[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Koshey The Deathless[/status][icon]http://s8.uploads.ru/dq2L9.jpg[/icon]
Возвращаясь вместе с Алекто сюда, в место, где они, фактически, в последний раз были вместе перед пятнадцатилетней разлукой, где она заплатила цену, выше которой не может быть, ради того, кого он ставил превыше всех и даже ее самой, Антонин задумчив и немногословен.
Путь, предложенный ему Томом, лишь кажется простым и понятным  - но ритуалист с опытом Долохова знает, какова цена этой кажимости.
Он уже платит больше, чем может себе позволить - и лишь благодаря женщине, которая снова отправляется с ним, готовая на все во имя его целей, не задавая лишних вопросов, не возражая. Лишь одна мысль удерживает Долохова от того, чтобы отправить ее назад, в Румынию, чтобы признать, что ему нечем с ней расссчитаться. Одно его останавливает: Том сказал ему, что преданность нельзя купить и что от нее нельзя отказаться. Только предатели выбирают, кого, в какой момент предать, за какую цену - но те, кто хранят верность, не ждут ни награды, ни платы. Как он сам идет за Томом, выбрав его однажды и навсегда, так за ним идет Алекто Кэрру - и не ему отказываться от ее выбора, не ему отказывать ей в этом. Нет у него такого права - он может лишь принять эту верность и принять все, что она может ему дать.
Эта мысль проста и понятна - проста и понятна, пока он не ложится с Алекто в постель, пока она не обвивает его руками и ногами, молодая, красивая, цветущая, выбравшая то, что губит ее, лишая того, что должно было быть ее по праву.
Что еще он у нее заберет, забрав юность, девственность, отца и мужа, забрав даже эти пятнадцать лет, которые она так легко отбросила в сторону, стоило ему позвать.
И это неприятные мысли, тягостные, и они оставляют на языке горький осадок как от лечебных зелий, которые он теперь запивает коньяком.
И их возвращение на его родовые земли отнюдь не радостное - наверняка отзвуки того, что они здесь пережили, преследуют и Кэрроу.

Теперь большой дом остается по правую руку - окончательно мертвый, выжженный, брошеный. Долохов идет через заросшее поле, туда, где за яблоневой рощей, разросшейся, полной сухих мертвых деревьев, виднеется покосившаяся изба сторожа да его же небольшая баня - все, что осталось от когда-то если не богатого, то зажиточного имения. Все, что осталось Долохову от места, которое он может называть своим - но все же это его место, и здесь он сильнее, чем где-либо, и здесь его принимает земля, пропитанная магией материнского рода, рода ведьм и кликуш, провидиц и соблазнительниц, и яблоневый сад, высаженный отцом из спасенных из России саженцев, хорошо принявшихся в этой богатой черноземом почве, шелестит, встречая главу рода - последнего из Долоховых, последнего, принявшего наследство.
На двоих у них с Алекто немного багажа, только самое необходимое, и долго он в сторожке, еще хранящей следы пребывания здесь леди Мейер - пустой стакан из-под подогретого молока, кашемировый шарф - не задерживается: ставит саквояж на стол, снимает пальто и отправляется в баню.
Дрова заранее сложены в высокую поленницу под навесом, несмотря на промозглую весну, они сухие, и огонь в печи быстро занимается с первого о слабого Вспыхни. Антонин подкидывает еще лучины и прикрывает тяжелую заслонку, оглядывается: низкое вытянутое помещение бани кажется небольшим - сухие прохладные полки вдоль стен, пахнет пылью. Он протирает окошко вынутым из кармана платком, сплевывает в него послевкусием зелья, разглядывает розовую от крови слюну - что убьет его быстрее? До чего Хель дотянется в первую очередь?
Выбросив платок в печь, Долохов возвращается в сторожку, перебирает саквояж.
- Ты боишься? - негромко спрашивает он Алекто, поднимая голову - у него острый, пронзительный взгляд. Скажи она, что боится... Нельзя бояться - и с этим придется как-то справится.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Koshey The Deathless[/status][icon]http://s8.uploads.ru/dq2L9.jpg[/icon]
Она верит, что все получится - Долохов не знает, да и не хочет знать, чего стоит ей эта вера - и под напором этой веры ничему не устоять.
Он ищет страх внутри себя - но его страх о другом: он боится подвести Тома, боится умереть, пока все еще нужен ему, и, услышав это в ответе Алекто, кивает,  принимая ее ответ. Он вкладывал в нее так много своего, что сейчас удивляться, что они схожи?

