[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Человек долга[/status][icon]http://s8.uploads.ru/j2CAy.jpg[/icon]
Он не любит бывать здесь, никогда не любил, ни тогда, когда и мать, и Катерина еще жили здесь, ни после того, как Катерина отбыла во Францию, сделав удачную партию - Долохов тогда уже делил свое время между румынским Министерством и Англией, а потому на свадьбе не был - ни после того, как мать, оставленная в одиночестве, тихо слегла, чтобы умереть через пару месяцев.
Это поместье всегда было для него тюрьмой - он тяготился им еще мальчишкой, читая сводки с полей сражений, заучивая древнегреческую грамматику и простейшие бытовые чары, пока его отец и старший брат, выступившие под знаменами Грин-де-Вальда, гибли где-то западнее, так далеко от Бухареста, что здесь делали вид, будто никакой войны нет, защищенные от маггловской авиации серьезными чарами.
Это поместье было для него тюрьмой, символом бессилия - так ничего удивительного, что он предпочитал проводить каникулы у друзей - Каркарова, Крама, Драганова - а после и вовсе сбежал, не вернувшись после выпуска даже за парочкой безделушек.
Однако позже он сюда наведовался - не часто, скорее, по необходимости, и хотя дом, оставленный почти на четверть века без присмотра хозяина, уже несет на себе знаки этого пренебрежения, яблоневый сад в отдалении густ и только разросся.
Все, что принадлежало Павлу Долохову, осталось в России и сгинуло в огне революции, затронувшей как маггловский, так и магические миры, но он сумел укорениться здесь, на землях рода жены, и в саду есть яблоня, носящая его имя, высохшая, как яблоня его старшего сына, зато яблони Екатерины и Антонина полны сил.
Павел Долохов сумел сделать главное: дать продолжение и своему роду, только в его младшем сыне куда больше румынской горячности жещины, чьей семье принадлежала земля, так не потому ли Антонин не любит, не хочет здесь задерживаться, чувствуя слишком сильную связь с этим местом - он, предпочитающий жить перекати-полем, влекомый вперед собственными страстями и тем, что он называет Идеей?
Но сегодня эта связь будет кстати: ему нужен крепкий якорь, крепкое имя, чтобы с ним заключила сделку сила, стоящая неизмеримо выше человеческого представления о ней.

Они с Алекто приезжают за после обеда - в легкой коляске, вдвоем, не используя порт-ключ, но даже этот демонстративный жест едва ли обманывает его юную спутницу: нужно быть очень глупой, чтобы думать, будто Антонин в самом деле решил покинуть Бухарест именно сейчас, чтобы провести время на природе, в фамильном поместье, да еще и выдав это за увеселительную поездку, а Алекто не глупа.
Им обоим не до веселья: острая боль сменилась потухшей Меткой, и, сколько бы он не пытался вызвать знак мрака к жизни, темные полосы оставались тусклыми, безжизненными.
Ни Игорь, с которым он сразу же связался, ни кто-либо в Англии в первые дни не знал, в чем дело - а после новости пошли еще хуже: Темный Лорд пропал, арестовали и даже без имитации разбирательства бросили в Азкабан кузена Беллатрисы - слишком близко к Ближнему кругу, даром что несчастный Сириус всегда был паршивой овцой, от Петтигрю не было вестей, хотя Антонин не мог представить себе ситуацию, при которой бы тот посмел уклониться от вызова Рудольфуса.
Он не знает, что и думать, и даже казавшаяся плотно и навсегда приставшей к его лицу маска любезной и чуть насмешливой веселости трескается, обнажая мрачное, тягостное беспокойство.
Это беспокойство зудит, выматывает, напоминает о том, что Долохов слишком поднял ставки - и оно же толкает его на то, к чему прежде он бы никогда не прибег.
Цена высока - слишком высока с учетом того, что платить будет не он, но, сколько бы Антонин не искал другой выход, другого выхода нет.
Ему нужно вернуться в Англию, нужно найти Тома - и для этого ему нужно куда больше, чем то, что у него уже есть. И хотя Гильдия отказала ему - вновь, и это было предсказуемо - у Долохова есть другой план: намного страшнее. Намного рискованнее.

