Сама идея маскарада давала неоценимое преимущество тому, кто желал остаться неузнанным. Неудостоенный приглашения, Долохов решил эту проблему  с помощью небольшой услуги приятеля, куда более интересующегося звонким золотом, чем возможностью оттанцевать несколько вальсов под маской на дне рождении единственной дочери Ательстана Кэрроу, и потому чары над особяком дали Антонину, вооруженному тисненой картонкой, апприровать к крыльцу.
Среди фей, известных волшбников и волшебниц румынского прошлого, нескольких Мерлинов, наверняка считавших, что выбрали самый оригинальный костюм, непритязательность образа мракоборца казалась нарочито скромной: черная короткая мантия была украшена только серебристым шитьем у левого плеча, пуговицами с эмблемой Департамента безопасности да богатыми ножнами с волшебной палочкой. Завершала костюм серебряная маска, полностью закрывавшая лицо - маска не входила в стандартное обмундирование мракоборца, зато являлась частью совсем другого костюма Антонина, который требовался ему по ту сторону Ла-Манша - Том наверняка оценил бы и дерзость, и иронию.
Здесь, в Румынии, о Пожирателях смерти, не так давно начавших действовать активно в магической Британии, едва слышали - и Долохов получал определенное удовольствие, фактически открыто неся символ своей принадлежности к тем, кто собирался изменить историю.
Впрочем, сегодня его планы были куда менее масштабны.

Гости неторопливо скользили по залам с бокалами шампанского, играя в самую увлекательную игру любого маскарада - пытаясь узнать знакомых за масками и яркими, причудливыми костюмами. Время от времени слышались взрывы смеха, когда догадки оказывались верными, то и дело заключались дружеские пари.
Долохова несколько раз остановили, одна из дам, отдавшая должное графине Батори, прижалась к нему всем телом, неразборчиво шепча на ухо имя самого Ательстана - Антонин покачал головой, снимая со своего локтя ее пальцы в алой перчатке, и дама разочарованно хлопнула себя по лбу, оставив след на белом высоком лбу.
Спустя каких-то два часа маски будут сорваны - под бой часов порядком захмелевшие гости узнают, с кем танцевали, флиртовали, обменивались шуточками этим вечером. Долохов планировал исчезнуть до того момента, не желая ставить услужливого приятеля в неловкое положение - к тому же, он явился сюда не ради того, чтобы убить вечер.
Ему была нужна Алекто. Игра в обольщение, начавшаяся так размеренно и обещавшая свои дивиденты поначалу весьма нескоро, неожиданно приобрела для Антонина дополнительную привлекательность: юная госпожа Кэрроу оказалась полна сюрпризов и скрытого обещания, и он не собирался ждать, пока ее очарование заставит одного из вчерашних школьников просить ее руки.
Она достойна куда большего, чем все, что мог предложить свет Бухареста - а ее собственные таланты, так любезно открытые ему Игорем, должны послужить великой цели, а не смениться мещанскими радостями.
Без сомнений, извлечение из Алекто Кэррроу впитанных ею предрассудков может пройти болезненно - но ее должно отвлечь переживание иного порядка: романтическое любовное приключение действовало гипнотически на женщин любых возрастов.
Для этого и были все эти полуслучайные встречи, долгие взгляды, орхидеи, еженедельно присылаемые после бала дебютанток - как хорек прокладывет путь в курятник, так Долохов мостил себе дорогу к тому, чтобы заполучить Алекто целиком, и телесно, и умственно.

Он узнал ее сразу же - умная девочка украсила себя орхидеями из последнего присланного букета - и теперь следовал за ней через залы, не выпуская из вида. На нее оборачивались - многие, слишком многие. Даже не догадываясь, что видят именниницу, за ней следили жадными, горящими через прорези масок взглядами: ее лучащаяся юность , оставленная намеком, будоражила воображение, как цветок у глубокого выреза платья, как нежная кожа шеи и плеч.
Будь он поэтом, он сравнил бы ее с прелестной бабочкой, поржающей среди ярких цветов, но он не был поэтом - сегодня он был лисом в курятнике, и прокладывал себе путь за ней, сокращая расстояние.