- Я даже не уверен, что это в полном смысле слова магия, - он подбрасывает в печь немного сухих трав - что-то, что они купили по дороге, что-то, что можно было заказать почтой, ради кое-чего Алекто пришлось сделать предзаказы в самых дорогих зельеварческих лавках Бухареста - и в сухом горячем воздухе повисает сладковатый запах цветов гиперицина, фарфары и белладонны. - Ритуалистика намного древнее чар и возникла еще до изобретения заклинающих формул... Разделение на темную и светлую в магии произошло относительно недавно, а для ритуалистики и вовсе невозможно - ритуал нейтрален, его смысл в том, что творец в него вкладывает. Да впрочем, - обрывает сам себя Долохов, выпрямляясь от печи, оборачиваясь, - ты все это знаешь не хуже меня.
То, к чему обращается ритуалист - чистая сила, не светлая и не темная, дело лишь в намерении творящего. Или в воле того, кого творец призывает: призвав Хель, властительницу мертвых, повелительницу смерти, демона разрушения, теперь понимает Долохов, он не мог рассчитывать выиграть. Впрочем, он думал, что сделка хороша - и, в кнце концов, благодаря дару Хель он все еще жив, но благодаря ей же  - умирает. Хель противоречива, это противоречие запечатлено в ее облике: она смерть и жизнь в одном лице, Эрос и Танатос, ее метрвыя половина и половина живая существуют в этом миге гармонии, хрупком равновесии, но едва ли хоть кому удастся повторить этот полет над бездной.
В пятьдесят - для чистокровного мага даже не возраст - Долохов верил, что ему удастся. Сейчас, в шестьдесят пять, ему остается лишь продолжать бежать: пока, с помощью уловок и уверток, он все еще впереди, и смерть его дочери, пусть нечистокровной, не принятой в род, выгадала ему еще немного времени, но от Хель не сбежать... Разве что заставить ее саму отказаться от причитающегося.
В этом и состоит план Тома - обратиться к кому-то еще, к чему-то еще.
Попробовать позвать - не откликнется ли кто из глубины, куда и Хель нет дороги.
Долохов знает: это его убьет, он не вернется, пройдя по тропе к самому краю, Хель его не пропустит - зато пропустит Алекто, заплатившую ей и ей не принадлежащую.

- Это как сказка, девочка моя, - улыбается он Алекто, прогоняя свои мысли, оставляя сюртук и обувь в предбаннике. - Ты оставишь хлебные крошки, по которым сможешь вернуться, и они укажут путь тому, кто захочет откликнуться...
Захочет ли хоть кто-то? Не совершит ли он ошибку, обратившись к тем силам, о существовании которых свидетельствует лишь сама возможность магии, возможность этого мира? Не призовет ли он еще большую проблему, чем Хель?
Но ему нечего терять - и высокие ставки Долохова не пугают.