- Осмотрись, пока я заведу лошадей в конюшню. Здесь нет эльфов, - предупреждает он Алекто, выходящую из коляски, и кивает на крыльцо. - Дом открыт.
Он полагается на охранные чары над поместьем, да и нечем здесь дорожить - самое ценной находится в саду, а туда сунется только самоубийца.
Устроив лошадей, Антонин забирает из коляски их небольшой багаж, неторопливо идет к дому, чувствуя, как медленно, но верно просыпается земля, чувствуя его появление здесь.
Это волнует его - волнует так, будто он навещает давно оставленную любовницу, которая еще способна пробудить в нем страсть - и, вопреки ситуации, на Долохова спускается покой.
- Мы ненадолго здесь, всего лишь на одну ночь, - напоминает он Алекто на тот случай, если она пришла в ужас от обстановки. - Мне кое-что нужно сделать, любовь моя, и нужна твоя помощь.
Ему нужно куда больше - и он еще не говорил с Алекто о том, чего он от нее хочет. Антонин не допускает и мысли, что она в самом деле сможет ему отказать - однако понимает, что ей придется пожертвовать чем-то большим нежели тем, чем она уже пожертвовала. Это может сказаться на их отношениях, вот в чем дело. Она не откажет, не сможет - но сможет ли она после принять его, любить его, доверять?
Если таков путь каждого наставника, Долохов охотно отазался бы от этой чести - но дело касается не только их двоих. Он нужен Тому  - он знает это, чувствует, уверен в этом. И ему потребуется вся сила, которую он сможет собрать.
Вся сила, за которую сможет заплатить Алекто - потому что он не может потратить ни унции, собираясь вернуться в Англию.
Впрочем, он думает, что сумеет объяснить это своей протеже - сумеет объяснить, что это их долг, ее долг, и что, будь у него еще хотя бы один вариант, он не заставил бы Алекто пройти через то, что ей предстоит. Однако с объяснениями можно подождать - он успеет искупить свою вину, вернувшись из Англии, после того, как выполнит свой долг перед Томом.
- На втором этаже одна из комнат может тебе понравиться. Остановимся там.

- Ветчина и вино, идеально, - отзывается он, но без обычно присущей его словам сердечности - когда напускной, когда искренней. - Нам стоит поесть пораньше, к ночи нам будет не до того.
Осматриваясь, Антонин не может пробудить в себе ностальгию - дом пуст, лишен чего бы то ни было для него. Просто деревянная коробка, в которой он родился и рос - и с тех пор прошло больше полувека.
Ставя багаж на пол, он снимает теплую мантию, пиджак, проверяет, есть ли дрова возле камина.
Есть - чуть сыроватые, но в достаточном количестве, и Антонин загодя выкладывает несколько в камин, на лучину, хранящуюся тут же, в плотно закупоренной  жестяной банке.
- Поедим прямо здесь - кухня в состоянии намного хуже. Здесь было полно крыс.
Вся обстановка комнаты устарела на по меньшей мере четверть века - Антонин, следящий за модой, отмечат и тусклые тканевые обои, и запыленные корешки книг в небольшом шкафу.
- По крайней мере, колодец по-прежнему чист. Лошадей я напоил.
Лошади эту землю не покинут, но не это больше всего беспокоит Долохова.

Он откладывает покрывало, ранее укрывавшее высокую по давней моде кровать от пыли, сбрасывает его на пол, поглядывая на Алекто задумчиво и с сомнением.
- Подойди ко мне, девочка, - проводя с ней так много времени, он забывает, насколько она молода - зато сейчас, в непривычной обстановке, это бросается в глаза. - Я хочу поговорить с тобой.
Притягивая ее к сбе за руку, Антонин садится на край кровати, и застарелые пружины издают жалобный скрип, ни чуть не кажущийся ему двусмысленным или забавным.
- Ты когда нибудь думала о том, чтобы стать матерью? - он задает этот вопрос, наблюдая за лицом Кэрроу. Она хорошо владеет собой, но зачем ей притворяться перед ним?  - Родить детей - одного, двух. Растить их в этом мире - мире, где чистота крови значит все меньше с каждым годом, где маги братаются с магглами, где магия становится не привилегией, а досадной обузой...
[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Человек долга[/status][icon]http://s8.uploads.ru/j2CAy.jpg[/icon]