Музыка доносилась отосюду, не заглушая, но подчеркивая людское веселье. Долохов остановил Даму орхидей, обхватив ее тонкое запястье, развернул к себе среди танцующих пар. Вблизи она была еще прекраснее, тонкая талия под его ладонью трепетала, глаза за маской казались еще темнее, чем он запомнил, на фоне светлого серебра маски.
- Вам идут орхидеи, - в его голосе отчетливо прозвучало восхищение.
[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]
- Только орхидеи? - протягивает Долохов с ласковой насмешкой, зная, что маска искажает и голос, но уверенный, что Алекто догадается, кто нашел ее посреди кружащихся пар - скрываться от нее он не собирается, несмотяр на маскарад, сегодня ночь откровений. Карты на стол - желание, прожденное в ней, его желание. Никогда еще погоня не была так увлекательна. Никогда еще цель не была так молода.
Безусловно, Антонин отдает себе отчет в рискованности своих авансов - девочке едва семнадцать, она неискушена и неопытна, почти ребенок, но в том и смысл: сейчас, в этом юном возрасте, в этот период, длящийся так недолго, она наиболее впечатлительна и готова впитать любые нормы, любые правила, если рядом будет терпеливый наставник.
Эту роль он отводит себе - ее уязвимость и невинность только заводят сильнее: он научит ее не бояться своих желаний, какими бы непристойными, жестокими или невозможными они не казались. Как он уже успел убедиться, Алекто Кэрроу хочет учиться тому, что он может ей дать.
- Сейчас вы еще прекраснее, чем в ту ночь, - не став ходить вокруг да около, подтверждает Антонин свою личность. - Я не простил бы себе, если бы не воспользовался возможностью увидеть вас снова, дотронуться до вас, ощутить ваш аромат...
Он может болтать такие вещи часами, но сейчас вкладывает в свои слова всю отпущенную ему искренность, наклоняясь к уху Алекто, обвивая плотнее ее талию, привлекая ближе к себе. Вся эта привычная обстановка светского приема, пусть и расцвеченная атмосферой маскарада, намеком на его почти карнавальную разнузданность, внезапно кажется Долохову чересчур сковывающей - близость Алекто, ее доверчивые слова, юное кокетство, еще не успевшее застыть бронзовой тяжестью, заставляют жалеть о том, что вокруг так много людей.
Он пришел сюда зря - нужно было дать ей понять, что ей следует вновь сбежать к нему в отель.
Или не зря?

- Не здесь, - усмехается он под маской. - Я не приглашен, да и маски снимают только в полночь... Хотите видеть меня - давайте покинем зал. Что сегодня закрыто от гостей? Где мы можем остаться наедине и без лишних глаз?
Более взрослая женщина, без сомнения, поняла бы, к чему он клонит - более искушенная, менее невинная, опытная. Поняла бы и все потеряло бы свою прелесть новизны - очередная скучна победа или категорический оскорбленный отказ - но с Алекто все иначе: она может лишь думать, что играет в опасную игру, не понимая, не сознавая в самом деле, что скрывается за его просьбой. Не сознавая, как это определит ее будущее.
Долохов увлекает ее в сторону, под прикрытие колонны, подальше от бдительных взглядов Ательстана, если он где-то поблизости и знает костюм дочери.
- Второй этаж? Терраса? Сад? - к Хель танцы, он не собирается провести ночь, танцуя с ней  и лишь представляя ее обнаженное тело в своих руках. Не собирается давать еще кому-то шанс оказаться к ней слишком близко, претендовать на ее внимание, увлечь ее.  - Я тоже хочу посмотреть на вас, моя девочка.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]
Исчезать из хорошо освещенных залов туда, где нет лишних свидетелей, а каждое слово наполняется особым смыслом, получается у Долохова с легкостью, отточенной годами. Эта игра никогда не приедается - не может приесться, уверен он, увлекающийся, чуткий ко всем удовольствиям, которые может предложить ему жизнь, убежденный, что нет пределов его амбициям, нет пределов его желаниям - и его удаче.
Каждая романтическая история так или иначе банальна - и только для ее участников она имеет уникальную ценность, поэтому, хотя он прекрасно знает, ради чего здесь, он все равно позволяет себе увлечься.