Он выволакивает из-под лавки овальную металлическую ванну, засучивает рукава и ополаскивает ванну, выливая воду под ноги - полон деятельности, уверенности. которую никак не может почувствовать.
На печи медленно закипает вода, в бадье в другом углу, напротив, вода холодная, колодезная, из ключа неподалеку. Антонин аспускает тесемки на мешочках и свертках с травами, отмеряет горстями - сухие листья, корешки, соцветия. Часть идет в кипяток, часть - в холодную воду.
Никакой магии, почти никаких чар - лишь то, что приоткроет Алекто переход, приподнимет перед ней холст с нарисованной реальностью.
- Приготовься, вода закипела, - он берется за ковш с длинной ручкой, сначала плещет кипятком в сторону, к окну, и стекло тут же заволакивает паром, а затем льет в вану - ковш за ковшом, пока не заполняет ее почти до половины кипятком, и только затем развязывает еще один мешок, вытряхивает в ванну сухие травы - мяту и мелиссу. Их спплетенный аромат перебивает все остальные запахи, заполняет баню, убаюкивает. Долохов дает травам настояться и затем опускает ковш в холодную воду, подливая понемногу. Над ванной поднимается пар, на висках, на шее Антонина выступает пот, он утирается рукавом, пробует воду рукой - горячо, но терпимо.
- Я спою тебе и буду петь, пока ты не уснешь. Иди, пока хватит зерен - не дальше, чтобы не потерять путь обратно.
Он развязывает последний сверток, встряхнув его - сверток полон сухих яблочных зерен. Они не мертвы, ждут своего часа, прорастут, только опусти их в землю, новые деревья для рощи, новые яблони для тех, кто еще придет в этот мир, но Антонин жертвует ими, давая Алекто возможность сразу же найти путь назад, а не блуждать там, где она окажется.
- И когда сделаешь там все, что нужно, возвращайся. Я помогу тебе вернуться.
Мелисса и мята - и немного сухих яблок. Это не магия, не чары - это отчаяние, его запах и вкус.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Koshey The Deathless[/status][icon]http://s8.uploads.ru/dq2L9.jpg[/icon]
Всегда...
Это слово принадлежит молодости, только молодость может им распоряжаться, и он тонко улыбается, опускаясь на колени возле изголовья ванны, целует ее в лоб.
Ее светлые волосы темнеют, намокая, облепляют плечи и шею.
Антонин кладет ее голову себе на плечо, подбавляет еще горячей воды, тихо поет, приблизив рот к уху Алекто - в бане его голос звучит приглушенно, успокаивающе.
Убаюкивающе.
Он и поет колыбельную - баюльную песню, древнюю, на языке, который уже забыт.
Этой песней женщины убаюкивали своих детей в незапамятные времена, помогали уснуть, когда ночь опускалась под полями, гася костры - и когда год выдавался неурожайным, а зима бесснежной, когда озимые гнили на корню, когда еды не оставалось, чтобы прокормить племя, а новорожденные казались обузой, а не даром. Эта песня помогала уснуть и воинам, смертельно раненым в битве, зажимающим рваные раны, сквозь которые вываливались внутренности, глотающим воздух сухими губами в кровавой корке...
Эта песня поможет уснуть и его девочке, и Долохов напевает мелодию - без слов, совсем тихо, слыша, как дыхание Алекто становится все более редким, как замедляется ее пульс, тело тяжелеет...
Она роняет с бортика ванны ладонь, высушенные яблочные семечки плывут по воде, слишком сухие, чтобы утонуть.
Антонин продолжает напевать, следя за тем, как по лицу Алекто проходит тень, как ее губы расслабляются, двигаются, как будто она хочет что-то сказать - но ни звука не слетает с ее рта.

Хель стоит на пороге - огромная, величественная, устрашающая.
В ее взгляде - том глазе, который не сгнил и светится яростью - застыл вопрос.
Она протягивает к Алекто ту руку, которая принадлежит мертвой - но, будто натолкнувшись на невидимую преграду, роняет ее, и лишенные плоти костяшки шевелятся у ее бедра.
Она наклоняет голову к плечу, волна волос милостиво закрывает ее мертвый глаз, прореху на щеке, сквозь которую виднеются желтые острые зубы.
И, будто прислушиваясь к чему-то, чего Алекто не слышит, Хель отступает - и с каждым шагом расстояние увеличивается непропорционально, милями, пока фигура Хель не теряется вдали.

Перед Алекто бескрайнее вспаханное поле - ряды черной земли тянутся, на сколько хватает взгляда, но поле пустое, и только легкий пар поднимается над вывороченным черноземом.
Через поле тянется тропа - один-единственный след присутствия чего-то или кого-то.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Koshey The Deathless[/status][icon]http://s8.uploads.ru/dq2L9.jpg[/icon]
Долохов проверяет пульс на шее Алекто - пульса нет. Грудь не поднимается, лишь из-за колыхания воды, когда он касается ее запястья на дне ванны, еще сохраняется иллюзия жизни.
Вода розовеет, многочисленные царапины проступают на белой тонкой коже, некоторые глубокие, рваные, кровоточат -  но слабо: остановившееся сердце предохраняет от серьезной кровопотери.
Долохов поднимает повыше тело Алекто, почти усаживает ее в ванну, опирая о спинку - мертвая неподвижность ее тела, еще хранящего тепло и гибкость из-за воды, кажется чужой в руках, мокрые волосы липнут к бортам ванны, к шее, рубашка на груди Антонина промокает, как и рукава.
Яблоневые семечки плывут по розовой воде, запах мелиссы душит, в бане по-прежнему жарко - слишком жарко, как понимает Долохов.
Он не делился с Кэрроу, как собирается вернуть ее назад - а она не спрашивала, его девочка, может, уверенная, что сможет вернуться сама, по оставленным отметкам, но с той стороны не вернуться просто так, уж Антонин знает об этом непонаслышке. В начале марта, когда он отважился отправиться к Хель сам, его вернула Нарцисса - вывела, будто Эвридику, но теперь он не может сам отправиться за Алекто: в этом случае они оба останутся там, оба будут мертвы, в этом нет сомнений, хотя Том отдельно предупредил его об этом риске.
Несомненно, и Алекто знала об этом - знала, что любая встреча Антонина и Хель, во время которой он не сможет дать ей цену, за которую она согласится его отпустить, окончится его смертью, но не спрашивала, не задавала вопросов.
Как и сказала, знала, что у него получится.