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Человек долга[/status][icon]http://s8.uploads.ru/j2CAy.jpg[/icon]
Она сидит рядом и на ее лице смесь беспокойства и легкой тревоги - он понимает, что сам спровоцировал это, задав свой вопрос.
До сих пор этот аспект ими не обсуждался - в самом начале он принес ей аптечный рецепт на зелье, обронил что-то вроде того, что беременность заставит ее потерять слишком много времени, уничтожит все то, чего она достигнет на тренировках, и обсуждения не потребовалось: умница Алекто уловила все невысказанное, сделала выводы и приняла единственно верное решение.
И вот сейчас, спустя несколько лет, они вновь вернулись к этой теме - и при каких обстоятельствах.
И все же пока он улавливает в ее ответе нерешительность.
Ей, даже сейчас, в двадцать, дети едва ли кажутся чем-то необходимым или обязательным - скорее, всего лишь штришок к смутно угадываемому будущему, светловолосый младенец на руках у матери, шелковые ленты и пеленки, ничего конкретного, и это то, что он собирается использовать.

- Да, есть вещи намного важнее, - подтверждает он, подхватывая ее последнюю фразу, так удачно Алекто оброненную.
Обхватывает ее лицо ладонями, чувствуя мягкость кожи, пульс, бьющий в виске, целует - без страсти, но с чем-то, что, наверное, можно назвать любовью.
  - Погасшая Метка означает, что в Англии дела совсем плохи, moya devochka, - говорит Долохов, когда поцелуй заканчивается, но рук от лица Алекто не убирает, смотрит ей в глаза, чтобы не пропустить даже намека на отрицание, отвержение. - У Лорда, не с кем-то еще. Я должен вернуться и выяснить, в чем дело. Это моя работа - нас осталось совсем немного, аресты пока не докатились сюда, но это вопрос времени, если те, кто схвачен в Англии, заговорят. Без Него мы - всего лишь группа недовольных магов, ничто, с нами будет покончено... С нами уже покончено, если я не верну Его. Но я не смогу... Думаю, что не смогу сделать все сам. Мне нужна сила - много силы, очень много. Больше, чем у меня когда-либо было, больше, чем ты можешь себя представить - и сейчас у нас нет времени, чтобы искать другой способ.
Поглаживая Алекто по щеке, он отпускает ее лицо, договаривая:
- То, с чем я хочу заключить сделку... Ей нужно предложить хорошую цену. Хорошую жертву. Я не могу отдать ничего от себя - я должен вернуться в Англию - но можешь предложить ты. Своих детей. Возможность забеременеть и выносить. Это станет ее платой.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Человек долга[/status][icon]http://s8.uploads.ru/j2CAy.jpg[/icon]
Ему в самом деле нужно ее согласие: подобные жертвы должны быть добровольными, иначе их цена невысока, смехотворна в масштабе того, что он хочет получить, - и Долохов удовлетворенно кивает, услышав это проговоренное согласие, подтвержденное.
Цена высока - но оправдана: он не лжет, когда говорит Алекто, что нет ни времени, ни возможностей искать другие пути. Он не задумываясь умер бы ради Тома, если бы знал, что это поможет - но он не уверен, не знает даже, что случилось, что значит это "Темный Лорд исчез", полученное из Англии в нескольких письмах от разных людей - письмах то откровенно наполненных паникой, то тщащихся скрыть за легким тоном серьезную обеспокоенность.
Темный Лорд исчез.
У Антонина, чей путь с Томом начался так давно, что Алекто и не представить, есть некоторые догадки в отношении того, что могло случиться с Томом - бесстрашный, полный желания узнать все, Том рисковал подчас так, как не стал бы Долохов, и его эксперименты с темной магией, ритуальной магией зашли куда дальше, чем позволял себе Антонин, считающийся опытным, изощренным ритуалистом, пусть и отказавшимся от пути, предложенном Гильдией.
Как и Том, Гильдия брала на себя слишком многого, хотела слишком много контроля, и хотя Долохов отдает себе отчет, что, фактически, повторяет внутреннюю структуру Гильдии, связывающей ученика и учителя, в своих отношениях с Алекто, он знает, что их с Кэрроу связь куда глубже. Что он может попросить - потребовать - и получить от нее абсолютно все, так же, как Том может взять, что захочет, от него.
Эта иерархия ему понятна - никто из них не афиширует ее, не говорит о ней, но это дает Антонину что-то сродни ощущения семьи, и потому сейчас ни у него, ни у Алекто нет ни выбора, ни иного выхода.