Пусть его планы на Алекто куда обширнее, чем короткая яркая интрижка, отказываться от того, что само идет в руки не в традициях Антонина: осознает ли она, чем рискует, или нет, это не имеет большого значения: чем крепче она будет привязана к нему, тем проще будет приввести ее под руку Тома.
В свете неяркого Люмоса он проходит через потайную дверцу откуда-то, что больше напоминает кладовку, и оказывается в хваленой оранжерее Кэрроу, сегодян закрытой от гостей.
Здесь пахнет иначе - сам воздух иной, пронизан ароматами тропических растений, влажным духом политой плодородной земли. Здесь ничто не напоминает, что они по-преежнему в центре Бухареста - и даже отзвуки музыки, гремящей в бальном зале, едва долетают сюда ненавязчивым сопровождением.
Девочка с фантазией, весьма умна, думет Антоннин, отдавая должное своей проводнице в это царство экзотических растений, и вместо ответа снимает чары с маски, небрежо пряча в карман пуговицу, перескающую с ним Ла-Манш, и позволяя луне высветить свое лицо - породистый нос, костистые скулы, тонкие губы, легкую улыбку - и отразиться в шитье на левом плече.
- Теперь вы, - убирая палочку, просит Антонин неторопливо. - Вы знаете, я люблю на вас смотреть.
Несколько месяцев он только и делал, что смотрел - без спешки, без суеты, оказываясь там же, где была Алекто Кэрроу: в Дурмстранге, в парках Бухареста, в гостиной ее отца за редкими деловыми встречами. Смотрел на нее, запоминая, расшифровывая каждое движение - легкое выражение скуки. которое появлялось, чтобы сразу же исчезнуть, когда она считала, что за ней никто не наблюдает, утаенная насмешка, когда перед ней гарцевали кавалеры, которых она побивала в школьных стенах. За ней было интересно наблюдать - не только благодаря ее юной, еще не полностью сформировавшейся красоте, но и из-за этого другого, едва уловимого.
Из-за того обещания, которое было в ее взгляде, никем, казалось, кроме него, еще незамеченного - обещания, которое она пока никому не отдала.
Алекто развязывает шелковые ленты, мягко светящиеся в лунном сиянии, снимает маску - совершенство ее лица над открытым взрослым платьем кажется почти невероятным: сквозь ослепительную юность Долохов почти может увидеть женщину, которой она станет.
Его женщину.
- Нет. Маску вы снимете в полночь, там, для всех. Сейчас снимите что-нибудь для меня.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]
- Очень, - он не кривит душой - в лунном свете она похожа на мраморную статую, только ожившую. На прекрасную Галатею, только сейчас впервые явившуюся Пигмалиону живой.
Все так же неторопливо - куда им торопиться? успеть к полуночи? - Антонин обходит ее кругом, впитывая нежное сияние кожи обнаженных рук, груди в глубоком вырезе платья, плеч. Ее светлые волосы мягко скользят по плечам, когда он подходит ближе.
- Очень хорошо.
Красота - женская красота - быстротечна и ей нужно успеть насладиться: Алекто в своем возрасте едва ли это понимает, однако не остается глуха к тому, что видит и слышит в его взгляде.
И она на удивление послушна - ничего не боится рядом с ним, так она сказала.
Долохов прячет улыбку, останавливаясь за ее спиной, проводит раскрытой ладонью по мягким волнам волос, выпущенных из высокой прически, перекидывает их вперед, через плечо.
- Вам и нечего бояться -  и уж точно не меня, - это ложь, разумеется, ложь. Будь она старше, больше прислушивайся к тому, о чем болтают, или просто слепо следуй за теми правилами, которые ей вбивали с детства, она знала бы, что нет сейчас для нее опасности большей, чем Антонин, и бежала бы от него, желая спастись, но она, убаюканная его неторопливостью, его восхищением, его взглядами и словами, не бежит - напротив, бросает ему вызов, чуть-чуть смешная в свой неискушенности.
Одного этого, застань их здесь случайный свидетель, хватило бы, чтобы похоронить ее репутацию навечно - но что ей до репутации, до чужих правил, когда с этим они уже разобрались.
Поглаживая тонкие локти, Антонин продолжает:
- Чужие правила не для вас - так чего вам бояться?
