[nick]Alecto Carrow[/nick][status]Дебютантка[/status][icon]https://a.radikal.ru/a22/1812/54/0ad48b7bf5a9.jpg[/icon]
На туалетном столике диадема в бархатном футляре – подарок от отца дочери к ее Белому балу. Гоблинская работа, светлое, почти белое золото, жемчуг. Жемчуг позволителен дебютанткам. Белое платье, белый жемчуг, немного цветов, приколотых к корсажу или вплетенных в волосы. Подруг Алекто по Дурмстрангу лихорадит – Белый бал! Да что там, их лихорадило уже с осени, а уж дни до рождественских каникул считались точно, а может и минуты.
Алекто задумчива.
Близкие трактуют эту задумчивость, как волнение перед событием, важным в жизни любой девушки из хорошего общества. Бал дебютанток, потом, после того, как она закончит Дурмстранг, помолвка и замужество, и право же – по мнению очень многих в Бухаресте – Бал давно не видел такой прелестной дебютантки. У нее есть все, чтобы блистать пару сезонов, а потом достойно выйти замуж, это ли не прекрасно?
Но Алекто задумчива. Даже когда ее причесывают к балу, даже когда снимают с плечиков белое шелковое платье.

- Папа, а господин Долохов будет на балу?
Отец не поднимает глаза от газеты и отвечает не сразу, он выписывает «Пророк», подчеркивая, тем самым, вектор своей симпатии. Отец очень умеет это – подчеркивать. Иногда Алекто кажется, что девиз их семьи «Казаться, а не быть».
- Нет, что ему там делать?
Алекто пожимает плечами. Что делать… Например, увидеть ее. Она уверена в том, что интересна Антонину Долохову. Об этом говорят его взгляды, его случайно-неслучайные касания, в целом не выходящие за рамки благопристойности, но наполненные особым смыслом. Во всяком случае, ей так кажется.
Отец все же откладывает газету, смотрит на нее – взгляд у него колючий, неприятный. Под таким взглядом начинаешь чувствовать себя виноватой во всех грехах до того, как тебе пришло в голову их совершить. Но Алекто – одна из лучших учениц Дурмстранга, уже научилась выдерживать этот взгляд без волнения.
- Я не хочу, чтобы ты слишком много думала об Антонине Долохове, Алекто. Влюбленность – это нормально для девочки. Но Антонин – самый неподходящий для этого человек.
Алекто чувствует, что краснеет. И ничего не может с этим сделать. Во-первых, потому что ее тайна, оказывается, не тайна, во вторых, потому, что отец считает ее ребенком, а ей скоро исполнится семнадцать.
Поддержка – нежданная поддержка – приходит со стороны Амикуса. Тот как раз изображает взрослого, расположившись у камина с бокалом хереса.
- Почему не нашего круга, отец? Господин Долохов…
- Господин Долохов тот, кто он есть, - повышает голос мистер Кэрроу, обводя взглядом своих отпрысков. – Незачем вам слишком с ним сближаться. В первую очередь, это касается тебя, Амикус! Не подавай сестре дурной пример.

Так Алекто узнала, что Антонина не будет на балу дебютанток, и так бал потерял для нее всю привлекательность. Но все же она сделала то, чего от нее ждали. Позволила себя одеть, причесать. Диадема, длинные перчатки, отец, принявший гордый вид, уместный в этом случае и Амикус, с интересом оглядывающий барышень-дебютанток. Все в белом, все возбуждены, на щеках горит румянец, и даже брат отмечает, что Алекто, со своим холодным спокойствием, выгодно отличается от сверстниц.
Но Алекто не спокойна. Она танцует первый танец, второй, слушает комплименты, отвечает на них, как должно, но мысли ее не здесь… и все фатальнее, все необратимее, зреет в ней уверенность что и ее место не здесь…
Брат возвращается после контрданса, вполне довольный собой, Алекто ловит его за рукав.
- Амикус!
И осекается, кусая губы. Как сказать ему?
- Что, малышка?
Амикус слегка пьян, шампанское кружит ему голову.
- Мне нужно уехать. Очень нужно, Амикус, прошу тебя. Мое отсутствие заметят не сразу, но если заметят – скажи, что у меня заболела голова и я уехала домой.
- Отец тебя убьет, - после долгого молчания констатирует Амикус. Он не отличается особым умом, но кое-что понимает, сразу и полностью, либо не понимает вообще.
- Не убьет, если не узнает.
Зеркала в позолоченных рамах отражают хрупкую Алекто в белом шелковом платье. Обманчиво-хрупкую, потому что решимости ей не занимать.
Амикус, подумав, кивает. В Ратуше полно гостей, сестра может быть где угодно – с подругами, в танцевальном зале, на галерее, где дамы могут отдохнуть и поправить прически. Он догадывается, что в мыслях у сестры, но вопросов не задает.
- Будь осторожна.