Он снова целует любовницу, на сей раз в лоб, подчеркнуто благодарно.
- Твоя жертва будет вознаграждена, - он уверен, что Том тоже не оставит жертву Алекто без внимания - Том тоже знает, как важны жертвы, добровольные жертвы, и умеет ценить их на пути к своей Цели, но сейчас он больше говорит о себе. Потому что он просит, потому что это за него заплатит Алекто. - Позже я займусь возможностями обращения этого ритуала. Если есть договор, то есть способ и расторгнуть его.
Долохов не говорит о том, что, подчас, цена расторжения может быть еще выше - как правило, это смерть, с магическими контрактами все до банальности просто, но, если ему не удастся вернуть Тома, если в самом деле не будет ни малейшей возможности это сделать - умрет ли он, чтобы вернуть Алекто то, чем она расплатилась?
Это крайняя мера, и Антонин не хочет сейчас пугать любовницу всеми этими обсуждениями: она и так на грани, хотя едва ли кто-то, кто знает ее хуже, заметил бы, что беспокойство сменилось страхом.
Она скрывает этот страх - она заслуженно пользуется репутацией лишенной страха воительницы - и за одно это он ей благодарен, хотя обычно не любит, когда она скрывает от него свои эмоции, когда они наедине.

Это обещание - не обещание даже, а намек на него - расторжения ритуала примиряет Долохова с тем, чего он просит, и, получив согласие Кэрроу, он больше не думает об этом, сосредотачиваясь на деталях.
- Нужна небольшая подготовка. Я хочу обратиться к сущности, которую иногда зовут Хель. В мифологии Скандинавии она властвует над царством мертвых - но это слишком упрощенное, слишком антропоморфное представление, как я думаю. Я нашел ритуал - за ним я ездил в Прагу - призыва, он довольно прост, по крайней мере, на первых этапах. Мы делали нечто подобное десятки раз.
Нечто подобное - но никогда ничего такого же.
И все, что он нашел - один-единственный текст, записанный рунами, с подстрочным переводом, выполненным, судя по всему, в Средневековье. Он отдал за этот клочок пожелтевшего, рассыпающегося в руках пергамента целое состояние, убил двух мастеров Гильдии, вышедших на него по этой сделке - и даже не уверен в исходе.
И только мысль о том, что он нужен Тому, подстегивает, не дает ни остановиться, ни задаться вопросами, а что, если.
Никаких если.
Он получит то, что ему требуется. И даст Тому силы справиться с тем, что оказалось сильнее.

- Накрой здесь. Поедим до начала - я должен протопить баню, потребуется несколько часов.
Они заняли эти часы - обедом, любовью, размышлениями, потому что уснуть не удалось - и старый дом тихо выжидал, побеспокоенный внезапно вернувшимся хозяином.
Потом, в сумерках, уже после бани, чувствуя неприятную прохладу разгоряченной влажной кожей, к которой липла одежда, они отправились в рощу, ведя за собой распряженных из коляски лошадей.
Высокие яблони, плоды которых валялись под ногами, наполняя воздух запахом гниющих яблок, тихо поскрипывали, не то приветствуя, не то предостерегая, и Долохов, шедший первым, кривился, как будто от зубной боли.
Расстелив под своей яблоней, чуть тронутой осенью, покрывало, захваченное из дома, Долохов набросил вокруг согревающие чары, отделяя их от ноябрьской прохлады.
- То, что я хочу призвать, очень чувствительно к людским слабостям и страстям - наверное, именно это послужило легенде о вечно голодной и жадной до эмоций Хель. Если боишься, не сдерживайся. Если чувствуешь злость - дай ей тебя захватить. У нас есть, чем ее привлечь.
Целуя Алекто снова - уже грубее, требовательнее, - Антонин прижимает ее к себе плотнее, чувствуя тепло ее влажного после бани тела, и это ощущение ее близости, которое он не хочет сейчас ни сдерживать, ни контролировать, отзывается и в его теле - отзывается длинным, чувственным предвкушением уже испытанного, но так и не надоевшего удовольствия.
Короткое лошадиное ржание отвлекает, напоминая о том, что у всего сейчас есть куда более важный смысл.
Оставляя Алекто, Антонин отходит, вытаскивая волшебную палочку, подрубает кобылам сухожилия на передних ногах. Красивые, породистые трехлетки, не понимающие, сбитые с толку, не долго удерживают равновесие, неуклюже припадают на передние ноги, всхрапывают. Два резких Секо по горлу обращают ржание и фырканье в хрипы, в сумерках лошадиная кровь кажется темнее, матовее. Антонин подставляет миску, захваченную из дома, под рассеченное горло одной из кобыл, набирает почти полную - от миски поднимается пар, она кажется теплой в его руках.
Возвращаясь к Алекто на покрывале, ставит миску перед ней, достает пергамент из нагрудного кармана, расправляет, чтобы им обоим были видны порыжевшие руны, едва сохранившиеся до этого дня.
- Она не приходит просто так. Нужно ее позвать, и нужно место, где магия сильна - где она сможет пройти между мирами, чтобы прийти на зов. Это подходящее место, я знаю. Позови ее. Она придет.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Человек долга[/status][icon]http://s8.uploads.ru/j2CAy.jpg[/icon]
Голос Алекто разносится далеко под яблонями, она не сбивается, не торопится - она смыслит в ритуалистике больше, чем Антонин в ее возрасте, и умело распоряжается тем, чему он ее обучил.
Запах свежей крови заполняет ноздри, кружит голову.
Антонин опускает пальцы в миску, касается своих щек, шеи. Снимает свою рубаху, рисует руну над сердцем и ниже.
Когда Алекто откидывается назад, ложась на покрывало, закрывая глаза, Антонину на ум приходит другое место и другое время - когда она в своем белом бальном платье пришла к нему в отель несколько лет назад и также доверилась ему, его рукам, его обещаниями.
Сейчас ставки выше - но и эти годы не прошли для них даром.
После того, как Алекто умолкает, читать начинает он, повторяя раз за разом короткий звучный рефрен, но его голос не так важен, это просто указующая нить, чтобы Хель не сбилась с пути, если - когда - решит ответить на зов Алекто.