Он знает - даже если не знает она - что ее голос дрожит не от страха, тут все просто. Она полна желания - того же желания, которое чувствует он во рту, на пальцах, касающихся нежной кожи локтей, плеч, обнаженной спины.
- Чужого восхищения? Любви? Удовольствия?
Произносимые, должно быть, десятки раз слова сейчас приобретают и для Долохова неожиданно свежее звучание - все из-за того, что Алекто слышит что-то подобное впервые.
Переживает что-то подобное впервые.
- Страх сделает вас слабой. Покорной. Товаром, - возвращается он к тому, где уже достиг успеха в прошлый раз - Алекто не хочет быть товаром и должна преодолеть свой страх, даже если пока утверждает, что его нет и в помине. Это не урок боевой магии, это урок быть той, кем Антонин хочет ее видеть - женщиной, которая способна поставить во главу всего собственные желания. Свою цель, которую ей даст он. - Тот, кто испытал страх, уже проиграл.
С голой спины его руки поднимаются выше, к плечам, поглаживают, пальцы подцепляют лямки, удерживающие платье на плечах.
- Я  хочу любить вас, Алекто. Хочу дать вам больше, чем в прошлый раз. А вы? Вы дадите мне то, чего я хочу?
В его вопросе куда больше, чем предложение любви - он хочет от нее не только тело, обвивая, опутывая этими вопросами, на которые она не может дать никакого иного ответа, чем единственно-утвердительно-верного, если не хочет разрушить их небольшую и волнующую игру.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]
Ее согласие, такое пылкое, такое искреннее, будит в нем еше больше желания. Наклоняясь, он целует ее в шею чуть ниже мочки, в четкую линию запрокинутого подбородка. Она на вкус - как коньяк, как пыльца с цветка орхидеи, и ее кожа кажется прохладной в лунном сиянии, и маска кажется продолжением тела.
Цветок, более не удерживаемый шпильками, легко скользит вниз по шелку, тихо падает к ногам.
Долохов вдумчиво ласкает губами шею своей новоявленной любовницы, чувствуя ее пульс, не давая отстраниться, не позволяя голосу разума взять верх - пусть слушает его голос, пусть слушает, что говорят ей их тела.
Под его ладонью ее живот застывает и тут же расслабляется, она доверчиво льнет к его рукам, как приласканный котенок, дышит неглубоко и быстро - до чего мила, обворожительна, сосредоточие юной женственности, только узнающей жар желания, только пробуждающейся.
Антонин тянет ткань ниже, пробегая взглядом по груди, постепенно открывающейся ему, устремляющейся ему навстречу твердеющими сосками под шелком, и вот уже верх платья Алекто безвольными складками собирается вокруг ее талии, а лямки спускаются к запястьям как шелковые ленты, добавляющие пикантности.
Ее согласие будоражит, дрожью предвкушения отзываясь в позвоночнике - стоит признать, он давно ждал этого момента, не торопясь, но и не собираясь отказываться от запланированного -  полгода назад она привлекла его внимание, и с тех пор не было ему покоя в женщинах, которыми он обладал, не было счастья в их объятиях, и как часто это случается, его манила ее неискушенность, граничащая с неприступностью: под защитой своей невинности, отца, репутации, юности она была ценной добычей, драгоценным трофеем, а ее таланты даже Игоря заставляли восхищенно молчать.
Поцелуи становятся длиннее, требовательнее - его рука на ее груди, ложащейся в ладонь как спелое яблоко, он прижимает ее к себе крепче, чувствуя округлость ягодиц, то, как она в ответ прижимается к нему.
Находя ее рот, Антонин снова целует - гладит языком ее губы, влажную гладкость зубов, бархатистое небо - но поцелуи поцелуями, а с таким же успехом они могли остаться в зале и танцевать: после того ее бала за ней должок, совсем крошечный. Он отпустил ее тогда, рассчитывая на это - на то, что сейчас она позволит всему случиться, без страха, увлеченная тем, что манит неизведанным, и ради этого он сеодня добыл это украшение и нарядился в костюм.

Так и есть - скамья совсем недалеко, полускрытая широкими пальмовыми листьями очередной диковинки оранжереи Кэрроу. Металлические изогнутые подлокотники оттеняют белое дерево спинки, и Антонин легко подхватывает свою доверчивую девочку на руки, чувствуя, как ее платье скользит и струится под его пальцами, чтобы добраться до скамьи.