Осторожна… Она осторожна, пока добирается на чужом экипаже – в эту ночь в Бухаресте ходят только экипажи – до гостиницы, где остановился Долохов. Но потом, потом она не осторожна, да и не для того она сбежала со своего первого взрослого бала, чтобы быть осторожной.
Она стучится рукой, затянутой в белую длинную перчатку в дверь его гостиничного номера, сама не представляя, чего хочет от этой встречи.
Но не колеблется.
Надо отдать Алекто Кэрроу должное – она никогда не колеблется, когда речь заходит о том, что ей действительно нужно. Сейчас ей нужен Антонин Долохов.

Она исчерпала почти всю свою решимость, сбежав с бала - для молодой девушки это смелый, отчаянно-смелый шаг, а еще у нее нет ни жизненного опыта, ни природной развязности, которая помогла бы понять, что скрыто за словами Антонина и ответить на них в том же тоне, а еще лучше уйти, пока не поздно.Но она не уходит, стоит молча перед Долоховым, понимая только, что что-то идет не так. Алекто не знает, на какую встречу она рассчитывала, на какие слова, но понимает, что что-то идет не так.
Но Антонин держит ее за руку, и это кажется мисс Кэрроу достаточной причиной не уходить
Я пришла увидеть вас, - честно говорит она, не зная, как часто Антонину Долохову говорили эти же самые слова другие женщины, приходившие вот так вот, тайно, в ночи.
В своей юности, в своей невинности она все еще мнит себя единственной.
- Вас не было на балу, и я подумала...

Алекто кусает губы - что она подумала? Что должна составить мужчине, который не является ей ни отцом, ни братом, компанию нынче вечером? Что она очень хороша сегодня в своем белом платье, и ей обидно, что Антонин Долохов - такой взрослый, красивый, ироничный - не увидит ее в нем?
Детские мечты и взрослые желания - вот что заполняет голову шестнадцатилетней девушки и вот от чего ее обычно пытаются уберечь родственники.
Опасный возраст - качают головами почтенные матроны.
Опасный возраст - соглашаются джентльмены с особым блеском в глазах разглядывая юных девушек.
- Я подумала, что вам будет приятно меня увидеть.

Алекто дерзко вскидывает нарядно убранную голову, диадема вызывающе блестит, гладко блестит белый шелк. Ей хочется быть смелой рядом с Антонином. Взрослой. Опытной. Хочется, чтобы он смотрел на нее так, как иногда смотрит на дам - задумчиво, ласково, чуть насмешливо. То, что цена у таких взглядов может быть высока, Алекто не думает. До ее ушей не доносятся скандальные истории, она вообще не представляет себе, что некоторые вещи делать просто нельзя… В Дурмстранге железная дисциплина а дома нет никого, кто открыл бы ей глаза на определенную сторону жизни. Опасная невинность. Опасная, прежде всего,для самой Алекто Кэрроу.[nick]Alecto Carrow[/nick][status]Дебютантка[/status][icon]https://a.radikal.ru/a22/1812/54/0ad48b7bf5a9.jpg[/icon]

Его восхищение кажется Алекто настоящим, таким же настоящим как восхищение всех прочих мужчин нынче вечером, на балу. Она улыбается чуть смелее, поворачивается, позволяя себя рассмотреть - она наряжалась с желанием получить его комплимент. И их двойное отражение в темном стекле - как награда ей за смелость, за то, что она не побоялась приехать к Антонину, сбежать со своего первого бала. Ее желание понравится Долохову удовлетворено, а других желаний у нее не было, но она стоит рядом с ним, слушает его шепот и ей начинает казаться, что есть что-то еще. Что-то, о чем она не знает, даже не догадывается.

Юная девушка может не знать о чувственности, но это не значит, что она ее напрочь лишена. К тому же, Алекто знает про поцелуи. Теоретически. Девушки в школе достаточно об этом распространялись - шепотом, разумеется. Вот только информация существенно разнилась, кто-то говорил, что это так прекрасно, что словами не описать - подгибаются колени, кружится голова и что-то там еще, кто-то определенно высказывался против, дескать, мокро и противно. Мисс Кэрроу никогда бы не позволила себя поцеловать какому-то старшекласснику, или одному из друзей Амикуса с которыми танцевала сегодня на балу, если так задуматься, мисс Кэрроу очень высоко себя ценит. Но она смотрит на Антонина, на его темное отражение в темном стекле, и очень серьезно размышляет о поцелуях. О его поцелуях.