Сумерки сгущаются, здесь, в роще, это особенно ощущается. Долохов кидает короткий взгляд в сторону - там, вдали, еще виднеется дом, другие постройки - и возвращает внимание Кэрроу. Окуная пальцы в лошадиную кровь, он поднимает подол рубахи, надетой на Алекто - кровавое пятно на уровне живота лучше всяких слов говорит о ее жертве - проводит несколько линий над коленями, постепенно превращающихся в грубо начертанную руну. Ведет подол дальше, и промокшая ткань липнет к животу, но все же отлипает с мягким чавканьем.
Над животом любовницы Антонин останавливается, сверяется с рисунком, и снова опускает пальцы в миску - эта руна более округлая, он рисует ее широкими яркими мазками, задевая лобок, ребра - и кровь скапливается в неглубокой впадине пупка.
Снова тянет вверх рубашку, освобождая Алекто от нее. Несмотря на наложенные чары, становится холоднее - если Антонин верно перевел комментарии к найденному ритуалу, это может значить, что Хель приближается - однако он не останавливается: рисует третью, заверщающую руну на груди Алекто, задевая проступившие соски, заканчивает на шее, и, не вытирая руки, кладет ладонь на прикрытые веки любовницы, замолкая.
Вокруг покрывала пожухшая, побитая осенью трава кажется серебряной в свете проступающей луны - Хель уже близко.
С дыханием пар вырывается из их ртов, кровь в миске густеет, по краям подергивается льдом.
Этот холод - хуже всего, что Долохов до сих пор переживал, но это всего лишь холод.
Он расправляет плечи, не позволяя холоду сбить себя, в последний раз опускае пальцы в миску, и резким движением кропит женщину перед собой, уже чувстуя, что они больше не одни в роще.

К холоду присоединяется ужас - тот самый ужас, доставшийся Долохову от его древних предков, которых этот ужас заставлял жаться к огню долгими ночами, полными смерти. Антонин не позволяет этому ужасу возобладать над ним, даже когда луна скрывается за тучами и в роще опять повисает тьма, на сей раз наполненная чужим присутствием.
- Все идет так, как должно, - выговариват он вполголоса, но к Алекто не притрагивается, не желая, чтобы она почувствовала вдруг охватившую его дрожь.
Овладевая собой, он выпрямляет спину, переставая опускать голову, будто в ожидании казни или удара, оборачивается.
Хель отвратительна. Хель прекрасна.
Она возвышается на добрый десяток футов над лежащей женщиной и стоящим на коленях мужчиной, и ее улыбка подобна оскалу черепа.
Левая сторона ее тела отливает трупной синевой и пурпуром, она гниет, и из-под ногтей, когда Хель поднимает левую руку, падают наземь крохотные белые черви. Левая щека изъедена гнилью, сквозь прогнившую щеку видны желтоватые, будто у зверя, зубы, и полуприкрытое веко набухло и изредка подергивается над гниющим глазом. Часть мышц открыты сгнившей кожей на шее, и Долохов благодарит мироздание, что Хель одета в длинное темное платье, а белые волосы скрывают большую часть открытой вырезом груди и плечо.
Но ее правая сторона прекрасна. Чувственные губы изгибаются обещанием, тонкая талия подчеркивает крутой изгиб бедра, а кожа нежна и испускает собственное едва заметное сияние, будто кожа любовницы, только что вставшей с еще неостывшего от страсти ложа.