Поставив Алекто между колен, он стягивает с нее платье окончательно, целует ее живот, чуть проступающие при вздохах под кожей ребра.
- Вы прекраснее, чем я думал, - и это правда, потому что ее тело сейчас похоже на десерт - на клубнику под сливками, потому что от его прикосновений ее кожа начиает розоветь, больше не напоминая мрамор.
Она идеально сложена - даже сейчас, едва выйдя из подросткового возраста, она идеальна, и Антонин расстегивает застежки на ее поясе для чулков - один за другим - поглаживая кожу над чулками, пока застежки не повисают свободно, едва касаясь бедер.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]
- Да, должны, - он растегивает застежки на своей маскарадной мантии, начиная от косого запаха на левом плече, поднимает голову, когда Алекто дотрагивается до плеч, до лица. Она опускает веки, прикусывает губу, стоя между его колен, как ребенок, сдающий экзамен или пришедший со сложным вопросом. Очень сложно удержаться - и очень сложно прервать этот момент чистого восхищения, наблюдения за ее лицом, за тем, как она приоткрывает рот, касаясь его лица. - Вы должны делать то, что вам хочется делать. Трогать меня, если вам этого хочется. Трогать себя.
Он накрывает ее ладонь на своей щеке своей, поворачивает голову, целуя ее запястье, нежную кожу основания у большого пальца, ведет ее ладонь ниже, к своей шее в расстегнутом воротнике-стойке мантии.
Тянет ниже, усаживая ее на колено, снова целуя - в прикрытые веки, в голое плечо, в аккуратную грудь, придерживая Алекто за талию, поглаживая ее через ткань пояса.
- В прошлый раз я делал то, что хотел делать.
Было хорошо, она сказала. Какое бесхитростное признание - и, несмотря на эту бесхитростность, так его тронувшее, как не тронул бы, наверное, даже самый изысканный комплимент.
- Здесь нет правил, девочка моя, кроме одного: нам обоим должно быть хорошо. А для этого мы должны делать друг с другом то, что хотим. Трогать. Целовать. Ласкать. У вас нет опыта, но он вам не нужен - что вам от того, что вы могли бы знать по рассказам или по другой встрече, ведь все происходит здесь и сейчас. С вами, со мной.
Ремни от ножен для волшебной палочки, шедших с костюмом, перекрещивающиеся на спине, тянут, когда Долохов начинает неторопливо поглаживать внутреннюю поверхность бедер Алекто, и он отрывается от нее, чтобы избавиться от мантии.
Нужно было бы, конечно, найти место получше - но второй этаж слишком опасен с точки зрения того, что их могут прервать: Антонин не против риска, но прерываться в столь увлекательном деле - увольте.
- Что вам вообще известно о вашем теле, Алекто? А о мужском теле? - перемежая вопросы с поцелуями, Долохов возвращает руку ей между ног, гладит ее через шелк белья, усаживает поудобнее, прижимая ближе - его тело вступает в игру, реагируя на ее обнаженность, теплое дыхание, эту искушающую робость. - Если вы хотите узнать, трогайте. Меня, себя. В этом нет ничего неправильного - это часто называют любовью, и это вам тоже понравится, если вы позволите себе забыть о том, что что-то должны.
Он намеренно упрощает, едва ли не утрирует, чтобы успокоить Алекто и дать ей понять, что прежде усвоенные ею чужие правила здесь неуместны - чтобы она не думала о том, что чистокровным девицам внушают с рождения, заставляя бояться таких поцелуев, таких уединенных мест, таких мужчин, если уж на то пошло. Чтобы не оказалась в полной тишине один на один с понятиями того общества, которое совсем недавно так раскритиковала - пусть лучше слушает его голос, даже не слова, а голос. Пусть следит за его рукой на талии, за его губами на своей груди, за пальцами, поглаживающими лобок. Бояться - всего, а не только физической близости или осуждения толпы - он ее отучит.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]
- Как обещал, я научу вас всему, чему вы захотите, - говорит Долохов, и снова притягивает ее лицо к своему. Как он и догадывался, она абсолютно невинна - не испорчена даже досужими разговорами своих ровесниц об этой стороне мужского внимания, и это кстати. Чем меньше в ней неверных представлений, тем проще будет. Долохов не бежит трудных задач, но что может быть унылее, чем невинная девица, по уши увязнувшая в мещанской морали?