- На балу было очень скучно, - признается она.
Голос звучит по-детски безыскусно, кокетничать она еще не научилась, не научилась напускать на себя томную, многозначительную задумчивость - и не научится. Позже Антонин ясно даст ей понять, что считает смешным и нелепым, что, может быть, подходит другим, но не подходит его юной любовнице и ученице.
Он будет требовать от нее совершенства.
- Одни и те же разговоры, одни и те же лица. Когда я узнала, что вас не будет на балу, я не хотела ехать, но отец сказал, что я должна. Зачем? Я не понимаю. Белому балу три сотни лет, Антонин. Этим правилам три сотни лет. Кто их придумал? Почему я должна им следовать?
Вопросы, на которые Алекто не могла найти ответ - отец сразу сердился, брат и сам не знал, да ему было все равно, Амикус не бунтарь по натуре. А вот у Алекто был пытливый и критический ум, многое подвергающий сомнению. И как-то само собой так вышло, что за ответами она обратилась к тому, кто занимал в последнее время все ее мысли. Но почему бы и нет? Даже отец признавал, что Антонин Долохов очень умен. Может быть, он поговорит с ней не как с неразумным ребенком, а как со взрослым человеком, имеющим право знать…
[nick]Alecto Carrow[/nick][status]Дебютантка[/status][icon]https://a.radikal.ru/a22/1812/54/0ad48b7bf5a9.jpg[/icon]

Алекто сидит как хорошая ученица, сложив руки в белых перчатках на коленях, сосредоточена, собрана. Внимательно слушает то, что ей говорит Антонин - он говорит необычные, смелые вещи, и эта смелость будто передается ей, она соглашается с его словами - да, путь бездумного подчинения воле отца не для нее. Правила, о которых они говорят - не для нее. Ей - выйти замуж за кого-то из тех, кто сегодня пожимал ей пальцы и делал глупые комплименты? Ей - одной из лучших учениц в Дурмстранге? К чему она тогда старалась, выкладываясь на занятиях и в дуэльном клубе. В Дурмстранге тяжело добиться признания, тем более, если ты девушка - преподаватели весьма консервативны в этом плане. Но она добилась.

Алекто мятежно вздергивает подбородок. Мятежно делает глоток коньяка - он ей совсем не нравится, ей, привыкшей к легкому вину, пока не понять вкус крепких напитков и крепких грехов против закостеневшего в своих правилах приличия общества, хотя кое в чем она уже делает первые шаги.
- Я не хочу быть товаром, - выносит она свой вердикт, и это не легкомысленные слова юной девушки, это, скорее, первое осмысленное заявление женщины, которой Алекто еще предстоит стать.
Но больше начинается с малого. Тот бунт, который потрясет высшее общество Бухареста, начался  с этих слов, которым вряд ли кто-то придал бы значение, кроме Антонина Долохова, этого ловца душ.
“Я не хочу быть товаром”.
- И что мне делать? Должна ли я поговорить с отцом откровенно? Он не поймет меня. Он считает меня ребенком, у которого нет права на собственное мнение… Вы тоже считаете меня ребенком?

Это не кокетство, это попытка определить свое место в том новом мире, куда ее пытались заманить диадемой, красивым платьем, танцами и шампанским. Алекто ничего не имеет против драгоценностей и нарядных платьев, но против платить за эту такую цену - цену своей свободы, своего будущего.
В Антонине она чувствует понимание. Она видит в его глазах интерес. Девушка тянется к нему, к блеску его глаз, к его улыбке - иногда открытой, иногда непонятной. Долохов для нее загадка, а Алекто Кэррроу любит загадки.[nick]Alecto Carrow[/nick][status]Дебютантка[/status][icon]https://a.radikal.ru/a22/1812/54/0ad48b7bf5a9.jpg[/icon]

[nick]Alecto Carrow[/nick][status]Дебютантка[/status][icon]https://a.radikal.ru/a22/1812/54/0ad48b7bf5a9.jpg[/icon]Чего она хочет? Вопрос задан слишком серьезно, чтобы вот, сходу так на него ответить. Это не вопрос отца “Что ты хочешь, Алекто”, задаваемый с разными интонациями, от снисходительности до раздражения. Отец считал, что хотеть ей положено прогулок с подругами по магазинам. Пикников. Танцев. Поклонников.
Не смотря на юный возраст, Алекто понимает, что отец готов дать ей все, что ей положено по возрасту и положению девушки из хорошей семьи. Но понимала она так же, что ей никогда не объяснить ему, что это ей не нужно. Что она хочет не этого.
Так чего она хочет?