У него есть способ - несомненно, рискованный, несомненно, весьма опасный.
Убаюканная до смерти, она ушла далеко - но не настолько далеко, чтобы потеряться в посмертии, зернышки не дадут ей потерять дорогу, он же должен дать ей знак - дать понять, что пора возвращаться.
И дать этому телу снова дышать.
Антонин, чувствуя подступающее головокружение - в бане жарко, влажная эта жара наполнена запахами трав и кореньев, она пульсирует, мешая Долохову дышать - тянется за волшебной палочкой в креплении на руке, приставляет ее острие к горлу Алекто, придерживая ее за плечи.
- Круцио, - шепчет он, готовый к тому, как отреагирует его организм на столь сильные чары. Рукоятка скользит в мокрых пальцах. И ничего не происходит.
Он прикрывает глаза, крепче прижимает к себе тело Алекто - теплое, безжизненное, мокрое - и пробует еще раз.
И на этот раз заклинание действует: что-то тяжело обрывается у него в груди, но, попробовав вздохнуть, он может это сделать, а Алекто конвульсивно взмахивает руками, розовые брызги попадают на печь, она шипит, и баню вновь затягивает раскаленным паром, поднимающимся вверх.
Пиная ванну, Долохов переворачивает ее на бок, ароматная вода растекается по деревянному полу.
Опираясь спиной на лавку, он устраивает тело Алекто у себя на руках, снова ищет пульс - тщетно.
На этот раз он прижимает волшебную палочку над ее левой грудью, на пару пальцев от центра - под его пальцами нет сердцебиения, все еще нет, и запрокинутая голова Алекто неподвижна, волосы рассыпались по его плечу, липнут к локтю, к голому предплечью.
Впервые у Долохова появляется мысль, что он может не суметь.
Что он убил ее - сам. Что она пошла на это, уверенная, что он ее вытащит - а он пожертвовал ею, как жертвовал уже не раз.

На этот раз Круциатус выходит с первой попытки - невербальный, мощный. Долохов все еще силен - и вкладывает все силы в эти чары, больше не заботясь о себе, сейчас не думая об этом.
- Вернись ко мне, - требует он, роняя палочку, запуская обе руки ей в волосы, приподнимая голову. - Вернись ко мне, сейчас же! Seychas je! Alechka! Devochka moya!

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Koshey The Deathless[/status][icon]http://s8.uploads.ru/dq2L9.jpg[/icon]

Ее тело в его руках вздрагивает, под опущенными веками двигаются зрачки - что она видит? Чему стала свидетельницей, сможет ли вернуться?
У нее скользкое, жаркое тело - кончики пальцев распарены, на щеки возвращается румянец, веточка мелиссы прилипла к плечу.
На руках царапины, глубокие рваные, и теперь, когда сердце начинает стучать, вновь разгоняясь, кровь принимается струиться даже из самых мелких порезов, расцвечивая тело Алекто, оставляя пятна и разводы.
Антонин слушает это вновь пробужденное, возвращенное им сердцебиение, приложив ухо к груди Алекто, придерживая ее под голову, за спину - ее сердце стучит медленно, но ровно, все громче, а на коже - на шее, ниже линии подбородка, и над левой грудью - выделяются ярко-красные отметины от его круцио, будто звезды или ожоги.
Ее голос едва слышен, но ее первые слова - это для него, это все о том же: она ищет его одобрения, как и двадцать лет назад.
И, как и двадцать лет назад, безоглядно вручает ему себя, не делая пока ни попытки отстраниться.