Алекто же радует его - и тем, как увлеченно углубляет поцелуй, выказывая инициативу, и тем, как трогает его, касается раскрытыми ладонями, которые будто оставляют на его теле отпечатки - горячие, волнующие отпечатки.

Он откидывается на спинку лавки, тянет ее выше по себе, гладит везде, приучая чувствовать свои руки, свои прикосновения. Негромко фыркает, когда Алекто, осмелев и увлекшись, копается в его одежде, касается груди, живота, но не останавливает ее.
Не настолько уж она и неосведомлена, и Антонин мягко сдвигая ее ладонь ниже, туда, где он куда более нетерпелив, чем на словах, запрокидывает шею под ее поцелуи - легкие, почти невинные, и этим особенные.
- Я хотел бы стать для вас больше, чем первым, девочка моя, - уклончиво отвечает Долохов, придумывая, как бы уйти от ее вопроса о боли - насколько ему известно, без пары неприятных моментов не обойтись. - Это не так важно - первенство, я имею в виду, это не скачки и не соревнование. Это часть тех же заблуждений, которым принадлежит и Бал дебютанток: вас выставляют как товар, а затем акт продажи закрепляется на супружеском ложе. Покупателю важно быть первым, мне - нет. Я не хочу владеть вашим телом, я хочу, чтобы вы с охотой дарили мне себя...
В иной момент - будь они одеты, не ерзай Алекто так соблазнительно - у него, несомненно, нашлось бы больше слов, но сейчас лишние слова могут и помешать, к тому же, время, оставшееся до полуночи, истекает, и, не обнаружив виновницу торжества в залах, Ательстан и прочие наверняка захотят ее найти, чтобы поздравить.
А потому Долохов собирается вручить свой подарок - вручить Алекто ее собственное тело и знание, для чего оно создано - до этой суматохи.

- Да, - говорит он, когда определяется с дальнейшей стратегией - Алекто охотно отвечает на его ласки, копирует его поведение, и совершенно нет желания делать из нее безответную жертву чужих страстей, укладывая на спину и лишая возможности не то что повлиять на происходящее, но и даже понять. Ему нужна не неумелая любовница, а партнерша, причем не только для любовной игры. В Алекто есть этот внутренний стержень, есть способности - ни к чему  сводить ее роль к всего лишь объекту.
- Да, милая, боль неизбежна, но я помогу вам, и вы быстро забудете об этой неприятности.

Считая, что она достаточно его изучила и получила достаточно пищи для размышлений, Долохов укладывает Алекто на лавку, на свою мантию, целует ее шею, спускается по груди, оставляя влажную дорожку поцелуев, толкается языком в пупок над самым краем пояса, слизывая с ее кожи этот сумасшедший вкус предвкушения любви - такой телесный, такой сладкий - и, подцепляя ткань, стягивает с нее последний бастион перед потерей девственности, чтобы затем перейти туда, где только что были его пальцы.
Ей было хорошо в прошлый раз - на скорую руку, стоит признать, скорее, в качестве приманки - а сейчас Долохов преследует цели куда интереснее: сейчас он не собирается любезно отпускать ее сразу же, и хочет, чтобы она расслабилась и не слишком прочувствовала боль.
В конце концов, он ей не муж, чтобы брать свое, не обращая внимания на ее чувства, и эта мысль заставляет Антонина улыбнуться.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]
Поднимая голову, он подставляется под ее пальцы, ищет в ее лице то, что звучит в ее голосе, отвечает его ласкам - и находит. Нет смысла откладывать дальнейшие шаги Алекто на пути к тому, чего она так страстно просит, даже не зная, чего именно хочет - вечер удачен с разных точек зрения, не говоря уж о том, что с этоого дня она совершеннолетняя по законам магического права. Не то чтобы это его сильно сдерживало, но было что-то привлекательное в самой идее взять ее сегодня, на самом пороге, отделяющем детство от взрослости.
Что-то символическое, а Долохов тяготеет к символизму.