Антонин замирает, не в силах сопоставить две эти половины - зрелище настолько же прекрасное, насколько отвратительное, - и в этот момент он верит, что в самом деле видит перед собой Хель, маггловскую богиню подземного мира.
Защитные чары рощи распадаются с тонким мелодичным треском, замерзшие, превращенныее в осколки льда - от той, что явилась на зов, нет защиты, не спрятаться за родовой магией, не спрятаться ни за чем. Она возьмет то, что ей было посулено.
- КТО МЕНЯ ЗВАЛ, - этот вопрос, казалось, остался непроизнесенным - он будто проступил в мозгу, в мягкой массе за костями лба, и остался там, замораживая, убивая.
- Я, человек, на чьей земле.., - начинает Антонин, потому что помимо первобытного этого ужаса при виде Хель и желания бежать прочь в нем есть и другое: его верность Тому, беспрекословная, непоколебимая.
- Я ЗНАЮ, КТО ТЫ, - проступают в его голове новые слова, и ему кажется, будто дыхани замерзает в горле.
- И ты знаешь, чего я хочу? - он больше не следует ранее намеченному плану, прямиком рвется к цели, уверенный, что эту встречу нельзя затягивать - что это убьет или его, или Алекто, или их обоих.
- СИЛЫ. ВСЕ ВСЕГДА ИЩУТ СИЛЫ. СИЛЫ, КОТОРАЯ ДАСТ ИМ ТО, ЧЕГО ОНИ ХОТЯТ. СИЛЫ, С КОТОРОЙ НЕ СРАВНИТСЯ ВСЯ МАГИЯ ЭТОГО МИРА. У МЕНЯ ЕСТЬ ЭТА СИЛА, И Я МОГУ ДАТЬ ЕЕ ТЕБЕ, НО ЧТО ТЫ ДАШЬ ВЗАМЕН.
Долохов облизывает губы, чувствуя, как на влажной коже тут же проступает лед. Кладет руку на живот Алекто - но платить ей.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Человек долга[/status][icon]http://s8.uploads.ru/j2CAy.jpg[/icon]
До сих пор - за все пятьдесят лет жизни - Долохов не встречался ни с чем подобным. Магия льнула к нему как влюбленная женщина, ритуалы будто сами открывались, подсказывали лучшие слова, лучшие интонации или движения - он, как балованное дитя, привык к этому, привык брать, брать легко, непринужденно, играюче, улыбаясь с насмешкой на риск и опасность, но сейчас...
Сейчас все иначе.
Чем бы ни была Хель - богиней или лишь чужой, чуждой силой - она была частью другого мира, и Антонин, привыкший к победам, испорченный, быь может, ими, не имел над ней ни власти, ни влияния.
Все, что ему остается, лишь ждать ответа, чувствуя под рукой ледяную, застывшую плоть Алекто.
Суха и бесплодна как камень - вот жертва, принесенная добровольно, и согласие Хель, такое необходимое, единственно важное, кажется на миг пустым, лишенным жизни, лишающим будущего.
Все можно отменить, цепляется за эту мысль Долохов, позволяя ей окрепнуть. Не сейчас, но позже, расторгнуть договор - Том поможет ему, когда поймет, узнает... Поможет, вместе они придумают, что делать, потому что Том намного больше, выше человека, и то, что ему доступно, больше и выше...
Хель мягко, издевательски улыбается, повернувшись к Антонину своей прекрасной, живой стороной, будто читая его мысли. Ее глаз под волной белоснежных волос сияет, лучится смехом, и она ступает ближе, по пеплу, осыпавшемуся с ее мертвой ладони.