- Я хочу учиться дальше, - медленно говорит она, впервые пытаясь сформулировать свои желания, свои планы на будущее. - Профессор Каркаров готов заниматься со мной Темными искусствами и после окончания школы, но отец против.
Ей пока сложно всерьез поверить, что у нее может быть будущее - не то будущее, которое ей уже нарисовало добропорядочное общество, но слова Антонина о ней, о ее талантах, о том, что она не будет следовать чужим правилам подстегивают Алекто, заставляют смотреть вперед с большей требовательностью к себе и окружающим.
- Хочу иметь цель в жизни, и это точно не замужество, но я пока не знаю, что это. Хочу посмотреть на мир - по-настоящему.

Но даже не по-настоящему не выйдет. Отец обещал Амикусу путешествие по Европе, что предполагалось, что он посетит Париж, Мадрид, Рим, под конец заглянет в Лондон и вернется, уверенный в том, что Бухарест, конечно, не Париж, но тут ему самое место. Алекто и этого не полагалось. Ей полагалось диадема и длинные белые перчатки.

- Так что мне делать? - помолчав, спрашивает дебютантка в белом, словно Долохов знает - обязан знать ответы на все ее вопросы.
Алекто верит, что знает. Не может быть иначе. Она заглядывает в его лицо снизу вверх и снова удивляется тому, как он не похож на всех тех, кого она знает, он словно другой породы.

У Алекто перехватывает дыхание - она даже не может сказать, отчего именно. От взгляда Антонина, от звука его голоса, от того что он говорит, от того, что он ее касается, но голова кружится. Но это даже приятно. Немного страшно, определенно, волнующе, но приятно. Она с трудом скрывала раздражение за учтивыми улыбками, когда ладони молодых людей ложились сегодня на ее талию, сжимали ее ладонь. Эти прикосновения были лишними, нежеланными, в чем-то даже оскорбительными. Танцуя в Ратуше Алекто не могла понять, откуда в ней взялось чувство, что ее оскорбляют эти взгляды и прикосновения, но сейчас понимает, Антонин нашел верное слово - на нее смотрели как на товар.
Антонин смотрит на нее иначе - как именно, Алекто, в силу неопытности, озвучить не может, но от его взгляда становится жарко, она подается вперед на звук его голоса. На призыв быть его.

В глазах Антонина Долохова темнота, но в мисс Кэрроу что-то отзывается на эту темноту, отзывается на жар мужских ладоней. Она, наверное, может уйти - не станет же Антонин ее удерживать. Но тогда все будет кончено, такой ночи больше не будет, при следующей встрече он и не посмотрит на нее. Если она останется.. Алекто не знает, что будет, если она останется, но хочет узнать.
Так же, как хочет всех тех вещей, которые обещает ей Антонин: цели, которая придаст ее жизни смысл, возможность делать то, чего она хочет. Жить, жить по-настоящему, а не изображать жизнь в теплично-манерном высшем обществе Бухареста.

- Да, хочу, - кивает она, переходя на шепот, потому что голос ее не слушается.
Но, сказав это один раз, второй раз дается ей легче.
- Да. Думаю, что это именно то, чего я хочу. Я много думаю о вас, Антонин, это же что-то значит, правда?

Ее школьные подруги сказали бы, что она влюблена. Но Кэрроу сомневается. Влюбляются в мальчишек, в школьных друзей, а Антонин мужчина. К тому же, в ее не совсем определившимся чувствам к Долохову есть место восхищению, даже благоговению - он очень умен, он столько знал и видел, он столькому может ее научить - если захочет. Но так ли важно, что это, если это достаточно важно для нее? И достаточно важно для него? Наверняка, для него это тоже важно - он же попросил ее довериться ему, стать его.
С мужскими мотивациями, как и с мужскими обещаниями у Алекто все очень плохо - она о них не осведомлена, поэтому невольно приписывает Долохову те чувства, которые испытывает сама по поводу всего происходящего.
Юная Кэрроу снимает длинные перчатки, руки без них кажутся особенно тонкими и трогательными, кладет ладони поверх ладоней Антонина.
[nick]Alecto Carrow[/nick][status]Дебютантка[/status][icon]https://a.radikal.ru/a22/1812/54/0ad48b7bf5a9.jpg[/icon]