Долохов ищет позади себя, на лавке, полотенце, вытирает ее мокрое лицо, усаживает удобнее, все еще баюкая, бегло осматривая - есть ли какие-то более серьезные травмы.
Стирая кровь, проводит найденной палочкой над ее руками, плечами, лбом, где тоже виднеются царапины, шепчет заживляющие чары: чистая кровь - мощный магнит, а с них хватит на сегодня, с них обоих, и лучше бы не дать никому пройти по следу Алекто, потому что кто знает, что может прийти по кровавому следу.
Царапины выглядят странно, Долохов не долго сдерживает любопытство, касается распаренной кисти Алекто, переворачивает, и, убирая эти царапины, спрашивает:
- Расскажи мне, все видела. Как это было? Кто напал на тебя?
Том говорил, что ритуал сравнительно безопасен - что наибольшая угроза это возможность потеряться в замирье, однако Алекто явно пережила схватку с чем-то, что хотело ей помешать, и под ароматами трав и настоев еще держится медный запах крови, выплеснутой вместе с водой из ванны, впитавшейся в дерево полов, запятнавшей полотенце.
- Это Хель? - проговаривает имя своего врага Антонин, не уверенный, что родовая магия защитит их - даже здесь, даже сейчас, а может, особенно здесь и особенно сейчас. - Она не должна была тебя тронуть. Ты не ее добыча.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Koshey The Deathless[/status][icon]http://s8.uploads.ru/dq2L9.jpg[/icon]
Антонин еще ждет расплаты за примененные к Алекто чары - сильные, темные чары, а затем еще и лечебные - и потому прислушивается к себе, вытирая ей волосы, убирая волшебную палочку, но ничего не случается: его собственное сердце бьется ровно и четко, дрожь в руках не проявляется.
Напротив, он чувствует себя совсем неплохо, несмотря на духоту, несмотря на то, как тяжело дышать, даже сидя на полу.
Он отчасти знает, в чем дело - Алекто всегда охотно делилась с ним силой, он сам воспитал в ней это умение, эту готовность отдать ему все, что потребуется, и теперь это умение приходится кстати - но все же отчасти Долохов удивлен, удивлен тому, на что оказался способен, не будучи вышвырнутым на самую границу царства Хель.

Он внимательно слушает то, что рассказывает Алекто - не перебивая, не вмешиваясь, только изредка кивая, когда она подбирает слова, чтобы выразить совю мысль точнее, полнее - так, как опять же он учил ее выражать свои мысли в далеком для них обоих прошлом, здесь и сейчас оказывающимся таким близким.
- Значит, будем ждать, - соглашается Долохов, понимая, что ничего другого не остается - и готовый и к тому, что ожидание может оказаться бесплодным. Сама эта попытка была неподтвержденной ставкой, вызовом - и даже Том не обещал, что хоть кто-то откликнется, да и что мог бы предложить Долохов тем, кто обитал в замирье?
Впрочем, его странным образом завораживет рассказ Алекто - Долохов не верит в богов, по крайней мере, не в таких, богов старых сказок и маггловских ночей, но он верит в то, что существует нечто, лежащее за пределами возможностий магов так же, как сама магия лежит за пределами возможностей магглов. Это нечто подчиняется лишь избранным - единицам, жемчужинам среди магов, и Антонин уверен, что те, кого зовут богами, когда-то были магами, так же, как и Том когда-то был магом, человеком. Он не знает, как далеко зашел Том на своем пути - но уверен, что понимает, что ждет его на финише, и эта мысль пьянит его без вина: кому не хочется быть соратником бога?
- У меня есть теория, - негромко, почти отстраненно говорит он, обращаясь к Алекто так, будто они находятся в ее квартире в Бухаресте, снова в семьдесять девятом, и он перемежает классическую теоретическую науку своими собственными размышлениями и догадками. - Те, кого мы называем Хель или Вотаном, не являются частью скандинавского эпоса - ни в больше мере, чем мы сами. Это лишь имена, которыми мы сами наделяем сущность, имени не имеющую - другой человек, быть может, увидел бы на месте Хель Гекату или Моргану, а имя, которое ты услышала как Вотан, показалось бы ему совсем иным... Наш мозг не в состоянии вместить то, что мы можем увидеть там, где ты только что побывала - и потому прибегает к этой уловке, использует готовые фрагменты, выцепляя их прямо из той культуры, в которую ты погружена. А то, что на самом деле там обитает, просто использует те образы, которые может уловить...
Он сухо улыбается, гладит Алекто по щеке жестом ласкающим и одновременно собственническим.
- Нам обоим сейчас не до этого, девочка моя, тебе нужно было остановить меня, когда я только начал говорить. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Образы или нет, но вороны и в самом деле не должны были напасть на тебя - ты не имела долгов перед обитателями этого места, и должна была проскользнуть невидимкой. Только Хель тебя знает, но ваша сделка совершена и давно в прошлом.
Хель умеет идти по следу, она идеальный преследователь - и Долохову не нравится, что она выбрала Алекто.
- Расскажи еще раз, дословно, что она говорила? Обещала тебе силу? Мою жизнь?
Его жизнь принадлежит Тому - если Хель та, за кого себя выдает, богиня мира мертвых, то как она может не знать об этом, а раз так, то чего она добивалась, вымогая у Алекто это признание?
- Что ты ей ответила? Ты приняла условие? - продолжает расспрашивать Долохов.