От прикосновения ее живых пальцев по телу Долохова будто проходит мощный электрический разряд, вздергивая его на ноги, заставляя выгнуть спину, податься вперед. Ему кажется, что он хлебнул крепкой водки - или в первый раз лег с женщиной, или только что убил своего первого противника. Все тело дрожит, каждая мышца в теле - его сухом, еще крепком, несмотря на перешагнутый пятидесятилетний рубеж теле - напряжена, дрожит от предвкушения.
Хель ведет пальцем по его щеке, и Долохов смотрит ей в лицо - в ту его половину, что повернута к нему - не закрывая, не отводя глаз, и к нему возвращается самоуверенность, кураж, без которых, он знает, все было бы кончено.
Хель продолжает улыбаться,  и теперь ему кажется, что в ее улыбке проглядывает радость узнавания - она улыбается ему, как старому знакомому, старому другу.
- ПРИМИ СИЛУ, - повторяет она, делая еще один шаг - от нее пахнет льдом и яблоками, цветами и кровью, гнилью и материнским молоком, и ее прикосновения к его щеке нежны и невесомы. А затем она обхватывает его крепче, вдавливая пальцы в плоть, и ее лицо - невыносимо прекрасное, невероятно отвратительное, - приближается к его.
От этого поцелуя он едва может устоять на ногах - сила пронизывает его, бьет по синапсам, вместе с вдохом бежит по венам, растворяясь в крови, во всем его теле.
- КАЖДАЯ СМЕРТЬ ОТ ТВОЕЙ РУКИ В МОЮ ЧЕСТЬ. КАЖДЫЙ МЕРТВЕЦ, УМЕРШИЙ ОТ ТВОЕЙ РУКИ, МОЯ ДОБЫЧА. Я ДАМ ТЕБЕ СИЛУ, И ТЫ ПРОДОЛЖИШЬ ЧЕСТВОВАТЬ МЕНЯ, ЖЕЛАТЬ МЕНЯ, ВОСХИЩАТЬСЯ МНОЙ.
Ее губы не шевелятся, полуоткрытые ласковой улыбкой, но Долохов слышит эти слова, будто она кричит - и будто в ответ на это шумят яблони, возвращая его назад, к растеленному покрывалу, к Алекто, к тому, что случилось.
На его шее туго сжимается невидимая цепочка, оставляя на коже ярко-белый отпечаток, который вскоре проходит. Антонин прикасается к этому отпечатку, все еще чувствуя холод, трет, а когда поднимает голову, Хель больше нет.
Ничего больше нет, никого - только он и Алекто, чей крик еще звучит эхом над деревьями.
И еще - сила. Чувство, что он способен на все.
Долохов знает, найди он Тома, ему достаточно будет захотеть - и Том получит эту силу, она перетечет к нему, даст ему то, что ему необходимо.
Он опускает взгляд на свои руки, удивленный тем, что не искрится, что его руки выглядят также - а затем реальность возвращается в полной мере, и Антонин поднимает на руки Кэрроу, холодную, помертвевшую, на чьей коже застыла лошадиная кровь.

Принеся ее обратно в комнату, которую они оставили, отправляясь в баню, а после - в рощу, Долохов укладывает ее на кровать, набрасывает сверху ветхое одеяло, плотную волчью шкуру, занимается камином - он чувствует себя куда моложе, чем день назад, чувствует себя полным сил, энергии, готовности сделать то, то нужно, и в его обычно размеренных движениях проррывается это угловатое нетерпение - желание оставить Алекто, как можно скорее отправиться в Англию.
Когда приготовленные дрова в очаге занимаются, даря тепло, Антонин, по-прежнему покрытый кровью, по-прежнему помнящий телом этот холод, забирается под одеяло, гладит, ласкает, пробуждает к жизни Алекто.
- Как только ты восстановишь силы, я буду ждать тебя в Англии. Я пришлю тебе вызов, сообщу, как меня найти, moya devochka, - сейчас, чутко чувствуя, что Алекто нужно дать что-то взамен - что-то, что не компенсирует ее жертвы, но укрепит в мысли, что жертва не напрасна, Долохов не сдерживается, не собирается сдерживаться перед предстоящей, пусть и короткой, разлукой, и его руки, его поцелуи, его дыхание - все это должно отогреть Алекто, отогнать от нее призрак мертвой богини, забравшей часть ее будущего.