Она не знает, чего ждать, что от нее потребуется, и это незнание делает все острее. Первый, естественный страх, быстро проходит - ей приятны прикосновения Антонина и приятна его неторопливость. Он касается ее очень умело, в этом Алекто, можно сказать, повезло - выбери она для себя другой путь, определенный ей от рождения, вряд ли бы ее жених или муж были бы так умелы и нежны с ней. В лучшем случае чувственные радости открылись бы ей уже в зрелом возрасте, да и то только если бы она нашла в себе смелость завести любовника.Тут же сам взгляд Долохова - уже наслаждение, в нем искреннее восхищение ее красотой, Алекто это чувствует, чувствует, что красива для него, и это делает ее восприимчивой ко всему, что Антонин хочет ей дать. И она охотно, послушно тянется к его губам. Неумелая, но старательная…

И, нет, это не похоже на описания школьных подруг. Это что-то особенное, чему она еще не знает названия, что-то, чему она учится, и, поскольку страха больше нет, а в объятиях Антонина нет и стеснения - он ни словом, ни взглядом не дал ей понять, что ей нужно чего-то стесняться или стыдиться - учится она охотно. Тело под шелком бального платья еще напряжено, но инстинктивно льнет к телу мужчины.
Когда поцелуй прерывается, Алекто открывает глаза. Дотрагивается пальцем до своих чуть припухших губ.
- Мне понравилось, - признается она. - Это всегда так приятно?
Она откровенна. Алекто чувствует, что с Антонином она может быть откровенной, он выслушает. Объяснит. Научит.
- Можно еще?[nick]Alecto Carrow[/nick][status]Дебютантка[/status][icon]https://a.radikal.ru/a22/1812/54/0ad48b7bf5a9.jpg[/icon]
Где-то в Ратуше под аккомпанемент лучшего столичного оркестра кружились с кавалерами ее школьные подруги.Здесь же, в гостинице, у них был свой танец, под свою музыку...

[nick]Alecto Carrow[/nick][status]Дебютантка[/status][icon]https://a.radikal.ru/a22/1812/54/0ad48b7bf5a9.jpg[/icon]Коньяк нравится ей гораздо меньше, чем поцелуи Антонина, но Алекто послушно берет бокал, делает небольшой глоток. Если бы она не сбежала с бала, то не узнала бы, что это такое – поцелуи Антонина Долохова, и не узнала бы, как это – целовать его. Не узнала бы, что прикосновение пальцев поверх гладкого шелка белья может отзываться в ее теле таким горячим удовольствием.
Ее опытный наставник терпелив, он неторопливо проводит мисс Кэрроу от одного удовольствия к другому, и каждый раз она готова позволить ему больше, хочет позволить ему больше. Она еще не знает, что чувственные удовольствия и влюбленность вполне могут ходить разными дорогами, что не обязательно любить мужчину, чтобы получать удовольствие от близости с ним – это она узнает гораздо позже, и то, опыт будет не слишком удовлетворителен. Узнает она и то, что можно любить мужчину даже не прикасаясь к нему, даже не зная, жив ли он – это ей еще тоже только предстоит узнать.

А пока что для Алекто самая счастливая пора: она влюблена, ее любовник щедр на ласки, способные доставить удовольствие даже такой невинность, как  дебютантка, сбежавшая со своего первого бала.

И, да, бокал чуть не падает из ее рук, потому что пальцы слабеют, потому что если про поцелуи мисс Кэрроу что-то слышала, то такое точно не обсуждали в дортуарах Дурмстранга. Она тихо ахает, кусает губы, но не сводит колени – когда она перешла эту черту? Когда поцеловала Антонина или еще раньше, когда пришла к нему среди ночи, одна? Невозможно одновременно думать и чувствовать и Алекто выбирает второе. Закрывает глаза, откидывает голову в жемчужной диадеме – и ей уже тесно в платье, тесно в корсете, тесно даже в своем собственном теле, но откуда-то она знает, что Антонин может подарить ей освобождение, поэтому тихо шепчет, не открывая глаз:
- Пожалуйста…
И освобождение приходит. Такое яркое, ослепительное, распускающееся между бедер горячим цветком, что Алекто ошеломлена – как она жила и не знала, что так бывает?
А если бы жила – и не знала?