Он не отвечает на ее просьбу - да и Алекто, наверное, не особенно ждет его ответа. Она угадывает, что есть что-то еще - угадывает инстинктивно, слушает подсказки тела, и это хороший признак: она в самом деле готова учиться всему, абсолютно всему, не считая, что что-то лишнее, неправильное или грязное. Идеальный материал, чистый холст - и Долохов мнит себя художником, когда приподнимается еще выше, даже не раздеваясь полностью - заставлять женщину ждать дурной тон.

В следующий раз он позаботится о более удобном месте для встречи - с широкой постелью, с мягкими упругими матрасами, с изобилием подушек, но сейчас эта обстановка полной секретности, луна сквозь стеклянную крышу серебрящая светлые волосы Алекто, аромат тропических растний - все это яркими мазками добавляет картине красок, занимает особое место в его сердце: нечто особенное, думает склонный к определенной романтичности, пусть и изрядно уравновешенной цинизмом, Долохов и об Алекто, и о том, что между ними происходит. Для цинизма, как и для любви есть свое время - сейчас время любви.

Она кажется хрупкой в свои едва-едва семнадцать, несмотря на соблазнительное сложение, и ему не хочется скрывать ее тело, даже под собой - она красива как фарфоровая дрезденская статуетка, особенно сейчас, почти обнаженная, с этим поясом, оставшимся все еще на ней будто пояс царицы амазонок, и тени от широких листьев подчеркивают высокую небольшую грудь, влагу внизу живота, припухлость губ.
Все это доставляет отдельное наслаждение, однако он не из тех мужчин, которым достаточно лишь смотреть - никогда не был. Снова усаживась на скамью, Антонин спускает брюки - форменные аврорские, он всегда заботился о деталях - и тянет Алекто на себя, оказываясь между ее ног. Оставленный на ней в качестве прихоти пояс задирается до самой груди, Долохов сжимает ее талию, гладит бедра, грудь, шею, медленно опуская на себя, уже чувствуя тепло ее тела, ее влагу, но не торопя - нет ничего более волнующего, чем согласие, чем то, что отдано добровольно.
- Сделайте это быстро - будет не так больно, - хрипло советует он, прикрывая глаза, зная, что если Алекто засомневается, он уже не сможет поступить как джентльмен, потому что это уже невозможно, отступить - не сейчас, не для него: она оказалась слишком соблазнительной или на него так действует ее юность вкупе с обстановкой. И, подаваясь вверх, Антонин крепко держит Алекто за талию - не то не давая ей сбежать, не то помогая удержаться.
-

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]
Алекто прижимается к его рту своим, вдыхает, как будто перед прыжком, и прыгает - но не вверх, а вниз.
Обволакивает, опутывает, мягко замирает вокруг него, удерживая, трепеща.
Сейчас важно нне торопится и Долохов не торопится, давая ей привыкнуть и к этому - справляясь с желанием двигаться дальше, справляясь с собственным рваным дыханием.
Он снова ждет - и, поймав ее улыбку, может быть, несколько вымученную, но вполне уверенную, со следами гордости за себя, Антонин улыбается в ответ, снова принимаясь поглаживать ее тело, напряженное, будто натянутая струна.
Наклоняет голову, сползает еще чуть ниже, упираясь сапогами в брусчатку, которой выложена главная аллея оранжереи, возвращает руки ей на талию и слегка приподнимает ее, чтобы тут же опустить снова, еще медленнее, еще неторопливее.
- Devochka moya, - срывается по-русски, и он тут же исправляется, - девочка моя, мне уже хорошо...
Отсутствие опыта с лихвой компенсируется этим искренним желанием доставить ему удовольствие - даже сейчас, когда ее тело свыкается с новым состоянием.
Привлекая ее к себе ближе, Антонин поглаживает ее поясницу, давая самой сохранять ритм, гладит ее по спине, по волосам, по шее сзади, выпрямляется, и теперь Алекто еще ближе, и при каждом движении ее грудь касается его груди, а бедра под его рукой то расслабляются, то напрягаются, когда она качается вверх.
Не многого ожидая от нее сегодня - ко всему сначала нужно привыкнуть - Долохов не дает себе воли, но даже и ее движений хватает, чтобы ему в и самом деле было хорошо.
