опытностью бывалого путешественника - но основное внимание уделено кровати. На ней герои снова занимаются сексом, одновременно лаская друг друга орально. Мокрые волосы женщины свешиваются на одно плечо, стекают по бедру мужчины, покрывало под ними тоже мокрое. Ее лицо почти отвернуто от зрителя, вид чуть сверху, но в линии ее плеч, в том, как она сжимают в кулаке покрывало, нет недосказанности, как нет ее и в том, как крепко ее держит мужчина: с помощью карандаша и теней и света Айле удалось передать напряжение в них обоих.
- Это очень красиво. Мне нравится. Очень эротично.
Даже возбуждающе - ее рисунки откровенны и прямолинейны, как и она сама, и Чезу интересно, откуда она черпает вдохновение. Хотела бы заняться сексом так же, как как ее нарисованные персонажи.
- Не похоже, что они на грани развода. Здесь на многих страницах они занимаются сексом. Расскажи мне эту историю. Мне правда интересно. Расскажи, если это не против правил, - просит Чез, касаясь ее колена, устраивает ладонь на ее бедре, неторопливо поглаживает - ему нравится, что она так и не оделась, нравится смотреть на ее грудь, когда она двигается, и если она захочет еще раз - он будет совсем не против.

Для графического романа персонажи весьма сложные - мизофобия, сын-аутист, разваливающийся брак. Айла говорит, что однажды она просто убирала осколки разбитой чашки, а потом увидела семью - такую же разбитую, но Чез думает, что это слишком упрощенное объяснение, как будто краткое изложение - в кратком изложении что угодно будет выглядеть простым и понятным, если не вдаваться в детали, а ему именно этого - вдаваться в детали - и хочется.
Может быть, история в комиксе и начинается с разбитой вазы - но не персонажи, и Чезу интересно, откуда она взяла мизофобию жены, склонность к насилию мужа, болезнь ребенка. Убойное сочетание - даже если удалить из уравнения секс, даже на рисунках выглядящий горячим и, пожалуй, непристойным. Грязным - если в браке может быть такое.
Чез поднимает голову, переставая разглядывать рисунок, когда она говорит о том, что кто-то должен умереть - оба родителя заслуживают смерти, ребенок архетипичная жертва.
У него бы, наверное, не вышло, ловит себя на мысли - не вышло бы сначала дать персонажам жизнь, пусть и такую, нарисованную, придумать им проблемы, столкнуть их с этими проблемами, а затем просто убить ради того, чтобы закончить историю.
И все же он думает над ее вопросом, просматривая рисунок за рисунком, как будто там можно найти ответ - кто из троих действующих лиц должен умереть.
Время от времени появляются и другие - но второстепенные персонажи Чеза не особенно интересуют, он следит за главными, как будто так может узнать что-то и о самой Айле.

На рисунке ноги женщины - Эйприл - под столом раздвинуты, бедра приподняты, чтобы ее муж мог как можно глубже вставить в нее пальцы. На рисунке нет ничего, кроме его руки - и ее вагины, прорисованной с той же тщательностью: лобковых волос, примятых чужой ладонью, растянутых складок. Это выглядит эротично. Это выглядит возбуждающе - не в последнюю очередь из-за того, что этот рисунок анонимен.
Чез не может избавиться от мысли о волосах внизу живота Айлы - и о том, что будет, если он стянет с нее трусы и уложит ее на спину, чтобы дотронуться так, как на ее рисунке со своей женой делает это Шейн. Ввести в нее пальцы, трахать, пока не будет готов сам, и это очень конкретная, очень детальная мысль.
Настолько конкретная, что удивляет его самого - он не из тех мужчин, которые быстро заводятся от рисунка, пусть даже порнографического, но, должно быть, играет свою роль и обстановка.
Совместное курение трубки - приход и секс под грибами определенно сделали все куда проще, убрали многие формальности, неизбежные как правило даже после секса, и в спокойной уверенности Айлы Чез считывает предложение быть искренним, таким же искренним, насколько искренне ведет себя она: если вопросы или ход беседы станет неуместным, всегда можно будет не отвечать или поменять тему, но в поступках она куда менее сдержанна, чем в словах, и, может быть, ему следует последовать ее примеру.

- Я люблю хэппи-энды, - признается Чез, откладывая рисунок. - Зачем кому-то из них умирать? Жертвой может быть и то, что они откажутся от себя прежних - в каком-то смысле, это тоже смерть, и Олений Бог умирает каждый год, как и Богиня, но потом возрождается заново. Я бы дал им право выбрать - и возродиться. Если это испытание, то пусть они его пройдут - разве твой роман не об этом?
Он так и продолжает гладить ее по бедру, укладывает рядом, поглаживая живот, очерчивая подвздошные косточки над резинкой трусов, целует - аккуратно, просто чтобы узнать, как это будет, если нет накатывающей жадности и нетерпения, вызванного грибами и временным воздержанием, мягко нажимая на ее язык своим.
  - Пусть заслужат это право на возрождение, на возвращение - тогда твой роман станет еще и притчей. Очень, очень эротической притчей - с экранизацией точно могут быть проблемы во многих странах.