- Мне очень хорошо, - повторяет он, потому что ей, кажется, нравится это слышать, - и когда вы привыкнете, через несколько дней, нам обоим будет еще лучше - совсем скоро...
Ему, наверное, даже быстрее - но Антонин не особенно заинтересован в том, чтобы вываливать на Алекто сегодня всю сопутствующую информацию, включая способы контрацепции, а потому он тщательно контролирует скорость, с которой она поднимается и опускается на нем, гладит ее по животу, опускает пальцы ниже, поглаживает лобок, мягкую теплую влажность под ним, не доходя до самого себя, сбивая ее с ритма, заставляя дышать громче, забыть о том неудобстве, которое он, должно быть, ей все еще доставляет внутри.

[nick]Antonin Dolohov[/nick][status]Незваный гость[/status][icon]http://s9.uploads.ru/D36sU.jpg[/icon]
Ее тело отвечает ему - подготовка стоит того, и то, что он не стал торопиться ни в отеле, ни сейчас, оборачивается победой, славной, сладкой победой, о которой не принято говорить, которую не принято выставлять напоказ, но которая сделала бы честь любому в свете Бухареста.
Алекто приникает к нему, почти падает, обхватывая его еще плотнее, и ее горячий, пылающий лоб задевает ему плечо, а дыхание срывается в всхлип, гортанный, влажный, как и она сама.
Возбуждающий, как и она сама.
И когда она обмякает, замирает, горячая, неожиданно тяжелая сейчас, горячо пульсирующая вокруг него, Антонину не удается и впредь сохранять равновесие - оргазм приходит вслед за ее последним движением, под ее запинающуюся речь.
Он отпускает ее бедра, за которые держал, теперь в самом деле удерживая, откидывает голову на спинку лавки, ощущая на себе, вокруг себя ее приятную тяжесть, расслабленность тела, ожидание ответа.
Идеальна. Она идеальна.
Хорошо, что он не стал ждать дальше. Хорошо, что выбрал ее - пусть даже в ней еще уцелели эти смешные романтические порывы, ему это только на руку.
- Да, - лениво отвечает Долохов полускрытой за ветвями луне. - Все по-настоящему. Вы женщина, Алекто. Моя женщина.
Он никогда не лжет - и не говорит, что и он ее. Не говорит ни о любви, ни о том, что они поженятся летом, в свадебный сезон.
Во-первых, он не сможет принадлежать ей полностью, это просто не в его привычках. Во-вторых, он не из тех, кто женится.
То, что он ей даст, куда больше и куда важнее.

Ссаживая Алекто с себя, он не торопится ставить ее на ноги, баюкает на руках, как ребенка, находит ее лицо, пылающие щеки, припухшие сухие губы.
- Это не все, что я вам покажу, далеко не все. И даже не самое важное, не самое лучшее. Вы просили меня о смысле, о цели - и вы получите и цель, и смысл. И средства, моя милая. Вы созданы для меня, я давно искал вас - и теперь нашел, и теперь вы моя, моя девочка, моя женщина, и я научу вас, как стать той, кем вам суждено быть, - между поцелуями говорит Антонин, прогоняя из оранжереи даже намек на запоздалое раскаяние или ужас от содеянного, если вдруг такое случится. Едва слышная здесь музыка, до сих пор заглушаемая их громким дыханием, кажется не лишней, но приятным фоном, заставляющим вспомнить, что есть что-то кроме оранжереи - другой мир, в который им надлежит возвратиться. В который надлежит возвратиться Алекто, раз уж Антонин собирается откланяться по-английски, неузнанным, как и появился в доме Кэрроу.
- Нам пора, моя милая, гости или родня могут вас хватиться.
Ему куда быстрее привести себя в порядок, и поэтому он, закончив с собой, занимается ею - обтирает платком, заново причесывает, собирая чарами заколки, разглаживает платье.
- Несколько дней избегайте прогулок верхом, дискомфорт быстро пройдет, - по-деловому советует он, расправляя на ее ногах чулки, разбираясь с застежками, свисающими с пояса, и ласково гладит полоску голой кожи над резинкой. - В следующий раз надевайте в другом порядке - сперва пояс и чулки, а только затем белье. Я объясню вам, в чем удобство, позже.